Эта имба мне пришла. И да, тут есть исправления Жоны по опечаткам и...подпись? Если это её подпись, то я чувствую в ней родственную, курицелапую душу
🔥2💘2😁1
А.Л.Ш<тиху>
Παρθενία, παρθενία,
ποί με λίποιϛ οίχη
Σαπφω¹
Это стихотворение Б.Л.Пастернака посвящено отношениям его возлюбленной Елены Виноград с её кузеном А.Л.Штихом. Судьбой Лены также вдохновлено произведение «Детство Люверс», а сборник «Сестра моя – жизнь» полностью посвящен именно ей.Наша гроза
Гроза, как жрец, сожгла сирень
И дымом жертвенным застлала
Глаза и тучи. Расправляй
Губами вывих муравья.
Звон ведер сшиблен набекрень.
О, что за жадность: неба мало?!
В канаве бьется сто сердец.
Гроза сожгла сирень, как жрец.
В эмали – луг. Его лазурь,
Когда бы зябли, – соскоблили.
Но даже зяблик не спешит
Стряхнуть алмазный хмель с души.
У клок пьют еще грозу
Из сладких шапок изобилья,
И клевер бурен и багров
В бордовых брызгах маляров.
К малине липнут комары.
Однако ж хобот малярийный,
Как раз сюда вот, изувер,
Где роскошь лета розовей?!
Сквозь блузу заронить нарыв
И сняться красной балериной?
Всадить стрекало озорства,
Где кровь как мокрая листва?!
О, верь игре моей, и верь
Гремящей вслед тебе мигрени!
Так гневу дня судьба гореть
Дичком в черешенной коре.
Поверила? Теперь, теперь
Приблизь лицо, и, в озареньи
Святого лета твоего,
Раздую я в пожар его!
Я от тебя не утаю:
Ты прячешь губы в снег жасмина,
Я чую на моих тот снег,
Он тает на моих во сне.
Куда мне радость деть мою?
В стихи, в графленую осьмину?
У них растрескались уста
От ядов писчего листа.
Они, с алфавитом в борьбе,
Горят румянцем на тебе.
Лена уже в 1913 году (она 1899 года рождения. Ей тогда было 14 лет) состояла в физических отношениях с Шурой Штихом (ему было 20 лет, он ровесник Б.Л.Пастернака 1890 года рождения). C течением лет эта связь стала для них обоих тягостным и с каждым годом все более мучительным страданием. На этом фоне гибель Сергея Листопада – возлюбленного Виноград – на фронте ПМВ, которую Лена тяжело переживала до конца своей жизни, была глубокой душевной катастрофой. Она горячо полюбила его, мечтала выйти за него замуж и избавиться от тяжелых отношений со Штихом. Виноград в дружеских письмах пишет о грани отчаяния, когда смерть становится безразличной и даже желательной. Пастернак просил ее не жертвовать своим будущим ради человека, которого она не любит. Он видел в ее поведении «недостаток душевной зрелости и самостоятельности».
Фамилия Штих, если перевести ее с немецкого, означает «укол», слова «стрекало озорства» и комариный «хобот» дают понимание того, как Пастернак воспринимал связь Штиха и Лены.
Сам Борис в 1917 году тоже стал испытывать к ней чувства спустя семь лет знакомства, но между ними ничего не было, кроме дружбы. В 1987 году Виноград в письме к Е.В.Пастернак (жена Евгения Борисовича Пастернака, старшего сына Бориса Пастернака) вспоминала о своем первом приходе к Пастернаку в комнатушку в Лебяжьем переулке: «…я как-то особенно запомнила этот эпизод, помню даже, в каком была платье. Я подошла к двери, собиралась выйти, но он держал дверь и улыбался, так сблизились чуб и челка. А “ты вырывалась” сказано слишком сильно, ведь Б.Л. по сути своей был не способен на малейшее насилие, даже на такое, чтобы обнять девушку, если она этого не хотела. Я просто сказала с укоризной “Боря” и дверь тут же открылась… Этот эпизод мог быть весной 1917 г.».
В этом письме она упоминает стихотворение Пастернака:
Из суеверья
Коробка с красным померанцем —
Моя каморка.
О, не об номера ж мараться
По гроб, до морга!
Я поселился здесь вторично
Из суеверья.
Обоев цвет, как дуб, коричнев
И — пенье двери.
Из рук не выпускал защелки.
Ты вырывалась.
И чуб касался чудной челки
И губы — фиалок.
О неженка, во имя прежних
И в этот раз твой
Наряд щебечет, как подснежник
Апрелю: «Здравствуй!»
Грех думать — ты не из весталок:
Вошла со стулом,
Как с полки, жизнь мою достала
И пыль обдула.
Леночка Виноград в конечном счёте счастливо вышла замуж за владельца мануфактуры Дороднова и прожила до 1987 года. Она стала символом женской судьбы начала XX века в творчестве Б.Л. Пастернака.
___
❤1🔥1😱1💔1💘1
Щас перечитала в очередной раз эти два стиха. И всё-таки, какая же мерзость описывается в «Наша гроза»:
Я всё ещё напоминаю, девочке было ТРИНАДЦАТЬ. А в свои 17-19 она несколько раз в письмах упоминала, что ей делать в этой жизни нечего. Я даже представить себе не могу, в каком ахере откровенном находился Пастернак, читая их. Ещё больше не могу представить, каково было самой Лене.
К малине липнут комары.
Однако ж хобот малярийный,
Как раз сюда вот, изувер,
Где роскошь лета розовей?!
Сквозь блузу заронить нарыв
И сняться красной балериной?
Всадить стрекало озорства,
Где кровь как мокрая листва?!
Я всё ещё напоминаю, девочке было ТРИНАДЦАТЬ. А в свои 17-19 она несколько раз в письмах упоминала, что ей делать в этой жизни нечего. Я даже представить себе не могу, в каком ахере откровенном находился Пастернак, читая их. Ещё больше не могу представить, каково было самой Лене.
«Вы говорите, что я не люблю Шуры, пусть так. Значит я могла бы полюбить другого? Нет, потому что любовь — это счастье, нет, потому что счастье — это возвращенье к обыденному; счастье не обладает той силой и той головокружительной высотой страдания, которые смогли бы захватить меня. Еще раз нет, потому что мы вдвоем, рука об руку, слишком близко подходили к смерти, иногда любя и желая ее, как избавительницу!
Вы приучили меня бояться каждого своего слова в письме, бояться, что оно не так будет Вами понято. Помните, ради Бога, что я всегда Вам добра желаю [«* пусть лучше себе, я не зверь» — знак сноски и помета Пастернака] и в моем письме не может быть для Вас ничего обидного.»
Письма Лены Виноград к Б.П. в 1918 году.
Вы приучили меня бояться каждого своего слова в письме, бояться, что оно не так будет Вами понято. Помните, ради Бога, что я всегда Вам добра желаю [«* пусть лучше себе, я не зверь» — знак сноски и помета Пастернака] и в моем письме не может быть для Вас ничего обидного.»
Письма Лены Виноград к Б.П. в 1918 году.
🤔1
Письмо от 1917 года:
Эту девочку мне слишком жалко, я очень хочу этим поделиться. В выходные обязательно прочту «Детство Люверс», ибо это уже невозможно
Борису Леонидовичу Пастернак
Москва. Волхонка д. 14 кв. 9
<Почтовый штемпель: Балашов 31.8.17>.
29/VIII
Боря, милый, простите меня. Неправда, что у меня нет дружбы к Вам, неправда, что я о Вас не думаю. Если б Вы знали, как я Вас и всех люблю! Правда только то, что я не писала Вам. Вначале из-за одного Вашего письма: в нем было слово «молитва», и я не могла рассердиться; но лишь слишком больно было читать его. И не хотелось вспоминать о Вас. Но так было всего дня два. А потом — что я пережила за это время. Сколько я страдала. Я фактически не могла никому писать, потому что, когда берешься за перо, то глядишь в себя — о чем сейчас думаешь — а мне смотреть в себя было страшно, как смотреть в пропасть. Я сжала свое сердце — и главной моей задачей было держать его в этом сжатом состоянии — не дать ему вздохнуть или подумать. Это похоже на щель в плотине — ее держишь изо всех сил, потому что через нее может влиться море. А что также безгранично, как море, и ужаснее всего на свете, как отчаянье?
Я просила у Коли револьвер (он приезжал сюда) и если б он дал его мне, я была бы счастлива — меня не было бы на свете.
Я несправедливо отношусь к Вам — это верно. Мне моя боль кажется больнее Вашей — это несправедливо, но я чувствую, что я права. Вы неизмеримо выше меня. Когда Вы страдаете, с Вами страдает и природа. Она не покидает Вас, также как и Жизнь и Смысл, Бог. Для меня же Жизнь и Природа в это время не существуют. Они где-то далеко, молчат и мертвы.
Если можно — зайдите к маме — оказалось, что она любит меня, оказалось, что и я люблю ее. Только Вы с ней слишком разные — но ведь она страдает теперь, и я этому виной. Успокойте ее, если она станет говорить об этом с Вами, но ни слова о правде. Пусть в глазах ее мое будущее и мое решение с Шурой — легко, просто и радостно, помните это. Мое счастье — ее последняя надежда. Она никогда не узнает, что я себя на несчастье обрекла.
Эту девочку мне слишком жалко, я очень хочу этим поделиться. В выходные обязательно прочту «Детство Люверс», ибо это уже невозможно
🤨1
Я, кстати, ещё и оригинальные произведения пишу, какбэээ.
Набросок к первой главе романа «
«В мире — середина девяностых. В городе — передел криминальных сфер влияний. В районе — закрепляется новый авторитет. В ОВД — новый начальник СКМ. Люди всегда ненавидили перемены, но жизнь к ним всегда отчаянно стремилась. Даже здесь, в Сасово.
Городишка был...затхлый. Первое, что бросилось в глаза – шныряющий по улице нарик в предсмертном состоянии. Вторым же была стена дома, на которой не осталось живого места после перестрелки. Ещё, конечно, были дамочки, представлявшие древнейшую профессию, но на них не стоило обращать вообще никакого внимания — трудяги возвращались с работы. Видеман с сомнением оглядывал улицы, направляясь в сторону отдела. Это всё ещё самое далёкое от всех возможных бывших знакомых место, которое только могло быть. Так что он не жаловался. Ну, отчасти. Возможно, потому что и жаловаться-то было некому.
Он навёл определенные справки об этом месте. И ничего из узнанного не было чем-то, на что можно сказать: «да, отлично, иду служить сюда!». Однако всё было чем-то вроде: «да, отлично, это единственное место, куда никто не сунется и где можно будет начать новую, пускай и не идеальную, жизнь». Так что выбор был очевиден. И Авиагородок встречал утренним туманом нового главу СКМ.
Подстать району был и отдел: облезшая краска на стенах и тонкие кабинетные двери. Здесь не помешал бы ремонт. Видеман поздоровался с дежурным, осведомился у него, где кабинет начальства, прошел туда, представился по всей форме... и прочая скучная рутина, которую он, работая ещё в конторе, проделывал столько раз, сколько работал под прикрытием. И абсолютно каждый раз подобное было чертовски утомляюще. Становилось интереснее, когда в кабинет приглашали оперов. Видеман внимательно оглядел каждого в помещении, в том числе и рассуждающего о чем-то базовом в отношении сотрудников начальника. Все они были достаточно неосторожны в своей эмоциональности и жестах, в своей неусидчивости или, напротив, покорности, чтобы ему удалось сложить определенное мнение о каждом. Пока что с припиской «вероятно», конечно же. Антон Палыч Несвицкий – начальник ОВД «Авиагородок» – был до безумия въедливым и внимательным хреном, но в сарказме ему не доставало Чеховской тонкости. Родители явно прогадали с именем. Опера же...были, как на подбор: Андрей, Артем и Кирилл. У первого торчали из-под кофты часы «Omega»; у второго рубашка не скрыла ни одного засоса и ни одного следа красной помады на шее. В кармане этот товарищ покручивал колечко, периодически доставая и бросая на него взгляд. А третий вселял скупую надежду: на его лице отражался интеллект. Почти три всадника апокалипсиса... интересно, где четвертый?
—В Вашем подчинении будет находиться... — Антон Палыч тяжело вздохнул. — четыре оперуполномоченных. Четвертый – капитан Молчанов, он сейчас на выезде, — ага, вот теперь полный набор. Чудесно. Надо бы познакомиться и с этим Молчановым.
Стараясь избежать лишних разговоров с новыми коллегами, Видеман быстро ретировался из кабинета. И тут же затерялся в коридорах, в попытки найти свою дверь. В поисках он провел не более пяти минут, прежде чем столкнуться – вполне буквально, плечами – с молодым мужчиной. На вид тому было около тридцати; взгляд открытый, однако не лишенный ума; клетчатая рубашка и потёртые брюки завершали образ. Весь взъерошенный, с кровью на разбитых костяшках, он обернулся на Видемана с совершенно нечитаемым выражением лица.
—А Вы к кому, товарищ майор? — спросил парень.
—А я новый начальник СКМ – Федор Иванович Видеман, — усмехнулся Видеман. Глаза взъерошенного прищурились, сам он встал по стойке смирно, отдавая воинское приветствие.
Набросок к первой главе романа «
Груз не 200». Самое начало. Всё остальное вообще не отредактировано, это более-менее ещё. Кто в курсе прообраза места – тот в курсе. В реальности никакого там отдела милиции нет, но мне для сюжета надо, поэтому в романе будет. «В мире — середина девяностых. В городе — передел криминальных сфер влияний. В районе — закрепляется новый авторитет. В ОВД — новый начальник СКМ. Люди всегда ненавидили перемены, но жизнь к ним всегда отчаянно стремилась. Даже здесь, в Сасово.
Городишка был...затхлый. Первое, что бросилось в глаза – шныряющий по улице нарик в предсмертном состоянии. Вторым же была стена дома, на которой не осталось живого места после перестрелки. Ещё, конечно, были дамочки, представлявшие древнейшую профессию, но на них не стоило обращать вообще никакого внимания — трудяги возвращались с работы. Видеман с сомнением оглядывал улицы, направляясь в сторону отдела. Это всё ещё самое далёкое от всех возможных бывших знакомых место, которое только могло быть. Так что он не жаловался. Ну, отчасти. Возможно, потому что и жаловаться-то было некому.
Он навёл определенные справки об этом месте. И ничего из узнанного не было чем-то, на что можно сказать: «да, отлично, иду служить сюда!». Однако всё было чем-то вроде: «да, отлично, это единственное место, куда никто не сунется и где можно будет начать новую, пускай и не идеальную, жизнь». Так что выбор был очевиден. И Авиагородок встречал утренним туманом нового главу СКМ.
Подстать району был и отдел: облезшая краска на стенах и тонкие кабинетные двери. Здесь не помешал бы ремонт. Видеман поздоровался с дежурным, осведомился у него, где кабинет начальства, прошел туда, представился по всей форме... и прочая скучная рутина, которую он, работая ещё в конторе, проделывал столько раз, сколько работал под прикрытием. И абсолютно каждый раз подобное было чертовски утомляюще. Становилось интереснее, когда в кабинет приглашали оперов. Видеман внимательно оглядел каждого в помещении, в том числе и рассуждающего о чем-то базовом в отношении сотрудников начальника. Все они были достаточно неосторожны в своей эмоциональности и жестах, в своей неусидчивости или, напротив, покорности, чтобы ему удалось сложить определенное мнение о каждом. Пока что с припиской «вероятно», конечно же. Антон Палыч Несвицкий – начальник ОВД «Авиагородок» – был до безумия въедливым и внимательным хреном, но в сарказме ему не доставало Чеховской тонкости. Родители явно прогадали с именем. Опера же...были, как на подбор: Андрей, Артем и Кирилл. У первого торчали из-под кофты часы «Omega»; у второго рубашка не скрыла ни одного засоса и ни одного следа красной помады на шее. В кармане этот товарищ покручивал колечко, периодически доставая и бросая на него взгляд. А третий вселял скупую надежду: на его лице отражался интеллект. Почти три всадника апокалипсиса... интересно, где четвертый?
—В Вашем подчинении будет находиться... — Антон Палыч тяжело вздохнул. — четыре оперуполномоченных. Четвертый – капитан Молчанов, он сейчас на выезде, — ага, вот теперь полный набор. Чудесно. Надо бы познакомиться и с этим Молчановым.
Стараясь избежать лишних разговоров с новыми коллегами, Видеман быстро ретировался из кабинета. И тут же затерялся в коридорах, в попытки найти свою дверь. В поисках он провел не более пяти минут, прежде чем столкнуться – вполне буквально, плечами – с молодым мужчиной. На вид тому было около тридцати; взгляд открытый, однако не лишенный ума; клетчатая рубашка и потёртые брюки завершали образ. Весь взъерошенный, с кровью на разбитых костяшках, он обернулся на Видемана с совершенно нечитаемым выражением лица.
—А Вы к кому, товарищ майор? — спросил парень.
—А я новый начальник СКМ – Федор Иванович Видеман, — усмехнулся Видеман. Глаза взъерошенного прищурились, сам он встал по стойке смирно, отдавая воинское приветствие.
🔥2
—Капитан Молчанов, — представился парень. Федор удивлённо приподнял брови.
—Как-то Вы, товарищ капитан, не вписываетесь в окружение, — демонстративно обвел пальцем помещение, как бы намекая на остальных оперов. Этот парень ему явно нравился: он был простой, без дорогих атрибутов одежды, без высокомерия во взгляде. Но Молчанов не был лишён некоторой наглости, что очень импанировало Федору.
—Так с выезда же. Извините, что не по форме, я на сутках сегодня, по привычке в гражданке.
—Да мне ни к чему эта мишура, — махнул рукой Видеман. — а какой кабинет мне приписан, не знаешь?
—А, давайте провожу, — предложил Молчанов. Лёгким кивком головы Федор согласился.
Кабинет оказался таким же, как и всё вокруг: спёртый, пропахший пылью, старыми бумагами и слабым отголоском дешёвого одеколона. Заходя внутрь, Видеман мысленно отметил слой пыли на подоконнике и сомнительную чистоту стекла. Зато стол был массивный, советский, на века.
Молчанов задержался в дверном проёме, будто ожидая указаний. Его взгляд скользнул по разбитым костяшкам собственной руки, и он негромко, больше для себя, пробормотал: —Извините за вид, товарищ майор. Пришлось немного... поубеждать одного хама. Не хотел ехать добровольно.
Видеман, обходя стол и пробуя на прочность кресло, бросил на него оценивающий взгляд. Кресло скрипнуло, но выдержало.
—«Убеждать» — это твой конёк, капитан? — спросил он, нарочито бесстрастно. — Или просто настроение сегодня было боевое?
— Иногда без этого никак, — честно ответил Молчанов, пожимая плечами. В его голосе не было ни хвастовства, ни раскаяния. Констатация факта.»
—Как-то Вы, товарищ капитан, не вписываетесь в окружение, — демонстративно обвел пальцем помещение, как бы намекая на остальных оперов. Этот парень ему явно нравился: он был простой, без дорогих атрибутов одежды, без высокомерия во взгляде. Но Молчанов не был лишён некоторой наглости, что очень импанировало Федору.
—Так с выезда же. Извините, что не по форме, я на сутках сегодня, по привычке в гражданке.
—Да мне ни к чему эта мишура, — махнул рукой Видеман. — а какой кабинет мне приписан, не знаешь?
—А, давайте провожу, — предложил Молчанов. Лёгким кивком головы Федор согласился.
Кабинет оказался таким же, как и всё вокруг: спёртый, пропахший пылью, старыми бумагами и слабым отголоском дешёвого одеколона. Заходя внутрь, Видеман мысленно отметил слой пыли на подоконнике и сомнительную чистоту стекла. Зато стол был массивный, советский, на века.
Молчанов задержался в дверном проёме, будто ожидая указаний. Его взгляд скользнул по разбитым костяшкам собственной руки, и он негромко, больше для себя, пробормотал: —Извините за вид, товарищ майор. Пришлось немного... поубеждать одного хама. Не хотел ехать добровольно.
Видеман, обходя стол и пробуя на прочность кресло, бросил на него оценивающий взгляд. Кресло скрипнуло, но выдержало.
—«Убеждать» — это твой конёк, капитан? — спросил он, нарочито бесстрастно. — Или просто настроение сегодня было боевое?
— Иногда без этого никак, — честно ответил Молчанов, пожимая плечами. В его голосе не было ни хвастовства, ни раскаяния. Констатация факта.»
🔥1
Так странно ощущается...Сейчас взглянула на карточку с Пастернаком, с которой всё началось – мне понравилось высказывание (цитата из «Доктора Живаго»), а я в тот день вешала литераторов на стены для украшения. Я не знала ни произведений, ни биографии Б.Л. Повесила на стену выше всех из-за смысла фразы. Я купила карточки ради Маяковского (то был апрель 2025 года), но его цитаты на них мне не пришлись по душе (все были любовными).
Перебираю карточки вновь, взглянула на Пастернака и ощутила, словно на дворе вновь апрель 2025 года, а мне только предстоит изучить его личность. Такое в последний раз было, когда я вспоминала о ПиБ (письма и бумаги императора Петра Великого). Словно нужно только-только базу набивать, смотреть видео на ютубе и ещё не знать, в какую именно сторону копать в источниках. На этом первом этапе изучения я всегда чувствую себя растерянно, но, вспоминая, так легко становится и задорно: столько неизвестного по новой интересующей личности! Обожаю подобное. Сразу же появляется запал к поиску пока что едва выхваченных мной из общего потока источников
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥2❤1
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
😢2💔1
Б.Л.Пастернак о С.А.Есенине в «Люди и Положения»«Есенин к жизни своей отнесся, как к сказке. Он Иван-царевичем на сером волке перелетел океан и как жар-птицу поймал за хвост Айседору Дункан. Он и стихи свои писал сказочными способами, то как из карт раскладывая пасьянсы из слов, то записывая их кровью сердца.Самое драгоценное в нем — образ родной природы, лесной, среднерусской, рязанской, переданной с ошеломляющей свежестью, как она далась ему в детстве. По сравнению с Есениным дар Маяковского тяжелее и грубее, но зато, может быть, глубже и обширнее. Место есенинской природы у него занимает лабиринт нынешнего большого города, где заблудилась и нравственно запуталась одинокая современная душа, драматические положения которой, страстные и нечеловеческие, он рисует.»
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥3
Как-то ЛЕФ затеял вполне обычное дело – праздновать Новый Год. В то время его ещё не отменили в СССР, так что это было классическое празднование с 31 на 1 (а не как в 1929 году с 29 на 30). Были приглашены все участники объединения, все друзья. Шум, гам, куча народу на Гендриковом...но всё не было одного из гостей – Пастернака. Нет и нет, нет и нет! И всё-таки в дверь вновь постучались, пришел новый гость – Пастернак...Евгения! Жена Бориса. Праздник проходил в отличном настрое, великолепный вечер и ночь. Евгения влилась в общую компанию, веселилась со всеми. И вот, утром, когда празднества закончились и все разошлись, в ранней тьме 1 января девушку нужно было проводить. Маяковский пошел вместе с Евгенией в сторону Волхонки. В.В. поднялся в квартиру, зашёл внутрь. Борис, встретив и жену, и друга, радостно поздравил последнего с Новым Годом, они немного поговорили. Выяснилось, что Пастернак всю ночь писал поэму «Лейтенант Шмидт», а также сидел с сыном – трехлетнем Женёнком
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥3
Forwarded from дурно пахнут мёртвые слова
🌟 Деточка моя родная!
С Новым годом, ангел мой! За наше несчастное счастье, за что-то новое, что будет, за вечно старое, что моложе нас! Да здравствует моя Надинька, жена моя, мой вечный друг!
С Новым годом, дитя!
Твой Няня🌟
1 января 1926
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤🔥1
...окей мое лицо надо было видеть, когда в репринте трагедии «Владимир Маяковский» я не обнаружила строк про последнего поэта. Я, блин, в свой ТЕКСТ ВСТАВИЛА ЭТИ СТРОЧКИ, ЧТО ЗА ПОДСТАВА😳 😭
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤1
Вам ли понять,
почему я,
спокойный,
насмешек грозою
душу на блюде несу
к обеду идущих лет.
С небритой щеки площадей
стекая ненужной слезою,
я,
быть может,
последний поэт.
Замечали вы -
качается
в каменных аллеях
полосатое лицо повешенной скуки,
а у мчащихся рек
на взмыленных шеях
мосты заломили железные руки.
В нынешней версии до мостов ещё куча строчек!!! А в репринте с 1914 года их НЕТ
❤1
Образ грозы и молнии: Пастернак и Маяковский.Образ грозы/молнии встречается у Пастернака как минимум дважды по отношению к Маяковскому. Впервые – в пересказе событий мая 1914 года, т.е. их знакомства. В «Охранной грамоте» Б.Л. пишет: «Между тем на улице потемнело. Стало накрапывать. В отсутствие врагов кондитерская томительно опустела. Обозначились мухи, недоеденные пирожные, ослепленные горячим молоком стаканы. Но гроза не состоялась. В панель, скрученную мелким лиловым горошком, сладко ударило солнце. Это был май четырнадцатого года. Превратности истории были так близко. Но кто о них думал? <...> Я был без ума от Маяковского и уже скучал по нем. Надо ли прибавлять, что я предал совсем не тех, кого хотел». Встреча обозначилась отсутствием грозы, занимавшейся ранее, а также выглянувшем солнцем, новой вехой в жизни Пастернака.
Второй раз образ грозы является разногласием, а не счастливым потрясением. И является он нам не в «Охранной грамоте», полной скорби и дружеской, глубокой привязанности, любви к Маяковскому, а в «Люди и положения», полной противоречащих ранним оценкам самого Пастернака выводов. Там он приводит фразу, якобы сказанную В.В.: «Ну что же. Мы действительно разные. Вы любите молнию в небе, а я – в электрическом утюге».
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Ещё пару слов...«Люди и положения» в своих оценках Маяковского мне в принципе малопонятны. В них Пастернак пишет: «Нашу близость преувеличивали. <...> По ошибке нас считали друзьями». Эти строки Б.Л. принадлежат к 1956 году. А в 1927 году, в письме к сестре Жозефине, с которой делился многими сокровенными мыслями и которая была ему, наверное, самым близким человеком среди родни, писал накануне окончательного выхода из ЛЕФ: «Сам собой и неизбежно произойдет у меня разрыв с истинными моими друзьями, Асеевым и Маяковским, главное, с последним. Их чувства особенно теплы были ко мне весь этот год, в особенности со стороны Маяковского <...>. Тем горше для меня эта неизбежность».
В 1947 году же, надписывая Борису Ливанову известное фото, где запечатлены Пастернак и Маяковский (локоть Маяковского на плече Б.Л.), Б.Л. написал: «Я тебя люблю, как любил его».
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥1
Forwarded from дурно пахнут мёртвые слова
🌟 Дорогой Алексей Николаевич, поздравляю Вас с Новым годом, с новым счастьем; дай бог Вам здоровья, хорошего сна, отличного аппетита, побольше денег, поменьше чужих рукописей. Желаю, чтобы, проснувшись в одно прекрасное утро и заглянув к себе под подушку, Вы нашли там бумажник с 200 000 руб. и чтобы всех Ваших кредиторов посадили в Петропавловскую крепость🌟
— из письма к А.Н. Плещееву 30 декабря 1888
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥1
Почему Б.Л.Пастернак отказался от карьеры композитора?Б.Л. собирался поступать в консерваторию, готовился к экзаменам с Юлием Дмитриевичем Энгелем, однако с детства его тяготила мысль об отсутствии абсолютного музыкального слуха, которым в высшей степени была наделена Розалия Исидоровна. В понимании Пастернака «абсолютный музыкальный слух» – это способность узнавать высоту любой произвольно взятой ноты. Отсутствие качества, ни в какой связи с общей музыкальностью не стоящего, но которым в полной мере обладала мать, не давало Б.Л. покоя. По его мнению, если бы музыка была ему поприщем, как казалось со стороны, он бы этим абсолютным слухом не интересовался. Пастернак знал, что его – этого абсолютного слуха – нет у выдающихся современных композиторов, и, может быть, и Вагнер, и Чайковский были его лишены. Но музыка была для Б.Л. культом, то есть той разрушительной точкой, в которую собиралось всё, что было самого суеверного и самоотреченного в нем. После посещения своего кумира-композитора – Скрябина А.Н. – в 1909 году Пастернак понял, что и тот не имел абсолютного музыкального слуха. С этого момента музыка могла надевать траур – Пастернак Борис Леонидович был потерян для неё навсегда. Но и тогда до поэзии было ещё далеко: как бы в утешение родителям, которые считали, что в 19 лет уже поздно отрекаться от какого-либо занятия (иначе в новом не получится достичь высот), Б.Л. увлекся философией и отправился в Марбург, на курсы к одному из известнейших неокантистов их времени – Когену. До поэзии было ещё далеко...
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM