оказывается, свобода не дает ничего, кроме тоски по тебе.

а к вечеру, где-нибудь около лесных вод, человек садится у костра, и рядом с ним садится тишина.

— К.Г. Паустовский, "Повесть о лесах"

ты был моей родиной, теперь я в изгнании

я был бы таким даже в грязных сандалях
бездомным и бедным, идущим на свет
но говорят, что дьявол обитает в деталях
и удивительно то, что абсолютно во всех

бояться и биться

ты молчишь
и твоя тишина бесприютней бога
эти руки - мой дом
но как объяснить судьбе
мне всегда выпадает только одна дорога

не к тебе

вернуться сюда что ли……

"Я пишу о них по-английски, ибо хочу даровать им резерв свободы; резерв, растущий вместе с числом тех, кто пожелает прочесть это. Я хочу, чтобы Мария Вольперт и Александр Бродский обрели реальность в "иноземном кодексе совести", хочу, чтобы глаголы движения английского языка повторили их жесты. Это не воскресит их, но по крайней мере английская грамматика в состоянии послужить лучшим запасным выходом из печных труб государственного крематория, нежели русская. Писать о них по-русски значило бы только содействовать их неволе, их уничижению, кончающимся физическим развоплощением. Понимаю, что не следует отождествлять государство с языком, но двое стариков, скитаясь по многочисленным государственным канцеляриям и министерствам в надежде добиться разрешения выбраться за границу, чтобы перед смертью повидать своего единственного сына, неизменно именно по-русски слышали в ответ двенадцать лет кряду, что государство считает такую поездку "нецелесообразной".

Повторение этой формулы по меньшей мере обнаруживает некоторую фамильярность обращения государства с русским языком. А кроме того, даже напиши я это по-русски, слова эти не увидели бы света дня под русским небом. Кто б тогда прочел их? Горстка эмигрантов, чьи родители либо умерли, либо умрут при сходных обстоятельствах? История, слишком хорошо им знакомая. Они знают, что чувствуешь, когда не разрешено повидать мать или отца при смерти; молчание, воцаряющееся вслед за требованием срочной визы для выезда на похороны близкого.

А затем становится слишком поздно, и, повесив телефонную трубку, он или она бредет из дому в иностранный полдень, ощущая нечто, для чего ни в одном языке нет слов и что никаким стоном не передать тоже... Что мог бы я сказать им? Каким образом исцелить? Ни одна страна не овладела искусством калечить души своих подданных с неотвратимостью России, и никому с пером в руке их не вылечить: нет, это по плечу лишь Всевышнему, именно у него на это достаточно времени. Пусть английский язык приютит моих мертвецов. По-русски я готов читать, писать стихи или письма. Однако Марии Вольперт и Александру Бродскому английский сулит лучший вид загробной жизни, возможно, единственно существующий, не считая заключенного во мне самом. Что же до меня самого, то писать на этом языке - как мыть ту посуду: полезно для здоровья".

Иосиф Бродский

я навсегда останусь ребенком, смотрящим в окно на ночное небо и думающим, что однажды я прикоснусь к миру голыми руками,

даже если они будут гореть.

— трейси смит

иногда я боюсь потерять этот взгляд
упустить хоть одно твоё тихое слово
иногда я на всё что угодно готова
лишь бы ты говорил всё подряд
иногда замолчи, я прошу, замолчи
иногда посиди ещё часик хотя бы
ну куда тебе ночью да через ухабы?

да и делись куда-то ключи…