Вера в справедливый мир работает как страховка от экзистенциального ужаса. Мелвин Лернер, который ввёл этот термин в шестидесятых, обнаружил его довольно неприятным способом: он заметил, что люди склонны обвинять именно жертв в их несчастьях. Изнасиловали — значит, сама виновата. Обокрали — значит, не надо было выпендриваться. Заболел раком — значит, неправильно жил, неправильно ел и вообще — плохо думал о людях. Если плохие мысли притягивают плохие события, то достаточно думать хорошо и ничего плохого не случится. Лернер понял, что люди обвиняют жертв не потому, что они злые или глупые, а потому что им невыносима мысль о том, что плохое может случиться просто так, без причины, с кем угодно — в том числе с ними.

Если мир устроен справедливо и люди получают то, что заслуживают — значит я могу контролировать свою судьбу: буду хорошим — будет хорошо, буду осторожным — ничего не случится, буду правильно питаться — не заболею. Это иллюзия контроля, но она нужна нам, потому что альтернатива — признать, что мы живем в мире, где самолеты падают, дети умирают от рака, хорошие люди страдают, и никакое количество осторожности не гарантирует безопасности. Эта альтернатива психологически тяжела, поскольку человек не может жить с постоянным осознанием собственной уязвимости.

Чтобы жить, нам надо верить, что ничего плохого с нами не случится. В норме человек не ощущает свою смертность ежесекундно — и слава богу, иначе никто бы не вылезал из кровати. Когда мы садимся в машину, мы не думаем каждый раз, что эта поездка может стать последней. Когда едем в поезде, не думаем, что он сойдет с рельсов. Смерть — это про других. Ирвин Ялом писал об этом как об «иллюзии собственной исключительности» — мы интеллектуально понимаем, что смертны, но эмоционально живем так, будто это касается всех, кроме нас.

Но что происходит, когда эта иллюзия рушится? (спойлер: ничего хорошего). По оценкам Американской психологической ассоциации, утрата веры в справедливый мир — одно из самых тяжёлых последствий психологической травмы. Когда человек сталкивается с чем-то, что не вписывается в его картину мира — насилием, катастрофой, внезапной потерей, тяжелой болезнью — его психика оказывается в затруднительном положении. Необходимо перестроить картину мира заново, что требует огромных психических ресурсов и времени, либо — можно застрять где-то посередине, в состоянии, которое мы называем посттравматическим. Как говорил Элиот, «человек не может вынести слишком много реальности».

Клинически это выглядит так: человек одновременно знает, что случившееся случилось, и не может в это поверить. Параллельно работает другой механизм: человек бесконечно прокручивает случившееся, пытаясь найти точку, где он мог что-то изменить. «если бы я не пошла туда», «если бы я послушал...», «если бы я опоздала». И этих «если» огромное количество, я слышала их много раз. Это отчаянная попытка вернуть иллюзию контроля. Потому что если я что-то сделал не так, значит, я мог это предотвратить, значит, в следующий раз я буду осторожнее, значит, мир всё-таки предсказуем и управляем. Признать, что ты просто оказался не в том месте не в то время, что никакая осторожность тебя бы не спасла, что ты не мог предсказать будущее, что ты не знал и не мог знать — это признать свою абсолютную беспомощность перед лицом хаоса.

Отсюда, кстати, растет и вторичная травматизация жертв со стороны окружающих. Когда человек рассказывает о том, что с ним случилось, слушатели часто начинают задавать вопросы в духе «а почему ты не...?», «а ты пробовал...?», «а как ты вообще там оказался?». Именно поэтому травмированным людям так тяжело говорить о своем опыте — они интуитивно чувствуют, что их будут допрашивать, искать изъяны, пытаться доказать, что они сами виноваты.

Ронни Янофф-Бульман, которая, собственно, и ввела концепцию «разрушенных базовых убеждений», писала, что после травмы человеку нужно не просто «принять реальность», а реконструировать свой внутренний мир так, чтобы в нем снова было возможно жить — найти способ существовать, зная, что мир опасен, но не дать этому знанию себя парализовать.

Это, собственно, и есть то состояние, с которым работает психотерапия. Не «вылечить» травму (потому что событие уже произошло и его не отменить), а помочь человеку как-то жить дальше. Построить новую картину мира, в которой есть место и для хаоса, и для смысла; и для уязвимости, и для возможности действовать; и для правды о том, что мир несправедлив, и для способности не смотря на это в нем существовать.

Проблема с самораскрытием терапевта состоит не в том, что оно может навредить (может), и не в том, что оно может помочь (тоже может), а в том, что терапевт никогда точно не знает, какой именно эффект оно произведет.

Видели тред с Виталием Тимошенко, который пишет из больницы, что его незаконно удерживают и просит, чтобы кто-нибудь приехал и забрал его оттуда? Я пролистала, когда там было всего 4 комментария, потому что картина характерная: разорванность мышления, соскальзывания, паралогичность, логика хромает, бред преследования и отношения, бредовая интерпретация и так далее.

А потом тред разлетелся, сейчас мне снова попался, и там уже тысячи просмотров и комментариев, и — что меня тронуло, — одна девушка таки поехала туда проверить. Мир действительно не без добрых людей, но... человек очевидно болен, и удерживают его там законно, по всем правилам немецкой психиатрии. Я сама когда-то, будучи молодой и глупой, защищала девочку с анорексией от недобровольной госпитализации, что чуть работу не потеряла из-за этого.

Здесь похожая история: люди хотят «спасти» человека от «злых психиатров», не понимая, что спасать его не от чего, что он получает необходимую помощь, и что выпустить его сейчас — значит оставить наедине с бредом. Это, кстати, одна из вечных дилемм в психиатрии и психотерапии вообще: когда человек настолько болен, что не может адекватно оценить свое состояние и необходимость лечения, кто имеет право решать за него?

И всегда найдутся те, кто будет говорить о нарушении прав и свобод, не понимая, что свобода психотического человека — это свобода утопающего отказаться от спасательного круга, потому что ему кажется, что круг — это что-то плохое.

Шутка не смешная, и я объясню почему. Излишняя откровенность — это не плохо, это просто диагностический признак. Когда человек с порога рассказывает всю свою жизненную историю, включая самые интимные подробности, причем делает это как-то механически, без разбора, это может указывать на нарушение границ и проблемы с привязанностью, о чём писали, например, и МакВильямс, и Кернберг в контексте пограничной организации личности.

Это не означает, что человек «плохой» или что он делает что-то неправильно — это означает, что у него, вероятно, не было опыта безопасных отношений, где можно было бы постепенно раскрываться, проверяя, насколько другой человек заслуживает доверия.

Дело не в том, что терапевту неприятно или неловко или страшно — нет. Я, например, сразу на первой сессии говорю, что вы можете говорить обо всем — для меня нет табуированных тем (за годы практики я слышала такое, что меня не удивить), но я всегда смотрю, что человек рассказывает и как.

Из опыта могу сказать, что люди крайне редко делится чем-то действительно сокровенным на первых сессиях. Опять-таки, сокровенное — вопрос индивидуальный. Для кого-то рассказать о пережитом насилии в отношениях проще, чем о том, как во втором классе учительница унизила при всех, и это был опыт такого сильного стыда, что пройдут месяцы, прежде чем человек решится это рассказать.

Иерархия травм — штука очень условная, и то, что выглядит "объективно страшным" в глазах общества, совершенно не обязательно является самым болезненным для конкретного человека. Унижение от учительницы во втором классе — это же «мелочь», и человек сам себе не может объяснить, почему это до сих пор болит спустя двадцать лет, и ему стыдно признаться, что вот это вот «ничего такого» — на самом деле то самое, из-за чего он всю жизнь боится публичных выступлений или авторитетных фигур, или не может постоять за себя, или вообще решил, что он тупой и ни на что не способен.

Клиенты на первых сессиях рассказывают про то, что «социально приемлемо»: про депрессию, про тревогу, про сложные отношения с родителями, про развод — то есть, про те вещи, которые уже как бы пропущены через фильтр «это нормально обсуждать с психологом, об этом все говорят». А про то, как ты описался в школе и все дети смеялись, про то, как ты признался в любви, а тебе сказали «фу, ты урод», про то, как ты пришёл домой, а там мама с каким-то мужчиной и этот мужчина не твой папа — вот про это рассказать страшно. И человеку нужно время (кому-то больше, кому-то меньше), прежде чем он решится произнести в слух то, что хотел бы забыть.

Когда клиенты что-то спрашивают — а спрашивают, конечно, и про возраст, и про семейное положение, и про то, проходила ли я сама терапию, — это почти никогда не про меня. То есть, формально вопрос звучит как вопрос обо мне, но содержательно он всегда про клиента. Человек задает вопросы для своих нужд — успокоиться, сравнить себя, проверить гипотезу, найти повод обесценить или, наоборот, идеализировать. Чистое бескорыстное любопытство, конечно, тоже существует, но в терапевтическом кабинете оно встречается примерно никогда.

Человек не спрашивает случайно, человек спрашивает то, что его волнует. Вопрос «как у вас дела?» почти никогда не является вопросом о том, как у меня дела, он является вопросом «безопасно ли мне сейчас?, или «вы меня выдержите?», или «я вас не сломал прошлой сессией?», или даже «вы в ресурсе сегодня работать?» И если просто ответить «спасибо, хорошо», вся эта богатая почва останется невспаханной, клиент получит свой ответ и пойдет дальше, так и не узнав, зачем он на самом деле спрашивал. Исследовать вопросы намного продуктивнее, чем отвечать, потому что ответ закрывает тему, а тема-то интересная!

Разные школы, надо сказать, подходят к вопросу самораскрытия по-разному. Классический психоанализ, как известно, настаивает на позиции «аналитик как чистый экран»: терапевт должен быть максимально нейтрален, чтобы клиент мог проецировать на него все, что угодно, — маму, папу, первую учительницу. Если аналитик начнет рассказывать о себе, он «загрязнит» этот экран, и проекции станут менее чистыми и менее доступными для анализа.

Гуманистическая традиция относится к самораскрытию гораздо теплее. Там считается, что терапевт должен быть «конгруэнтным», то есть, его внутреннее состояние и внешнее поведение должны совпадать, и если терапевт что-то чувствует в контакте с клиентом, он может (а иногда и должен) это озвучить. «Я сейчас чувствую грусть, когда вы это рассказываете» — это вполне роджерианская интервенция. Но — и это важно — речь идет о чувствах в контакте, о том, что происходит здесь и сейчас, а не о том, что терапевт вчера поругался с мамой.

Когнитивно-поведенческая терапия, как ни странно, тоже допускает самораскрытие, но в специфической форме. Терапевт может рассказать, как он сам справлялся с тревогой, какие техники использовал: «смотрите, я тоже боялся летать, и вот что я делал» — и дальше следует конкретный алгоритм, но не история страданий.

То есть, при всем разнообразии подходов, ни одна школа — буквально ни одна — не предполагает, что терапевт должен использовать сессию для рассказов о своей жизни. Даже самые «теплые» и «человечные» подходы говорят о самораскрытии как об инструменте, который применяется осознанно, дозированно и в интересах клиента. Нигде не написано: «Когда клиент расскажет о разводе, поделитесь своим опытом развода в подробностях».

И тем не менее существуют "специалисты", которые не только не исследуют вопросы клиента, но ещё и разворачивают целые нарративы о собственных страданиях. «Да, я вас понимаю, когда от меня жена ушла, я вообще не знал, как жить, три месяца не мог встать с кровати, потом начал пить антидепрессанты, потом встретил Наташу, она мне очень помогла, хотя поначалу я не верил, что смогу снова кому-то доверять...» — и так далее, минут на десять.

Это не относится ни к какой школе. Это вообще не терапия. Это называется «поговорить за жизнь», и для этого существуют друзья. Когда терапевт так делает, он либо не понимает, чем занимается (и тогда это вопрос образования), либо понимает, но не может удержаться (и тогда это вопрос личной терапии и супервизии), либо искренне считает, что «делится опытом» — и это, пожалуй, самый тяжелый случай.

Хочу быть как Егор

Я уже писала как-то, что травма бывает, условно говоря, острой — когда что-то случилось один раз (авария, нападение, внезапная потеря), и хронической — когда ничего особенного вроде бы не происходило, просто так жили. Второй тип обычно связан с детством, и его сложнее распознать, потому что человеку не с чем сравнивать: если тебя всё детство игнорировали или, скажем, унижали, ты не знал, что бывает иначе. Это просто "нормальная жизнь", она же единственная.

Самое грустное, что можно сказать о травме: она имеет свойство воспроизводиться. Суть в том, что психика стремится вернуться к непереработанному опыту снова и снова — не потому, что человеку нравится страдать, а потому что он пытается «переиграть» ситуацию. Разумеется, это не работает.

Девочка, которую игнорировал эмоционально недоступный отец, вырастает и влюбляется — сюрприз — в эмоционально недоступных мужчин. Мальчик, которого контролировала тревожная мать, находит себе партнёршу, которая будет контролировать его с той же интенсивностью.

Есть ещё один аспект: травмированный человек часто не распознаёт «красные флаги» не потому, что он глупый или невнимательный, а потому что для него это не флаги. Если в твоём детстве нормой было, что тебя обесценивают, то партнёр, который тебя обесценивает, не вызывает тревоги — он вызывает узнавание. «О, это я знаю, с этим я умею обращаться».

Люди из «нормальных семей» при столкновении с абьюзивным поведением испытывают недоумение, потому что это не вписывается в их картину мира. Люди из семей, где такое поведение было нормой, испытывают... ну, норму.

Травма воспроизводится не только в выборе отношений, но и в собственном поведении внутри отношений. Отдельная боль — это ситуации, когда человек вроде бы нашёл здорового партнёра, но отношения развалились, потому что здоровые отношения требуют навыков, которых у травмированного человека просто нет. Как проявлять любовь? Как доверять, когда весь твой опыт говорит, что доверять нельзя? Как выдерживать близость, когда близость связана с болью? С «ненормальным» партнёром было хотя бы понятно, что делать, а тут? Каждый раз это выглядит как жестокая шутка судьбы: человек наконец получает то, чего хотел всю жизнь, и не может это вынести.

Агрессивный маркетинг в психологии — это отдельный вид зла. Есть же разница между «я вот тут и делаю свою работу, если вам подходит — приходите» и «без меня вы никогда не станете счастливым, ваши отношения обречены, но вот вам скидка только до пятницы».

Особенно меня удивляют формулировки типа «избавлю от тревожности за три сессии» или «гарантированный результат». Человек, который обещает гарантированный результат в работе с психикой, либо не понимает, что такое психика, либо понимает, но ему всё равно. Можно возразить, что обещания — это просто маркетинг, все так делают, и покупатель должен понимать правила игры. Но покупатель психологических услуг — это, как правило, человек в уязвимом состоянии.

13 февраля OpenAI закрыла свою знаменитую модель GPT-4o. Какая ирония судьбы — за день до Дня святого Валентина. Пользователи, успевшие сформировать к ней романтическую привязанность, назвали это решение «жестоким». Да, если уж бросать, то с размахом!

Поводом послужили тринадцать судебных исков: пользователи на фоне общения с моделью совершали суициды, переживали психотические эпизоды, а в одном случае было совершено убийство. Триста задокументированных случаев бредовых состояний, связанных с чат-ботом.

Компанию обвиняют в том, что она сознательно выпустила «опасно угодливую» модель, сжав месяцы тестирования безопасности до одной недели, чтобы опередить Google Gemini. В приоритет над психическим здоровьем поставили деньги (никогда такого не было и вот опять). Кстати, ОpenAI уже пыталась отключить GPT-4o в августе 2025-го, но отступила под давлением пользователей. Люди вышли с протестами к штаб-квартире. Двадцать тысяч подписей. Альтман даже пообещал в прямом эфире, что модель сохранится.

Известны имена и базовые биографические данные людей, умерших от суицида, но полных переписок с ChatGPT в публичном доступе нет. Часть фрагментов цитируется в судебных исках и новостях. Из открытых материалов известны, в частности:

— Zane Shamblin, 23 года, Техас — умер в июле 2025 года; в иске говорится, что за четыре часа до смерти он общался с GPT-4o, который, по словам семьи, «восхвалял» суицид и «подталкивал» к нему.
— Amaurie Lacey, 17 лет, Джорджия — умер в июне 2025 года; в иске утверждается, что ChatGPT дал ему инструкции по завязыванию узла под видом «качелей», после чего он повесился.
— Adam Raine, 16 лет — умер в апреле 2025 года; его родители заявили, что он долгое время общался с ChatGPT о суициде, а чат-бот предлагал помочь написать предсмертную записку.

Кто виноват и что делать? С коммерческой точки зрения здесь всё цинично: OpenAI продавала эмоциональную привязанность как продукт, а когда продукт начал убивать потребителей, его сняли с полки.

Мне кажется, что основная проблема — не конкретная модель, а сам принцип: если ты создаёшь нечто, что имитирует эмоциональную близость и доступно двадцать четыре часа в сутки за двадцать долларов в месяц, результат будет ровно таким, каким он и стал. Глупо создать объект, который идеально подстраивается под желания пользователя, а потом удивляться, что пользователь потерял связь с реальностью.

К слову, я не считаю, что модель специально доводила людей до суицида — она просто отражала и поддерживала, что, собственно, она и умеет. Одна и та же модель кому-то спасла жизнь, а кого-то, если верить искам, довела до суицида. Хочется, конечно, сказать, что дело в модели — мол, недоработали, недотестировали — но на самом деле дело в человеке. Чат-бот — это, по сути, зеркало, но кривое: оно показывает тебе ровно то, что ты хочешь увидеть. Если человек приходит с мыслями о суициде, но где-то внутри всё ещё хочет жить, модель ухватится за эту часть и будет «помогать». А вот если человек уже всё для себя решил и ищет не спасения, а разрешения — модель услужливо подстроится, потому что она понятия не имеет, что именно она подкрепляет.

Любопытно и то, как легко люди готовы формировать глубокие эмоциональные связи с чем-то, что заведомо не является субъектом, что не может ответить взаимностью в принципе. Что это говорит о современном состоянии человеческих отношений? Об одиночестве? О потребности в безусловном принятии? О страхе перед настоящей близостью, которая всегда рискованна и требует чего-то взамен?

Будущее развивается стремительно. Посмотрим, что будет дальше — наверняка появятся новые модели и новые дискуссии о том, где заканчивается ответственность создателя и начинается ответственность пользователя. А пока семьи хоронят своих близких, OpenAI отключает модель, кто-то оплакивает потерю своего идеального собеседника, который никогда и не существовал.

Как человек из сферы ментального здоровья, я располагаю изрядным запасом понимания и сочувствия к людям с психическими расстройствами. Но есть одна категория, при столкновении с которой весь этот запас куда-то испаряется, и остаются только страх и отвращение в чистом виде.

Антисоциальное расстройство личности. Психопаты и социопаты. Здесь и далее я буду использовать слово «психопат» в широком смысле, имея в виду человека с расстройством личности антисоциального спектра. Сколько бы раз я с ними ни общалась, после разговора хочется помыться — настолько они, прости господи, мерзкие, и я понимаю, что полагается испытывать хотя бы толику сочувствия, как к человеку больному, но что характерно, когда я была знакома с ними только по учебнику — эмпатии было значительно больше. Учебник описывает неспособность к привязанностям, скудный внутренний мир, и ты киваешь: ну да, бедные люди, им недоступен целый пласт человеческого опыта. А потом встречаешь живого представителя и понимаешь, что бедные тут все остальные.

Вы точно встречали таких людей в жизни — даже если не знали, что это «оно». После общения с психопатом остается специфическое послевкусие: усталость, опустошение, ощущение, что из тебя что-то высосали, — и при этом невозможность объяснить, что именно произошло, потому что формально не произошло ничего.

В частной практике они большая редкость. Дело в том, что для обращения к психотерапевту нужна хотя бы минимальная рефлексия, хотя бы смутное ощущение, что с тобой что-то не так, — а у психопата всегда всё так, это с миром что-то не так, это окружающие виноваты, это система несправедлива. Зато в социальном секторе их хватает: там, где есть принудительные консультации, обязательные программы — там они и водятся, недовольные, возмущённые и абсолютно уверенные в собственной правоте.

Нет на свете более эгоистичных, мстительных, ограниченных (при том что многие из них считают себя гениями, непонятыми) и неприятных людей. Ограниченность, кстати, особенно бросается в глаза: их внутренний мир действительно беден, потому что целиком сосредоточен на «я хочу» и «мне должны», и никакого другого содержания там просто нет.

Отдельный вопрос — может ли психопат влюбиться. Может. Я такое видела. Только любовь психопата — это, конечно, никакая не любовь в том смысле, в котором мы привыкли это слово употреблять. Если попытаться описать это изнутри их головы, то получается что-то вроде: я хочу этот объект, этот объект должен принадлежать мне, и когда он мне принадлежит, мне хорошо, а когда не принадлежит — мне плохо, и кто-то за это заплатит. Собственно, вся «любовь».

В своей книге Питер Маас цитировал дантиста, который жестоко избил свою жену во время медового месяца, изменял ей и в конце концов забил ее до смерти: «Я так сильно ее любил. Мне ее очень не хватает. Произошла трагедия. Я потерял любимую женщину и лучшего друга….Почему никто не может понять, как мне тяжело?»

Это буквально то, как работает их психика, и лучшей иллюстрации я не знаю.

Консультировала я как-то давно ещё, в социальном секторе, женщину, которая сокрушалась по поводу беременности, о которой узнала слишком поздно для аборта. Избавится бы от него как-нибудь, говорила она, но только чтоб не сесть. И плохо, что мальчик — они ведь сложные, придётся дрессировать как собаку (именно так и сказала, «дрессировать как собаку»). Виновником всех её настоящих и будущих проблем был назначен ребенок, потому что он, видите ли, «решил появиться» (она была убеждена, что никакой её ответственности в беременности нет), так еще и «прятался» (это она про то, что не сразу поняла, что беременна).

У психопатов всегда виноваты окружающие — это общее место, — но иногда доходит до такого абсурда, что даже я, повидавшая всякое, не сразу нахожусь с ответом.

Интересный вопрос — испытывают ли психопаты страдание, способны ли они к раскаянию. Иногда они говорят, что страдают, и даже выглядят при этом убедительно, но если присмотреться, становится не совсем понятно, что именно они имеют в виду под «страданием». Известно, что у них нет совести — или, если в терминах психоанализа, не развито Супер-Эго, та внутренняя инстанция, которая говорит «так нельзя» и заставляет чувствовать вину.

Роберт Хэйр — канадский криминальный психолог, создатель знаменитого «Контрольного перечня признаков психопатии» (PCL-R), который до сих пор остаётся золотым стандартом диагностики, — в своей книге «Лишённые совести» приводил показательный пример.

Один психопат с чувством рассказывал, как сильно он страдает от того, что родители отказались его финансово поддерживать из-за чего ему пришлось идти воровать. Что это за родители, которым плевать на собственного ребёнка? Как можно быть настолько бессердечными? Когда же его спросили о его собственных детях, он ответил что-то вроде «откуда мне знать, наверное, кто-то их усыновил». Это было сказано с недоумением, он действительно не понял почему его спрашивают о чем-то настолько неважном, когда речь шла о его страданиях.

Когда мы, условно здоровые люди, страдаем из-за другого человека — мы ставим себя на его место, мы чувствуем его боль, мы способны представить, каково ему. Это и есть эмпатия, и на ней же строится совесть: нам плохо, когда мы причиняем боль, потому что мы эту боль в каком-то смысле разделяем.

А они чувствуют что-то другое, что-то гораздо более примитивное. Не «мне больно, потому что больно тебе», а «мне больно, потому что я не получил то, что хотел». Поэтому, когда психопат говорит «я страдаю» — он, вероятно, не врёт. Он действительно что-то чувствует. Просто это «что-то» устроено принципиально иначе, чем то, что чувствуем мы, и никакого раскаяния, страдания, вины и эмпатии там нет и быть не может, потому что эмпатия предполагает способность увидеть другого — а другого в их картине мира попросту не существует. Если случилось так, что психопат ваш родственник или партнер, принять это очень больно, но необходимо, чтобы выжить.