Кто не знал (я не знала...) Каменский слову «самолет» придал современное значение. ОКАК. Я не ожидала. Футуристы полны неожиданностей, хотя я знала о их любви к неологизмам
«Поэт и авиатор Василий Каменский придал слову «самолёт» новый смысл, связанный с тематикой авиации и воздухоплавания.
Для Каменского «самолёты» (так он первым стал именовать аэропланы) были не просто машинами, позволяющими передвигаться по воздуху. Поэт видел в покорении неба особый знак для человечества, с которым связывал грядущее преображение и улучшение жизни людей»
«Поэт и авиатор Василий Каменский придал слову «самолёт» новый смысл, связанный с тематикой авиации и воздухоплавания.
Для Каменского «самолёты» (так он первым стал именовать аэропланы) были не просто машинами, позволяющими передвигаться по воздуху. Поэт видел в покорении неба особый знак для человечества, с которым связывал грядущее преображение и улучшение жизни людей»
Кардиналист вещает
«Ты спал, прижав к подушке щеку, Спал, — со всех ног, со всех лодыг Врезаясь вновь и вновь с наскоку В разряд преданий молодых. Ты в них врезался тем заметней, Что их одним прыжком достиг. Твой выстрел был подобен Этне В предгорьи трусов и трусих.»…
Моё огромное упущение! Я лишь сейчас обнаружила полный, не кастрированный текст «Смерть поэта». Эту зарисовку стоило закончить урезанными строчками:
Друзья же изощрялись в спорах,
Забыв, что рядом — жизнь и я.
Друзья же изощрялись в спорах,
Забыв, что рядом — жизнь и я.
Не верили, — считали, — бредни,
Но узнавали: от двоих,
Троих, от всех. Равнялись в строку
Остановившегося срока
Дома чиновниц и купчих,
Дворы, деревья, и на них
Грачи, в чаду от солнцепека
Разгоряченно на грачих
Кричавшие, чтоб дуры впредь не
Совались в грех.
И как намедни
Был день. Как час назад. Как миг
Назад. Соседний двор, соседний
Забор, деревья, шум грачих.
Лишь был на лицах влажный сдвиг,
Как в складках порванного бредня.
Был день, безвредный день, безвредней
Десятка прежних дней твоих.
Толпились, выстроясь в передней,
Как выстрел выстроил бы их.
Как, сплющив, выплеснул из стока б
Лещей и щуку минный вспых
Шутих, заложенных в осоку,
Как вздох пластов нехолостых.
Ты спал, постлав постель на сплетне,
Спал и, оттрепетав, был тих, —
Красивый, двадцатидвухлетний,
Как предсказал твой тетраптих.
Ты спал, прижав к подушке щеку,
Спал, — со всех ног, со всех лодыг
Врезаясь вновь и вновь с наскоку
В разряд преданий молодых.
Ты в них врезался тем заметней,
Что их одним прыжком достиг.
Твой выстрел был подобен Этне
В предгорьи трусов и трусих.
Друзья же изощрялись в спорах,
Забыв, что рядом — жизнь и я.
Ну что ж еще? Что ты припер их
К стене, и стер с земли, и страх
Твой порох выдает за прах?
Но мрази только он и дорог.
На то и рассуждений ворох,
Чтоб не бежала закрая
Большого случая струя,
Чрезмерно скорая для хворых.
Так пошлость свертывает в творог
Седые сливки бытия.
1930. Б.Л. Пастернак. Полный текст «Смерть поэта» на смерть Маяковского В.В.
Но узнавали: от двоих,
Троих, от всех. Равнялись в строку
Остановившегося срока
Дома чиновниц и купчих,
Дворы, деревья, и на них
Грачи, в чаду от солнцепека
Разгоряченно на грачих
Кричавшие, чтоб дуры впредь не
Совались в грех.
И как намедни
Был день. Как час назад. Как миг
Назад. Соседний двор, соседний
Забор, деревья, шум грачих.
Лишь был на лицах влажный сдвиг,
Как в складках порванного бредня.
Был день, безвредный день, безвредней
Десятка прежних дней твоих.
Толпились, выстроясь в передней,
Как выстрел выстроил бы их.
Как, сплющив, выплеснул из стока б
Лещей и щуку минный вспых
Шутих, заложенных в осоку,
Как вздох пластов нехолостых.
Ты спал, постлав постель на сплетне,
Спал и, оттрепетав, был тих, —
Красивый, двадцатидвухлетний,
Как предсказал твой тетраптих.
Ты спал, прижав к подушке щеку,
Спал, — со всех ног, со всех лодыг
Врезаясь вновь и вновь с наскоку
В разряд преданий молодых.
Ты в них врезался тем заметней,
Что их одним прыжком достиг.
Твой выстрел был подобен Этне
В предгорьи трусов и трусих.
Друзья же изощрялись в спорах,
Забыв, что рядом — жизнь и я.
Ну что ж еще? Что ты припер их
К стене, и стер с земли, и страх
Твой порох выдает за прах?
Но мрази только он и дорог.
На то и рассуждений ворох,
Чтоб не бежала закрая
Большого случая струя,
Чрезмерно скорая для хворых.
Так пошлость свертывает в творог
Седые сливки бытия.
1930. Б.Л. Пастернак. Полный текст «Смерть поэта» на смерть Маяковского В.В.
ИЗ НАПИСАННОГОПоследний раз Боря виделся с Маяковским в конце декабря.
Почему-то эта мысль вертелась в голове раз за разом, а взгляд то и дело падал на старую, потрепанную тетрадку года эдак 1922. Там, едва разборчиво, на одной из страниц были отрывки и наброски, зачеркнутые в абсолютно разных местах. Пастернаку не надо было вчитываться, чтобы вспомнить, что он тогда сочинял.
«Вы заняты нашим балансом,
Трагедией ВСНХ,
Вы, певший Летучим голландцем
Над краем любого стиха.
Холщовая буря палаток
Раздулась гудящей Двиной
Движений, когда вы, крылатый,
Возникли борт о борт со мной.
И вы с прописями о нефти?
Теряясь и оторопев,
Я думаю о терапевте,
Который вернул бы вам гнев.»
Эти три четверостишия впились в разум иглой и никак не желали его покидать. Они были адресованы Маяковскому. Маяковскому, на одном из экземпляров «Сестра моя жизнь». Потом Пастернак ещё приписал последнее четверостишие:
«Я знаю, ваш путь неподделен,
Но как вас могло занести
Под своды таких богаделен
На искреннем вашем пути?»
ЛЕФ претил Боре. Ужасно претил. Он пытался оттолкнуть от себя всё это общество, притягиваемое Володей, обособиться от него, сказать, что с этим буйным, грубым, показательно советским объединением не имеет никакой связи...и вместе с тем старательно пытался усидеть на двух стульях, отчаянно желал не оттолкнуть от себя Маяковского.
«Я еще раз сегодня с полнейшим дружелюбием буду находить у нас в редакции пути для уговора Вас» — говорил ему Володя. А Пастернак всё отнекивался, мол, бесполезно отговаривать.
Ну, действительно оказалось бесполезно.
В ЛЕФе – пускай Боре глубоко плевать на это – его искренне не любят, чуть ли не презирают. Хотя он, конечно, знает, что полемики с ним не хотят, оттого и не опубликовали то письмо, предназначенное для Редакционного коллектива. Единственное, что удручало и заставляло сейчас в очередной раз открывать и закрывать потрепанную тетрадку – это Володя. Потому что он – дурак! Не иначе, как дурак! – принял, видать, то письмо трехлетней давности на свой счёт. Или что в противном случае такое делается? В другой тетради, более новой, ещё незаконченной, лежащей рядом, обнаружился замаранный лист. Страницы хрустели, когда Пастернак их переворачивал. За окном шумели пьяницы, гуляки и возвращающиеся с работы трудяги. На замаранном листе виднелся текст, адресованный...ну, ясное дело, кому. Причем со строгой пометкой: «лично», пускай и на общий адрес – Боря помнил, что отправлял его на общий адрес ЛЕФа.
«4. [IV]. 28.
Наш разговор не был обиден ни для Вас, ни для меня, но он удручающе бесплоден в жизни, которая нас не балует ни временем, ни безграничностью средств. Печально. Вы все время делаете одну ошибку (и ее за Вами повторяет Асеев), когда думаете, что мой выход — переход и я кого-то кому-то предпочел. Точно это я выбирал и выбираю. А Вы не выбрали? Разве Вы молча не сказали мне всем этим годом (но как Вы это поймете?!), что в отношении родства, близости, перекрестно-молчаливого знанья трудных, громадных, невеселых вещей, связанных с этим убийственно нелепым и редким нашим делом, Ваше общество, которое я покинул и знаю не хуже Вас, для Вас ближе, живее, нервно-убедительнее меня?
— Может быть, я виноват перед Вами своими границами, нехваткой воли. Может быть, зная, кто Вы, как это знаю я, я должен был бы горячее и деятельнее любить Вас и освободить против Вашей воли от этой призрачной и полуобморочной роли вождя несуществующего отряда на приснившейся позиции. —
Я сделал эту попытку заговорить с Вами потому, что все эти дни думал о Вас. Зачем Вы выдумали, что летнее письмо я писал Вам? Вам? Вы его держите у себя, как получатель? И я Вам поверю? Нет, простите меня, Вы сами давно доказали мне, что с адресатами не произошло недоразуменья. Если бы Вы хоть минуту считали, что оно обращено к Вам, Вы бы его _н_а_п_е_ч_а_т_а_л_и, как я об этом просил.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
_В_ы_ _б_ы_ _э_т_о_ _с_д_е_л_а_л_и_ _и_з_ _г_о_р_д_о_с_т_и. Но Вы прекрасно знаете, что это не Вы его скрыли и о нем умолчали, как и получали его не Вы.
Все это бред, дурной сон, абракадабра. Подождем еще год.
— И потом, как Вам нравится толкованье, которое дается у Вас моему шагу? Выгода, соперничество, использованье конъюнктуры и пр. И у Вас уши не вянут от этого вздора? При том как похоже на меня, не правда ли? Ведь у Вас люди с общественной жилкой, бывают на собраниях, в театрах, издательствах и на диспутах. Много ли они меня там видели? Покидая Леф, я расстался с _п_о_с_л_е_д_н_и_м_ из этих бесполезных объединений не затем, чтобы начать весь ряд сначала. И Вы пока стараетесь этого не понять.
Б. П.»
Захотелось вырвать этот лист. Он был весь перечеркнут, неприспособлен к отправке (оттого и остался в тетради, а к Маяковскому в тот день уехал чистовой вариант, переписанный). А в конце виднелась клякса чернил. Соперничество! Господь с ними, с этими ЛЕФовцами! Соперничество! У Маяковского и у Пастернака! Идиоты, ей-Богу, идиоты.
Боря тогда раздражался переписывать это письмо. Оно не требовало чистоты, не требовало прилизанности. Это – нерв, правда. Правда, от которой режет глаза, а Володя это игнорирует. Только закончив его Пастернак тогда обратил внимание, что обращался к Маяковскому на «Вы», чего давно уж между ними не было. Он и сейчас, увидев, удивился, как в первый раз.
Володя считал, что это Боря чего-то там не понимает. Именно это он и пробурчал ему в спину 31 декабря 1929 года, когда Пастернак ушел, не в силах достучаться после очередного спора, перешедшего в ссору, развернулся, чтобы уйти. Но это Маяковский не понимал. Совершенно не понимал, что друг не ему бросал вызов, не его оскорблял и даже не этих дураков-ЛЕФовцев! Нет, совсем нет! Боря желал быть вне политики, порвать с ней. Но Володя этого не хотел понять, вот и всё. Не хотел, приводя раз за разом их к этой глупой ссоре.
В груди что-то болезненно сжалось, когда Пастернак разом закрыл обе тетради. Их непреодолимо захотелось сжечь. Как будто бы вскоре случиться нечто непоправимое. И нет, непоправимым не был скорый развод Бори – не сошлись они с Женей в быту, что уж делать. Главное, чтоб сын их, Женечка, в честь матери названный, пережил развод нормально. Совсем нет. Непоправимым было нечто другое, нечто более страшное и горестное. Как будто не на него, Пастернака, надвигался ужас, а на кого-то другого, на кого-то близкого. Но почему-то этого ужаса Боря заметить не мог, усмотреть, разглядеть в происходящем. И это пугало. Вот если не рассмотрит, не увидит – что же случиться? А вдруг то, чего не восполнить и не вернуть? Страшно.
На дворе было 2 апреля 1930 года. Пастернак ещё раз взглянул на календарь. Интересно, а это неизвестно-непоправимое можно ли исправить, пока оно не случилось?
Все это бред, дурной сон, абракадабра. Подождем еще год.
— И потом, как Вам нравится толкованье, которое дается у Вас моему шагу? Выгода, соперничество, использованье конъюнктуры и пр. И у Вас уши не вянут от этого вздора? При том как похоже на меня, не правда ли? Ведь у Вас люди с общественной жилкой, бывают на собраниях, в театрах, издательствах и на диспутах. Много ли они меня там видели? Покидая Леф, я расстался с _п_о_с_л_е_д_н_и_м_ из этих бесполезных объединений не затем, чтобы начать весь ряд сначала. И Вы пока стараетесь этого не понять.
Б. П.»
Захотелось вырвать этот лист. Он был весь перечеркнут, неприспособлен к отправке (оттого и остался в тетради, а к Маяковскому в тот день уехал чистовой вариант, переписанный). А в конце виднелась клякса чернил. Соперничество! Господь с ними, с этими ЛЕФовцами! Соперничество! У Маяковского и у Пастернака! Идиоты, ей-Богу, идиоты.
Боря тогда раздражался переписывать это письмо. Оно не требовало чистоты, не требовало прилизанности. Это – нерв, правда. Правда, от которой режет глаза, а Володя это игнорирует. Только закончив его Пастернак тогда обратил внимание, что обращался к Маяковскому на «Вы», чего давно уж между ними не было. Он и сейчас, увидев, удивился, как в первый раз.
Володя считал, что это Боря чего-то там не понимает. Именно это он и пробурчал ему в спину 31 декабря 1929 года, когда Пастернак ушел, не в силах достучаться после очередного спора, перешедшего в ссору, развернулся, чтобы уйти. Но это Маяковский не понимал. Совершенно не понимал, что друг не ему бросал вызов, не его оскорблял и даже не этих дураков-ЛЕФовцев! Нет, совсем нет! Боря желал быть вне политики, порвать с ней. Но Володя этого не хотел понять, вот и всё. Не хотел, приводя раз за разом их к этой глупой ссоре.
В груди что-то болезненно сжалось, когда Пастернак разом закрыл обе тетради. Их непреодолимо захотелось сжечь. Как будто бы вскоре случиться нечто непоправимое. И нет, непоправимым не был скорый развод Бори – не сошлись они с Женей в быту, что уж делать. Главное, чтоб сын их, Женечка, в честь матери названный, пережил развод нормально. Совсем нет. Непоправимым было нечто другое, нечто более страшное и горестное. Как будто не на него, Пастернака, надвигался ужас, а на кого-то другого, на кого-то близкого. Но почему-то этого ужаса Боря заметить не мог, усмотреть, разглядеть в происходящем. И это пугало. Вот если не рассмотрит, не увидит – что же случиться? А вдруг то, чего не восполнить и не вернуть? Страшно.
На дворе было 2 апреля 1930 года. Пастернак ещё раз взглянул на календарь. Интересно, а это неизвестно-непоправимое можно ли исправить, пока оно не случилось?
🔥2
Кардиналист вещает
_В_ы_ _б_ы_ _э_т_о_ _с_д_е_л_а_л_и_ _и_з_ _г_о_р_д_о_с_т_и. Но Вы прекрасно знаете, что это не Вы его скрыли и о нем умолчали, как и получали его не Вы. Все это бред, дурной сон, абракадабра. Подождем еще год. — И потом, как Вам нравится толкованье, которое…
Мне не нужен сон. Мне нужны ответы. А точнее – как можно больше информации по взаимоотношениям Пастернака и Маяковского
😱1
Кардиналист вещает
Мне не нужен сон. Мне нужны ответы. А точнее – как можно больше информации по взаимоотношениям Пастернака и Маяковского
А возможно, виной всему сбитый режим
🤯2
ИЗ НАПИСАННОГООн не воскресал. Он был просто человеком. Тем, кого я всё это время в нем и видел. Подобная мысль доводила до озлобленного исступления. Я доказал свою правоту, но я ни за что и никогда не прощу себе перейденной черты. Я просто желал показать им правду. Я не желал губить чью-либо жизнь. Но я сгубил. И если Рим когда-нибудь падёт, то пусть знает, что то — не Божий промысел. Оттого, что Бога никакого и нет. Оттого, что там, наверху, небо и, возможно, что-то за ним, но не более того. Оттого, что если бы Бог был, то он бы не дал закончиться истории Иегошуа — человека в сущности своей невинного и безобидного – так. Он умер на кресте, как сотни или тысячи умерли до него, и как умрут ещё многие после. Я ненавидел эту глупость. Глупость, бывшую нашим настоящим. Так что я просто решил идти дальше, будто меня и не было. И пускай спустя время меня запишут в «злодеи» этой истории . Мне до самых тонких струн моей метафорической души наплевать. Я — не злодей. Я — человек. К слову, Иегошуа тоже был человеком. Умер и жил как ничем не отличающийся от нас. Так что никакой он не сын Божий. А я никакая не подчиняющаяся Дьяволу человеческая оболочка. Чтобы потом не сказали, мы просто люди. Я знаю, что потом они все солгут, потому что им жалко его. Потому что им обидно за их бессмысленное существование. Потому что им нужно найти причины для этой несправедливости. А мне всё равно. Теперь всё равно. Я трусливо сбежал от ответственности. Я тоже умер, как человек. Слабый, сдавшийся, но человек. Он был сильным. Но всё таким же смертным.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥3
Какой-то набросок месячной давности, начатый вообще без минимальной задумки. Мне нельзя тексты с оригинальными персонажами без задумки писать. А то выходит три строчки и всё, сдулась. Чё к чему, какая революция, какие художники, какие футуристы. Хотела рассказать про ярлыки и обязательную роль и статус в обществе, а в итоге так и не продолжила. Хотя начало мне нравится, неплохо в принципе. Могло выйти нечто сносное. Но увы, будет пылиться, наверное. Короче, 1923 год, Петроград, после «Философского парохода»
Власть и свобода — вера, которая сильнее Бога.
По крайней мере в этом был убежден Алексей. Алексей, к слову, был революционером. Точнее, не так: его привыкли приписывать к революционерам, хотя сам он никогда не выходил ни на одну демонстрацию и ни разу не кричал лозунгов.
Просто Алексей не уехал из России, остался, однако жил неплохо, если измерять относительно понятия «паршиво». Этого было достаточно, чтобы заклемить.
О, а ещё Алексей – художник. Футуристичный художник. Его несколько раз «пра» дед тоже был художник. И тот, кому Алексей станет дважды «пра» будет художником. В общем, "династия" раз через раз двигалась в едином направлении. Не то, чтоб удачном и прибыльном, но достаточном, чтобы переживать каждое потрясение, что ждёт государство.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥2❤1
Марш отбивает. Сильней и сильней. Красные флаги марают снега комья. Холодно-холодно. Мало в них черт человеческих нынче осталось.
Впрочем, человек (наш, не наш — разницы нет) – всё та же боль, всё тот же огонь. Ты глупо всё думаешь, что не всерьез жизни поставили они новой вере. Власть и свобода — вера сильнее Бога...
—Да Бог был той же властью, — фыркнул юноша, мотая косматой головой. — вот чем священник, диктующий другим, как жить, отличается от нас счас, товарищи? Духовностью своей? Ну, совсем бред!
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥2
На земле, холодной и скупой в мертвые дни года, лежало тело. Одинокое, пустое в лице, в белом одеянии. В глазах – синих и оттого пронзительных – сверкали отблески утренних звёзд зимы. Лишь обвиненный – не людьми, но жизнью, – мог так лежать, как это тело, истратившее человеческие черты. За краем вечности, отданной на вопросы и ответы, лишь зеркало показывало истину. Лежащее зеркало не любило, когда было человеком. В зеркале всегда всё такое ясное, честное, что у любого малодушного болит сердце.
По крайней мере, так смел рассудить шагающий по пустынной земле. Гордо стоял он над телом, возвышался, как живой способен возвышаться над мертвым. Он не плакал, но и не усмехался. Лишь глядел. Долго, заинтриговано. Словно сакральное было в том теле.
Вокруг пусто – ни облачка пара изо рта. Людей нет. Живой проводит по лицу тела пальцем, ведя багровую полосу.
— Холодно. В будущем очень холодно, — уверенно констатирует он. Пустая железная дорога молчит. — да, согласен, — кивает. Живой бледен, почти бел. На нем солнечная рубашка и темнее ворона брюки. Конечно, ему холодно. В такой-то одежде.
Он смотрит вверх. На небе, прежде сером, вместо рассвета внезапно видна словно дневная синева. Живой на что-то кивает. Ветер свистит тихо, опуская и повышая тон. До ре ми. До ре ми. До.
Причудливо извиваются в воздухе хлопья.
Живой остаётся там навсегда. В нескольких шагах от тела. Лицо смазывается.
Красный меркнет. Жёлтый и черный тоже.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥4
Неважно, сколько пройдет лет. Я это вот «рАзыскные» никогда не смогу нормально принять. Хотя у этого слова занятная история
🔥1🤩1
Я считаю, что это – верх поэтичности и при этом емкого описания, полного смысла. Бастрыкин – гений нашего времени, я убеждена
Обеспечение глубины исследования вовсе не означает его беспредельности, а оперативность осмотра отнюдь не тождественна беглости и верхоглядству.
Обеспечение глубины исследования вовсе не означает его беспредельности, а оперативность осмотра отнюдь не тождественна беглости и верхоглядству.
🔥2
Топ внезапных желаний: хочу вживую послушать лекцию Бастрыкина. Потому что на записи это излишне прекрасно🫦 лучшие три с половиной часа в моей жизни – это лекция Бастрыкина про исторические предпосылки, попытки и обоснования процессуальной независимости следователей
🔥2
Шел третий час лекции Бастрыкина для студентов СПбГУ. Уже полчаса это не лекция о следствии и необходимости его независимости, а размышления на тему, почему и как зажралась прокуратура. Главные хейтеры прокуратуры – бывшие прокурорские следователи
🔥2
Эта имба мне пришла. И да, тут есть исправления Жоны по опечаткам и...подпись? Если это её подпись, то я чувствую в ней родственную, курицелапую душу
🔥2💘2😁1
А.Л.Ш<тиху>
Παρθενία, παρθενία,
ποί με λίποιϛ οίχη
Σαπφω¹
Это стихотворение Б.Л.Пастернака посвящено отношениям его возлюбленной Елены Виноград с её кузеном А.Л.Штихом. Судьбой Лены также вдохновлено произведение «Детство Люверс», а сборник «Сестра моя – жизнь» полностью посвящен именно ей.Наша гроза
Гроза, как жрец, сожгла сирень
И дымом жертвенным застлала
Глаза и тучи. Расправляй
Губами вывих муравья.
Звон ведер сшиблен набекрень.
О, что за жадность: неба мало?!
В канаве бьется сто сердец.
Гроза сожгла сирень, как жрец.
В эмали – луг. Его лазурь,
Когда бы зябли, – соскоблили.
Но даже зяблик не спешит
Стряхнуть алмазный хмель с души.
У клок пьют еще грозу
Из сладких шапок изобилья,
И клевер бурен и багров
В бордовых брызгах маляров.
К малине липнут комары.
Однако ж хобот малярийный,
Как раз сюда вот, изувер,
Где роскошь лета розовей?!
Сквозь блузу заронить нарыв
И сняться красной балериной?
Всадить стрекало озорства,
Где кровь как мокрая листва?!
О, верь игре моей, и верь
Гремящей вслед тебе мигрени!
Так гневу дня судьба гореть
Дичком в черешенной коре.
Поверила? Теперь, теперь
Приблизь лицо, и, в озареньи
Святого лета твоего,
Раздую я в пожар его!
Я от тебя не утаю:
Ты прячешь губы в снег жасмина,
Я чую на моих тот снег,
Он тает на моих во сне.
Куда мне радость деть мою?
В стихи, в графленую осьмину?
У них растрескались уста
От ядов писчего листа.
Они, с алфавитом в борьбе,
Горят румянцем на тебе.
Лена уже в 1913 году (она 1899 года рождения. Ей тогда было 14 лет) состояла в физических отношениях с Шурой Штихом (ему было 20 лет, он ровесник Б.Л.Пастернака 1890 года рождения). C течением лет эта связь стала для них обоих тягостным и с каждым годом все более мучительным страданием. На этом фоне гибель Сергея Листопада – возлюбленного Виноград – на фронте ПМВ, которую Лена тяжело переживала до конца своей жизни, была глубокой душевной катастрофой. Она горячо полюбила его, мечтала выйти за него замуж и избавиться от тяжелых отношений со Штихом. Виноград в дружеских письмах пишет о грани отчаяния, когда смерть становится безразличной и даже желательной. Пастернак просил ее не жертвовать своим будущим ради человека, которого она не любит. Он видел в ее поведении «недостаток душевной зрелости и самостоятельности».
Фамилия Штих, если перевести ее с немецкого, означает «укол», слова «стрекало озорства» и комариный «хобот» дают понимание того, как Пастернак воспринимал связь Штиха и Лены.
Сам Борис в 1917 году тоже стал испытывать к ней чувства спустя семь лет знакомства, но между ними ничего не было, кроме дружбы. В 1987 году Виноград в письме к Е.В.Пастернак (жена Евгения Борисовича Пастернака, старшего сына Бориса Пастернака) вспоминала о своем первом приходе к Пастернаку в комнатушку в Лебяжьем переулке: «…я как-то особенно запомнила этот эпизод, помню даже, в каком была платье. Я подошла к двери, собиралась выйти, но он держал дверь и улыбался, так сблизились чуб и челка. А “ты вырывалась” сказано слишком сильно, ведь Б.Л. по сути своей был не способен на малейшее насилие, даже на такое, чтобы обнять девушку, если она этого не хотела. Я просто сказала с укоризной “Боря” и дверь тут же открылась… Этот эпизод мог быть весной 1917 г.».
В этом письме она упоминает стихотворение Пастернака:
Из суеверья
Коробка с красным померанцем —
Моя каморка.
О, не об номера ж мараться
По гроб, до морга!
Я поселился здесь вторично
Из суеверья.
Обоев цвет, как дуб, коричнев
И — пенье двери.
Из рук не выпускал защелки.
Ты вырывалась.
И чуб касался чудной челки
И губы — фиалок.
О неженка, во имя прежних
И в этот раз твой
Наряд щебечет, как подснежник
Апрелю: «Здравствуй!»
Грех думать — ты не из весталок:
Вошла со стулом,
Как с полки, жизнь мою достала
И пыль обдула.
Леночка Виноград в конечном счёте счастливо вышла замуж за владельца мануфактуры Дороднова и прожила до 1987 года. Она стала символом женской судьбы начала XX века в творчестве Б.Л. Пастернака.
___
❤1🔥1😱1💔1💘1
Щас перечитала в очередной раз эти два стиха. И всё-таки, какая же мерзость описывается в «Наша гроза»:
Я всё ещё напоминаю, девочке было ТРИНАДЦАТЬ. А в свои 17-19 она несколько раз в письмах упоминала, что ей делать в этой жизни нечего. Я даже представить себе не могу, в каком ахере откровенном находился Пастернак, читая их. Ещё больше не могу представить, каково было самой Лене.
К малине липнут комары.
Однако ж хобот малярийный,
Как раз сюда вот, изувер,
Где роскошь лета розовей?!
Сквозь блузу заронить нарыв
И сняться красной балериной?
Всадить стрекало озорства,
Где кровь как мокрая листва?!
Я всё ещё напоминаю, девочке было ТРИНАДЦАТЬ. А в свои 17-19 она несколько раз в письмах упоминала, что ей делать в этой жизни нечего. Я даже представить себе не могу, в каком ахере откровенном находился Пастернак, читая их. Ещё больше не могу представить, каково было самой Лене.
«Вы говорите, что я не люблю Шуры, пусть так. Значит я могла бы полюбить другого? Нет, потому что любовь — это счастье, нет, потому что счастье — это возвращенье к обыденному; счастье не обладает той силой и той головокружительной высотой страдания, которые смогли бы захватить меня. Еще раз нет, потому что мы вдвоем, рука об руку, слишком близко подходили к смерти, иногда любя и желая ее, как избавительницу!
Вы приучили меня бояться каждого своего слова в письме, бояться, что оно не так будет Вами понято. Помните, ради Бога, что я всегда Вам добра желаю [«* пусть лучше себе, я не зверь» — знак сноски и помета Пастернака] и в моем письме не может быть для Вас ничего обидного.»
Письма Лены Виноград к Б.П. в 1918 году.
Вы приучили меня бояться каждого своего слова в письме, бояться, что оно не так будет Вами понято. Помните, ради Бога, что я всегда Вам добра желаю [«* пусть лучше себе, я не зверь» — знак сноски и помета Пастернака] и в моем письме не может быть для Вас ничего обидного.»
Письма Лены Виноград к Б.П. в 1918 году.
🤔1