🕯️ «Закатный роман» как творческая энциклопедия М.А. Булгакова

Удивительно, как автор с такой непростой творческой судьбой смог создать плотный и многогранный роман, уместившийся всего лишь на четырёхстах страницах. Стоит читателю открыть произведение на любой из них, как он уже оказывается затянут в пучину смыслов, образов и отсылок.

Но не стоит бояться! Ведь рядом всегда окажутся те, кто точно так же увяз в болоте – трое скитальцев, идущих дорогами лунного света и кромешной тьмы. Все они ищут объяснение одному – где начало и конец этих дорог?

Возможно, эти пути бесконечны, но совершенно точно, что их существование держится на балансе или его подобии (или как найти объяснение тому, что зло здесь наказывается «злом»?).

И всё же читатель выбирает комбинацию авторских ответов сам. Но почему он в них верит?

А дело в том, что Михаил Афанасьевич выстроил удобную структуру «романа в романе», отразив её в системе зеркал. Этим объясняется и зацикленность фраз, соединяющих московские главы с главами Ершалаима, и иллюзия времени (события происходят в обоих мирах одновременно).

Сюда же Булгаков добавил луну и солнце как действующих лиц, которые задают тон повествованию (ночная гостья указывает на иррациональность мира, а дневной свет безжалостно высвечивает человеческие пороки).

Фантасмагория, доходящая до абсурда, изящно объединяет эти детали и обнажает несовершенство миров с остротой социальных (и отчасти философских) вопросов.

И это лишь скромная верхушка «Мастера и Маргариты». А что находится там, внизу?

🐱 Бегемот Булгакова, или какие необычные питомцы окружали творцов?

Уж не знаю, удалось ли Бегемоту очаровать вас своим своенравным характером, но я в очередной раз осталась в восторге от этого персонажа. Хотя каждое его появление – это небольшой перформанс, исполненный всегда на грани.

Но стоит отдать должное автору – ёмкие и ироничные фразы кота прочно оседают в головах читателей. И если где-то они услышат «не шалю, никого не трогаю…», то совершенно точно добавят: «починяю примус».

Возможно, в создании этого героя Михаилу Афанасьевичу помогла кошка Мука, которая любила отдыхать на столе писателя. А может, она сама пушистой лапкой внесла корректировки и предложения (как и в тексты записок, которые Булгаков оставлял жене от имени котов).

Известно лишь одно – домашние животные становились источниками вдохновения для писателей. Вспомнить хотя бы Эдгара Алана По с вороном на плече и знаменитое стихотворение. Или Антона Павловича Чехова с таксами Бромом Исаевичем и Хиной Марковной, увековеченными в рассказе «Каштанка».

Однако были и те творцы, что испытывали страсть к необычным животным.

Например, Генрик Ибсен держал на рабочем столе скорпиона в пивном стакане, когда писал свои драматические произведения (может, поэтому они так «жалили» читателей?). А Шарль Бодлер подобрал обессилевшую летучую мышь, вы́ходил и поселил в клетке из-под канарейки (а что, если это был сам граф Дракула?).

Александр Иванович Куприн был хозяином обезьяны по кличке Марья Ивановна. Правда, она доставляла слишком много хлопот, поэтому была отдана в заботливые руки клоуна.

Лорд Байрон пошёл ещё дальше и завёл ручного медведя. По уставу колледжа, в котором находился поэт, запрещалось держать собак, а про других животных не было сказано ни слова (просчитались, но где?).

Конечно, продолжать можно ещё долго. Но давайте подойдём к главному – коль мы с Марсом Ксеньевичем светили своими счастливыми мордашками уже не раз, значит, пришла ваша очередь.

Показывайте, кто помогает творить вам (или мешает, что иногда даже полезнее).

Ах да, Банга, собака Понтия Пилата, определённо была списана со щенка Бутона, который жил в семье Булгаковых.

🗿 Вечные вопросы: от Ершалаима к Древнему Риму

Неумолимо быстро февраль дописывает свою главу, уступая место свежему и дурманящему писателю (хотя метели за окном и не думают сворачиваться). А я медленно, но верно пробираюсь по сюжетной дорожке Древнего Рима, которую когда-то проложил Генрик Сенкевич.

И знаете, здесь меня вновь поджидают ученики разной веры, предатели и лжецы, влюблённые и безумные. Словно булгаковский лейтмотив продолжил звучать в мире жестокости и надежды.

Всегда удивляюсь этому переплетению произведений, которые я выбираю зачастую рандомно. Быть может, выбираются они и вовсе не мной, а кем-то, кто дёргает за нужные ниточки? Но эти теории оставим на потом, а пока вернёмся к истокам.

«Закатный» роман Михаила Афанасьевича твёрдо стоит на своеобразной интерпретации священного писания. В нём Иисус лишь схематично представлен в образе Иешуа, который верит в людей и их доброе начало.

Даже столкнувшись с пороком прокуратора, он не разочаровывается в нём, а сохраняет силу духа. И на фоне воров и убийц, которых казнят вместе с Иешуа, это создаёт ощущение правды, в которую начинаешь верить.

Пилат, видя и чувствуя её, не спасает от казни философа, что мог бы открыть ему истину и помочь найти себя в ненавидимом им городе. Напротив, он выносит несправедливый вердикт, а после «около двух тысяч лет сидит на … площадке и спит, но когда приходит полная луна, … его терзает бессонница».

И равно как в Ершалаиме, так и в Москве задаются вечные вопросы: о власти, трусости, предательстве и поиске истины. Однако разрешать их будет ученик Мастера – сотрудник Института истории и философии, профессор Иван Николаевич Понырев.

А теперь представьте Древний Рим во времена правления Нерона. Те же вопросы и люди, та же драма. С одной стороны, император, уничтожающий на своём пути всё живое, с другой – апостол, собирающий вокруг себя гонимых.

И оба они верны, но кому? Языческому и жестокому или христианскому и чистому? И кто из них сможет озарить мир созидающим светом?

К слову, об этом и не только будем говорить на «живой» встрече в книжном клубе уже в эту субботу (нажми, чтобы записаться).

Впрочем, побродим по литературным тропам и здесь. Кто знает, куда они приведут нас, внимательных читателей.

📕 Первое правило книжного клуба: всем рассказывать о книжном клубе.

Третьего дня состоялась встреча с желающими поговорить о творчестве Генрика Сенкевича и покопаться в его объёмном произведении «Камо грядеши».

Конечно, кратко написать о том, как прошла наша полуторачасовая беседа, будет сложно. Но поверьте, это было так увлекательно, что время пролетело незаметно.

Сначала мы гуляли по Риму с автором романа и собирали по кусочкам историю. А после отправились распутывать клубок дворцовых интриг и даже предлагали альтернативные финалы многогранного произведения.

В сухом остатке у каждого осталось место для бесконечной рефлексии, отвлечься от которой возможно лишь при условии лёгкого и авантюрного путешествия. Например, в компании «великого комбинатора» и народного любимца.

Что же, не буду томить. Следующая остановка в нашем литературном странствии – «Двенадцать стульев» Ильи Ильфа и Евгения Петрова. Встречаемся 14 марта, записаться можно здесь.

Надеюсь, что мы найдём не только бриллианты, но и «ключ от квартиры, где деньги лежат».

🖼️ Сила слова, или почему мы верим Генрику Сенкевичу?

Рассматривая сложную ткань повествования, читатель погружается в два мира, где один олицетворяет духовную смерть, а другой – растит духовную жизнь. И оба они органично сосуществуют благодаря историческим мазкам, искусно нанесённым автором.

Эту замысловатую технику Генрик Сенкевич позаимствовал у античных деятелей (Тацита, Сенеки, Светония, Плутарха и др.), оставивших неоспоримое наследие. Причём во многих фрагментах писатель почти дословно сохранил его первозданность. Быть может, поэтому роман выглядит одновременно убедительно и тяжеловесно?

Выдав шлифованный драгоценный камень, польский классик предлагает читателю изучить яркие линии – нравственные принципы полярных течений.

В них находятся императорские пиры, пропитанные греховностью, римские божества, ставшие свидетелями жестокости, и благородство гонимых верующих. И этот намеренный контраст отражает авторскую боль, но только ли за первых христиан?

Если внимательно присмотреться к лигийцам, то многое может стать понятным. Ведь через этот народ Генрик Сенкевич показал родную Польшу, раздираемую противоречиями, и соотечественников с непростой судьбой.

Прогуливаясь по закоулкам Древнего Рима с Тацитом в руках, писатель искал спасительное противоядие от упадничества и вседозволенности, захлестнувших культуру того времени. А потому, словно карикатурно обнажая человеческие пороки, Генрик Сенкевич показывал зло и добро, жестокость и прощение. То, что неизменно волнует читателей любого поколения.

И каждый авторский мазок здесь так же изящен, как изящно уложены складки тоги Петрония.

И каждое авторское слово здесь звучит так же сильно, как звучит тихая святость Лигии.

И каждая авторская деталь здесь достоверна, как достоверна древнеримская история.

Вчитываясь в «Анналы» (записи наиболее значительных событий по годам – примечание капли), я не раз чувствовал, что во мне зреет мысль дать художественное противопоставление этих двух миров, один из которых являл собою всемогущую правящую силу административной машины, а другой представлял исключительно духовную силу.

Генрик Сенкевич.

📝 Язык деталей, или как с нами общается писатель?

Не так давно рассказывала о морфеевой детали, что двигает сюжет любого произведения. С одной стороны, она привлекательна своей загадочной атмосферой, с другой – может помочь писателю коротко рассказать о герое, его переживаниях и дальнейших событиях.

Если вы сейчас мысленно вернётесь к последним прочитанным книгам, то с высокой вероятностью в одной из них обнаружится сновидение (даже если вы читаете три странички и засыпаете – без многоликого бога здесь не обошлось, поверьте).

И всё это объясняется довольно просто – ещё с давних времён люди интересовались природой сновидений (почему они возникают, о чём предупреждают?). Поэтому проникновение этой детали в разные пласты культуры было лишь вопросом времени.

Особый всплеск онейрические видения пережили в XIX веке, во многом благодаря работам Зигмунда Фрейда. К слову, психоаналитик читал Ф.М. Достоевского и черпал вдохновение из его романов для развития своей теории. А в них, как мы знаем, один только Родион Раскольников не раз переживал мучительные сны.

Однако нежные морфеевы объятия – далеко не единственный выразительный приём в построении сюжета. В один ряд можно смело поставить пейзажные описания и стихии – то, что манит писателей разных жанров и эпох.

Да, по своей роли они схожи со сновидениями:
🌟 отражают состояние героя или конфликт главных действующих лиц (внутренние переживания усиливаются дождём, семейный разлад – бушующим морем);
🌟 становятся предзнаменованием (гроза расколола дерево или природа умолкла – быть беде);
🌟 разрешают конфликт, подводят к развязке (вода очистила город, огонь уничтожил былое).

Безусловно, случается и так, что автор просто погружается в приятные воспоминания и описывает дорогие сердцу пейзажи. Но даже это помогает читателю лучше понять создателя, а следовательно, и его творение.

Язык деталей многообразен, и это лишь первые шаги на пути к его пониманию. То ли ещё будет!

🪽 Капля книг: дубли канала

• ВКонтакте
• Max
• Книжный клуб в Петербурге

Хочется добавить лишь одно: «Ну вы это, заходите, если чё».

🎁 Лёд тронулся, или как найти сокровище в океане стульев?

Весной всегда хочется одного – лёгкой истории, пропитанной ободряющей свежестью и окутанной заразительной живостью. Одним словом, такой, где находится источник неувядающей молодости и неугасающей энергии.

Хорошо, когда твой запрос услышан, и почти реализован (подкачал лишь финал). Такая история крикнула «конгениально» вместо приветствия и любезно распахнула передо мной свои страницы. А там…

А там уже ждали трое:
🤩служащий отдела регистрации смертей и браков, он же Ипполит Матвеевич Воробьянинов;
🤩обаятельный сын турецкоподданного и великий комбинатор – Остап Бендер;
🤩мечтающий о собственном свечном заводе отец Фёдор.

Правда, все они были настолько поглощены стихией авантюрных схем, что не обратили никакого внимания на появление постороннего. Того, кто, напротив, заметил их невообразимое приключение и был моментально увлечен поисками сокровищ мадам Петуховой.

Конечно, пришлось оперативно включаться: лавировать среди океана стульев на подтаявшей льдине, покорять эмоциональные айсберги, стойко переносить неудачи и проявлять побольше цинизма (ведь людям это нравится).

И всё это ради того, чтобы вместе с неординарной троицей отыскать бриллианты, да ещё и несколько простых истин в придачу:
🤩в сложных ситуациях всегда найдётся удачная комбинация (Остап ручается);
🤩в провалах можно разглядеть шаги к победе (отец Фёдор подтверждает);
🤩в попытках быть кем-то есть риск остаться никем (Ипполит Матвеевич подписывается).

Лёд тронулся, господа присяжные заседатели.
Сокровище уцелело (и даже увеличилось).

«Знаете, Воробьянинов, этот стул напоминает мне нашу жизнь. Мы тоже плывем по течению. Нас топят, мы выплываем, хотя, кажется, никого этим не радуем».

♥️ Вселенная сатиры: что скрывается на страницах романа «Двенадцать стульев»?

Погружаясь в историю о поиске сокровищ мадам Петуховой, читатель становится заложником сюжета. Но если притормозить и внимательно присмотреться, то за авантюрной канвой можно разглядеть мастерскую Ильи Ильфа и Евгения Петрова, богатую разнообразными литературными приёмами.

Первая часть романа структурно напоминает гоголевского «Ревизора»: чужаки (Остап и Ипполит Матвеевич) попадают в провинциальный город, где местные жители принимают их за важных персон. Возникает суета и волнение, приводящие к женитьбе и собранию «Союза меча и орала». А после – к исчезновению нечистых на руку и наказанию нечистых совестью.

Но авторы «Двенадцати стульев» не копируют структуру Гоголя, а переосмысливают её: Остап и Киса делают сознательный выбор, используя других в своих интересах, в то время как Хлестаков становится ревизором случайно.

И в одном, и в другом произведении нет положительных героев. А ирония, каламбур, гротеск, алогизм – такие же полноправные персонажи, как Ипполит Матвеевич, отец Федор, великий комбинатор и многие другие.

Кроме того, эти средства выразительности выступают хорошим инструментом для анализа действительности: высмеивают невежество (Кисы и его напарника), обнажают пороки (священника, Эллочки-людоедки) и разрушают иллюзии (поиски не увенчались успехом).

В один ряд с ними важно поставить документальность (ярко проявляющуюся во второй части романа). Авторы были сотрудниками газеты «Гудок», а потому знали провинцию, редакционные будни, типы нэпманов и чиновников. Это позволило вплести узнаваемые детали и цитаты в реальные декорации, тем самым создать ощущение подлинности.

Завершающим штрихом (и самым явным) является погоня за стульями. Поэтому главы третьей части часто сменяют друг друга, а герои мечутся по карте от Крыма до Кавказа. И, как следствие, нарастающий темп приводит к абсурдности, разочарованию и морали.

И каждый приём, словно неповторимый лоскут, связан в самобытную композицию нитью юмора. Того, что лечит, обличает и возвращает способность видеть жизнь без прикрас.

Но ведь мы не просто смеемся. Наша цель – сатира, сатира именно на тех людей, которые не понимают реконструктивного периода.

Илья Ильф и Евгений Петров.

#писательскаякапля

📖 Японский Шерлок Холмс, или как расследовать преступление с автором на равных?

Третьего дня в книжном клубе обсуждали японский хонкаку-детектив «Токийский зодиак» Содзи Симады (да-да, мы ещё собираемся в Петербурге, даже если я не часто об этом рассказываю). И, честно говоря, при повторном изучении сего произведения у меня появилось гораздо больше вопросов к автору, чем при первом знакомстве.

Да, жанр не предполагает обширной описательной части, поэтому многие моменты остаются тайной, а версии, которые могут привести к разгадке, иногда появляются просто потому, что они должны появиться.

Но, тем не менее, азиатский детектив звучит довольно свежо и любопытно. Перед читателем много информации, среди которой он может найти убийцу раньше, чем это сделает автор (и его герой – эксцентричный сыщик в минорном настроении).

Хотя в остальном перед нами классический скелет европейского детективного канона, в котором есть место:

📝 замкнутому пространству, где случайно (или не очень) собрались герои;
📝 закрытому помещению, в котором происходит убийство;
📝 подозреваемым, появляющимся буквально с первых страниц (ведь их намеренно подсвечивают);
📝 второму убийству или смерти одного из героев, поддерживающих динамику;
📝 неожиданной развязке, которая должна удивить (но не обязана).

А если к этому добавить японский колорит, астрологию, алхимию и мистицизм, то получится «Токийский зодиак» Содзи Симада.

Насколько мне известно, это самое странное из когда-либо совершавшихся преступлений. Абсолютно невозможное; ничего подобного никогда не случалось не только в Японии, но и во всем мире.

♥️ «Восточный экспресс»: от детектива к этической дилемме

Если описание японского хонкаку Содзи Симады вам напомнило что-нибудь из Агаты Кристи, только с азиатским уклоном – неудивительно. Ведь композиционная структура у детективов схожа.

Да и сам автор отмечает, что знаком с творчеством европейских коллег по жанру. Более того, даже вдохновлялся одним из вымышленных сыщиков (нет, не Пуаро, а Холмсом).

Впрочем, изобрести велосипед в детективных рамках довольно сложно. Можно лишь поиграть с завязкой (способом и местом убийства) и развязкой (описанием преступника). Но и тут, казалось бы, всё уже испробовано.

Однако Агата Кристи при написании финала «Убийства в «Восточном экспрессе»» нашла интересный выход – превратила его в философскую притчу и поставила перед читателем этическую дилемму. Хотя всё начиналось предсказуемо.

Реальная история похищения сына Чарльза Линдберга в 1932 году, взятая королевой детективов за основу, получила широкую огласку и завершилась не только казнью преступника, но и принятием правового акта («закона Линдберга»).

Всё же в деле имелись несостыковки, которые вдохновили Агату Кристи на художественное высказывание о том, что люди берут правосудие в свои руки, когда закон бессилен.

Правильно это или нет – решает читатель. А я лишь скажу, что в произведениях этого жанра есть один минус – они быстро заканчиваются.

А какой детектив с неожиданной развязкой рекомендуете вы?

📕 Бушующая страсть, жажда мести или классовые предрассудки: о чём хотела сказать Эмили Бронте?

Вот уже несколько месяцев в книжном сообществе обсуждается экранизация Эмеральд Феннел по одноимённому роману английской писательницы Эмили Бронте. Причём разительно отличающиеся отзывы вызывают всё больший интерес у тех, кто обошёл произведение стороной или уже успел подзабыть его.

Что же, признаться, я не стала сдерживать свой порыв и окунулась в творчество ещё одной из сестёр Бронте. К тому же старшая, Шарлотта, оставила приятное послевкусие от «Джейн Эйр». И каково было моё удивление, когда внутри романа Эмили меня поджидал такой мрак и сны, как при температуре 40.

Странное ощущение, почти сразу возникшее при знакомстве с главными героями «перевала», не то чтобы покидало, а росло в геометрической прогрессии на протяжении всего произведения. С одной стороны – поэтичные описания местности, с другой – жестокость, насилие и ненависть.

Словом, вся чернь, которую обычно прячут за дверцами шкафа, заполонила вересковые пустоши. А те, кто случайно ступил на эти земли, прочно увязали или, того более, тонули в проклятиях всего живого.

А меж тем аннотация гласит, что роман о любви, пусть и разрушающей. Но, оказавшись на пороге Грозового перевала, есть риск быть разобранным по кусочкам гораздо раньше, чем на страницах появится хоть какое-то подобие этого сильного чувства.

Время от времени казалось, что я буксую в выразительных мрачных строчках и не способна понять величие этого произведения. А иногда думалось, что его здесь просто нет.

Однако когда я с трудом перевалила за половину, дышать и правда стало легче. Может, потому что у Хитклифа исчезали мишени для мести? Уходили безвозвратно туда, куда он не очень-то торопился. Или же произошло смирение с фактом, что жизнь – тлен, а любовь – плен?

Впрочем, последние пятьдесят страниц вновь перевернули сложившееся впечатление, сгладив острые углы в понимании композиционной структуры романа. И всё же…

Бушующая и разрушающая любовь для меня оказалась вторичной. Ведь она выросла на почве повышенного внимания со стороны родителя, больной заботы о счастье найдёныша, избегания собственного сына, взращивания жестокости, ненависти и мести между «питомцами».

Пожалуй, в этом я вижу главную силу романа. Ту причинно-следственную связь между сомнительным воспитанием и неравенством, которые калечат юные души и создают чудовищ, для которых любовь – лишь болезненный симптом.

Мистер Хитклиф, у вас нет никого, кто любил бы вас, и сколько бы вы ни старались сделать несчастными и сына и меня, нас за всё вознаграждает мысль, что жестокость ваша порождена ещё большим вашим несчастьем. Ведь вы несчастны, правда? Одиноки, как дьявол, и, как он, завистливы? Вас никто не любит, никто не заплачет о вас, когда вы умрёте. Не хотела бы я быть на вашем месте!

🕯 Как сотворить «перевал», или литературные приёмы Эмили Бронте

Мрачная эмоциональная вуаль, накинутая Эмили Бронте, вызывает у читателей странное ощущение двойственности: с одной стороны, роман отвратителен, с другой – прекрасен.

Но как один и тот же текст может менять отношение? И как усмотреть в этой истории стройную литературную композицию, искусно выстроенную автором?

Всё начинается с рассказа в рассказе – основного приёма, позволяющего читателю познакомиться с главными героями романа.

Эдакая матрёшка, которую находит случайный гость Грозового перевала – мистер Локвуд. Томимый любопытством, он ловко управляется с ней и достаёт две фигурки – два дома, во всём противоположных друг другу.

Оказавшись в этой непростой ситуации, мистер Локвуд просит помощи у ключницы Нелли Дин. По счастливой случайности она не просто ведёт хозяйство на Мызе Скворцов, но и когда-то давно стала свидетелем всего того, что предшествовало приезду гостя.

Надёжен ли такой рассказчик? Решает читатель. Но то, как Эмили Бронте делит мир руками служанки надвое, дробя его на острые осколки, вряд ли оставит равнодушным.

А в этом мире проступают контуры холодного, грубого Грозового перевала с дикой, необузданной природой и цивилизованной, утончённой Мызы Скворцов с порядком, культурой и одухотворённостью.

Между ними – Кэтрин. Девушка, которая чувствует почти мистическую связь с Хитклифом, но понимает, что выбрать его – значит пренебречь социальными устоями. Однако ни ухоженные сады, ни спокойная размеренная жизнь с Линтоном не смогли погубить дикий росток, укоренившийся в вересковых пустошах перевала.

Любовный треугольник оказывается губительным для всех его участников. Но их дети-двойники всеми силами стараются выбраться из ямы, которую давно вырыли для них родители.

Ступив на твёрдую почву, Кэти и Гэртон, словно матери и отцы, продолжают ранить друг друга осколками чужого мира. Того, в котором ещё юные Кэтрин, Хитклиф и Хиндли задали жестокие правила игры.

А ведь всё начиналось с рассказа в рассказе – основного приёма, который провёл читателя по пути Грозового перевала и Мызы Скворцов.

Так почему же этот роман вызывает ощущение двойственности? Вероятно, причиной тому – множество глаз, которые видят одну и ту же историю по-разному. А контрасты, двойники, мрачные готические элементы превращают её в хаос, в котором даже жестокость имеет своё место и объяснение.

Моя любовь к Линтону как листва в лесу: знаю, время изменит её, как меняет зима деревья. Любовь моя к Хитклифу похожа на извечные каменные пласты в недрах земли. Она – источник, не дающий явного наслаждения, однако же необходимый.

#писательскаякапля

🖤 Эффект бабочки, или история Клегга и Миранды

Когда покидаешь вересковые пустоши, хочется набрести на что-то лёгкое, почти невесомое и бесконечно приятное. На что-то такое, что словами способно окутать и вдохнуть жизнь в читательскую душу, некогда прозябавшую на Грозовом перевале.

Долго ли, коротко ли, такая история нашлась. И вместе с ней, словно по мановению волшебной палочки, появилась «лёгкость, почти невесомость». Правда, это ощущение длилось недолго. Ведь оно держалось на коротком веку бабочки, невероятно красивой и достаточно редкой.

Первый взмах хрупких крыльев очертил в воздухе границу, разделяющую убогую бесцветность Клегга и ослепительную красочность Миранды.

Второй – стёр её, дабы поселить надежду на благоприятное смешение противоположностей и рождение подлинной близости.

Третий – показал ожесточённую борьбу, в которой поочередно преобладали то серость, то яркость. А четвёртый лишь подчеркнул невозможность союза.

Пятый значил одно: бабочка уснула навсегда. Но вместе с тем она олицетворила вечный спор добра и зла, который происходит внутри каждого человека.

И всё же эта аллюзия едва касается той многогранности, что спрятана на страницах дебютного романа Джона Фаулза. Ведь его «Коллекционер» – это множество переосмысленных сюжетов, умело выстроенных в сложное противостояние самосознаний: и того, кто находится в центре истории, и того, кто за ней наблюдает.

А что в «Коллекционере» видишь ты?

Смотреть на неё было для меня ну всё равно как за бабочкой охотиться, как редкий экземпляр ловить. Крадёшься осторожненько, душа в пятки ушла, как говорится… Будто перламутровку ловишь. Я хочу сказать, я о ней думал всегда такими словами, как «неуловимая», «ускользающая», «редкостная»… В ней была какая-то утончённость, не то что в других, даже очень хорошеньких. Она была – для знатока. Для тех, кто понимает.

🖼️ Быть или не быть: как Джон Фаулз воспитывает общество?

Иной раз, наткнувшись на занимательный факт о книге, ты хватаешься за неё и заочно представляешь, какой эффект она произведёт. Но иногда бывает так, что ожидание не совпадает с реальностью.

«Коллекционер» Джона Фаулза входит в список «100 лучших детективных романов всех времён», а потому кажется, что на страницах этой истории обязательно найдутся динамичный сюжет и всевозможные шокирующие повороты.

Однако композиционная линия, нарисованная строками автора, статично ведёт нас по маршруту, где не встретишь ни ярких кульминационных точек, ни запутанных моментов, ни разоблачения. Даже счастливый финал и тот отсутствует.

Но что тогда любопытного в этом романе? И какую ценность он представляет для читателя?

Пожалуй, начать стоит с самого заметного – дневников, которые любезно оставили на видном месте Клегг и Миранда. А в них скрыто явное: противоположность этих людей, кажущихся в прямом смысле небом и землёй. Но Фаулз не предлагает нам выбирать кого-то из них, а настаивает на двух точках зрения.

Это различие намеренно усиливается аллюзией на шекспировскую «Бурю». Миранда умна, красива и амбициозна, но не может распорядиться этим в тех рамках, в которые её заключил Клегг – одинокий, в чём-то даже диковатый клерк.

Она только молча взглянула на меня. Потом говорит: «Фердинанд… Вас надо было назвать Калибаном».

Калибан Шекспира – это воплощение зла. Вот только у Фаулза зло неоднозначно. Более того, им можно проникнуться. А между тем настоящая жертва может вызывать негодование. Неожиданно, правда?

Объясняется это, с одной стороны, ненадёжными рассказчиками, которые наделяют повествование личными смыслами, с другой – главной идеей романа. Для Джона Фаулза было важно показать историю такой, какая она есть – с переживаниями, принятыми решениями, сомнениями и переменами в восприятии одних и тех же ситуаций разными людьми.

Он не даёт оценок своим героям, не поощряет и не наказывает, а просто ждёт, когда читатель примет взвешенное решение.

А что касается бабочек, которые появляются уже в начале романа, то они не столько прекрасный лейтмотив (хотя и это тоже), сколько глубокий символ, охватывающий темы свободы, ответственности и выбора. Классическое трио, которое заботит каждого из нас.

Так как же Джон Фаулз воспитывает общество? Вероятно, обнажёнными чувствами без прикрас.

… Я разделяю писателей на развлекателей и проповедников. Я не против развлекателей. Я всего лишь против их теперешней гегемонии.

``Кадр из фильма (1965), реж. У.Уайлер

♥️ Год за три, или как Артур Хейли возродил производственный роман

Классические произведения – это однозначно прекрасно, но иногда хочется забрести в дремучий лес и найти там что-нибудь такое, о чём раньше, возможно, только слышал, но никогда не видел.

Скорее всего, именно так я описала бы своё заочное знакомство с творчеством Артура Хейли, который то и дело встречался мне у книжных товарищей. Все как один они были в восторге от его произведений, а некоторые основательно взялись скупать ценные бумаженции с инициалами автора.

Любопытство в этой истории взяло верх, а в дремучий лес я прихватила с собой прекрасных дам из книжного клуба (не, ну а что?). И вот мы, вооружившись экземплярами произведения, пошли изучать, что там и как.

А там – аэропорт имени Линкольна, терпящий, мягко говоря, неудобства от разыгравшейся снежной бури. Повсюду драмы – и личные, и профессиональные. Даже катастрофа имеется, да ещё какая (забегая вперёд, отмечу, что особо впечатлительным книгочеям и аэрофобам такую книженцию в руки лучше не брать).

И всё это так складно и ладно переплетается между собой, волнует читательское сердце и оставляет удовлетворение от истории, что невольно возникает вопрос: а за счёт чего это удаётся автору?

На поверхности оказываются профессиональные стези Артура Хейли. Будучи клерком, пилотом, агентом по недвижимости и рекламе, а затем и журналистом, он не мог обойти специфику сфер, о которых писал. Ведь он знал их не понаслышке.

К тому же за каждой рукописью стоит результат скрупулёзной работы, позволяющей опустить занавес и увидеть, как функционирует огромный производственный организм. И эта «внутренняя кухня» вызывает не меньшее волнение и восхищение, чем непогода или чрезвычайное положение на борту самолёта.

Так, за год наблюдений за пилотами и стюардессами и многочисленных интервью с ними Артур Хейли мог набрать столько материала, сколько хватило бы на несколько лет обычного писательского труда. Но он не останавливался на достигнутом и продолжал делать заметки, а после приступал к рукописи.

Пожалуй, это основополагающие моменты, объясняющие популярность автора и его влияние на возрождение производственного романа.

Будем читать?