«В „Чжуан-цзы“ рассказывается о том, как Конфуций пришел на берег реки в местечке Люйлян, где воды реки низвергались вниз огромным водопадом, и вода в реке бурлила настолько, что там не могли жить даже рыбы. И вдруг Конфуций видит, как в эту бурлящую воду входит старик. Конфуций вначале подумал, что старик хочет утопиться, но, как оказалось, он ошибся, ибо старик начал с необычайной легкостью и грацией резвиться среди волн и водоворотов. Когда этот пловец вышел из реки, Конфуций в полном изумлении спросил у него, как он мог так резвиться там, где не живут даже рыбы. И старик ответил ему, что он настолько слился воедино с водой и ее течениями, что для него как бы исчезла разница между им самим и рекой, он в полном смысле этого слова вошел в поток.

В другом месте „Чжуан-цзы“ рассказывается о мяснике, разделывавшем за считанные мгновения тушу огромного быка: рука с ножом настолько объединялась со структурами мышц и сочленений быка, что мясо буквально само собой отходило от костей. Хорошо известны также аналогичные истории о фехтовальщике, ловце цикад и ряд других.

После этих примеров нам уже гораздо проще понять, что такое недеяние, или невмешательство: это особое состояние вхождения в поток существования, объединение своего „я“ с энергетическими волнами ци, проносящимися по Вселенной, и достижение недвойственности с объектом своего интереса. Однако понятие недеяния предполагает и некоторые дополнительные коннотации.

Во-первых, оно предполагает спонтанность поведения и реакций, то, что можно назвать беспредпосылочностью, или безопорностью (у дай). К этому понятию близко другое, получившее значительное развитие в чаньском буддизме, — безустановочность (у синь), то есть естественное, непредумышленное поведение, не основанное на самочинности субъективно мотивированного воления субъекта деятельности. Точнее, субъект деятельности как бы растворяется в спонтанности поведения, согласованного с природой сущего (шунь у — „следование сущему“).»

— Евгений Торчинов. Пути философии Востока и Запада

«Сознание проявляет себя лишь в столкновении с иным, получая от него «возражение» в попытке его «поглотить» («иное» не может быть предсказано, и именно граница этой независимости есть граница субъект-объектного членения). Все, что оказывается по одну сторону этой границы, есть Я, а то, что лежит по другую, — иное[...]

Объективный мир существует для моего сознания именно постольку, поскольку не может быть раз и навсегда учтен и требует постоянного приспособления, осуществляющегося «здесь и сейчас». Плотность внешнего мира определяется степенью его «предсказуемости», придающей его элементам оттенок «моего», т. е. понятного и знакомого, или, напротив, «чуждого», т. е. неясного, «непрозрачного». Становясь «своим», внешний мир начинает терять свою плотность, растворяясь в субъекте, продвигающем свою границу вовне. Близкий мне мир внешних вещей постепенно начинает исчезать, я перестаю замечать, слышать и ощущать конструкцию моего жилища, родного города, знакомые запахи и звуки, удобную и привычную одежду и даже других, но знакомых и привычных мне людей и т. п. Этот привычный мир, образующий своего рода сложное тело, пронизанный чувством причастности, «теплоты» (Бахтин, 1979), и человек, теряющий в нем свою плотность, может вдруг ее обнаружить при резком изменении окружения. Попав в новые условия быта, столкнувшись с резкими переменами, он испытывает «культурный шок», со страхом и удивлением обнаруживая забытую плотность бытия. Размерность субъектности резко сокращается, а в мире объектов появляются, казалось бы, уже давно исчезнувшие вещи, неудобные детали, непривычные отношения, создающие ощущение враждебного, непослушного, «чужого».

Наиболее четким критерием освоенности, сворачивания в устойчивый конструкт служит само «исчезновение» феномена, которым я начинаю пользоваться, не испытывая никаких затруднений, и само существование которого становится для меня неявным. Так, осваивая язык (или в более широком смысле, по Л. Витгенштейну (1991), «языковые игры»), я научаюсь им пользоваться совершенно бессознательно, затрудняясь даже рефлексировать лежащие в его основе правила. Язык, которым я овладел, должен быть как бы «проглочен», и затруднения, с которыми я сталкиваюсь, суть затруднения в том, что сказать, но не как это сделать. Пример с языком — частный случай таких растворений, которые можно продемонстрировать и в актах восприятия (конструкты, перцептивные универсалии, решетки, схемы), и в действиях с орудиями. Культурная история человека, история создания орудий, инструментов, метрических систем, способов действия, технологий и др., — это одновременно история формирования и человеческого тела, и конфигурации субъект-объектного членения. Инструмент лишь тогда становится «орудием», когда он хорошо освоен и перестает существовать в качестве объекта, на границе с которым действует субъект. Вписываясь в схему моего тела, он транспонирует границу субъект-объектного членения к другому объекту, на который становится направлена моя активность. Пианист начинает не нажимать на клавиши, а играть музыку, художник — не рисовать линию, а писать картину, ремесленник — работать не с инструментом, а с объектом труда, ребенок — не гулить, а говорить.

Однако, абсолютизируя эту точку зрения, мы сталкиваемся с весьма интересным явлением: с полной утратой самого субъекта, обнаруживающего себя лишь в месте столкновения с «иным» и отливающегося в его форму; со странной «черной дырой» чистого познающего Ego, не имеющего ни формы, ни содержания и ускользающего от любой возможности его фиксации. Феноменологически это проявляется в интенциональности сознания, являющегося всегда «сознанием о» (Brentano, 1924; Husserl, 1973), и его «трансфеноменальности» (Sartre, 1949). Собственно субъект, чистое Ego познающего сознания прозрачно для самого себя и если удалить из него все объективированное содержание, все не-сознание, то не остается ничего, кроме неуловимой, но очевидной способности проявлять себя, создавая объекты сознания в виде ли мира, тела или эмпирического и особого, трудно передаваемого «чувства авторства».»

— А.Ш. Тхостов. Психология телесности

«1. Движителем невроза является не поверхностное проявление, то есть не то, что пациент склонен считать проблемой, но лежащая в основе скрытая структура убеждений.

2. Человек с неврозом испытывает недостаток фундаментальной и трансцендентальной способности сохранять живое, пре-рефлексивное, телесное ощущение доверия к другим и миру вокруг себя.

3. Он пытается компенсировать эту пугающую потерю определенности и доверия, используя репертуар „эмпирических процедур“: рассчитывая, перепроверяя, рассуждая, вспоминая. Но эти эмпирические процедуры не могут компенсировать потерю фундаментальной и трансцендентальной уверенности. Рефлексивная уверенность всегда опирается на предшествующую ей пре-рефлексивную уверенность, и не может ее заменить. Неуверенность, таким образом, лишь подкрепляется этими компульсивными процедурами.

4. Тщетность использования только лишь эмпирических и рефлексивных процедур в попытках компенсировать утрату пре-рефлексивной уверенности скрывается за структурой фантазии, которая была названа „всемогуществом мысли“. [...] В основе лежит нарциссическая фантазия о том, что человек может сам для себя быть [успокаивающим] переходным объектом и способен сам себе обеcпечить экзистенциальную безопасность.»

— Richard Gipps

«Больным страшно, их охватывает подозрительность. Все приобретает новый смысл. Окружающее каким-то образом — хотя и незначительно — меняется; восприятие само по себе остается прежним, но возникает какое-то изменение, из-за которого все окутывается слабым, но всепроницающим, неопределенным, внушающим ужас свечением. Жилье, которое прежде ощущалось как нейтральное или дружественное пространство, теперь пропитывается какой-то неуловимой атмосферой («настроением», Stimmung). В воздухе чувствуется присутствие чего-то такого, в чем больной не может дать себе отчета; он испытывает какое-то подозрительное, неприятное, жуткое напряжение.

Использование слова «настроение» (Stimmung) могло бы навести на мысль о психастенических настроениях и чувствах и, таким образом, стать источником путаницы; но в связи с этим бредовым настроением (Wahnstimmung) мы всегда обнаруживаем нечто, пусть совершенно неопределенное, но «объективное»: зародыш объективной значимости и смысла. Это общее бредовое настроение, при всей неопределенности своего содержания, должно быть невыносимо. Больные, очевидно, испытывают под его гнетом страшные мучения; дойти до какой-либо определенной идеи — это для них то же, что освободиться от невыносимого груза.

Больные чувствуют себя так, словно они «утратили власть над вещами; они ощущают страшную неуверенность, которая заставляет их инстинктивно искать опору. Обретение опоры приносит с собой уверенность в своих силах и комфорт; это возможно только как результат формирования идеи (при прочих равных условиях то же относится и к здоровым людям). При депрессии, страхе или чувстве беспомощности внезапное ясное — пусть даже ложное — сознание реальности немедленно оказывает успокаивающее воздействие. Суждения становятся более трезвыми; чувства, возбужденные возникшей ситуацией, теряют силу. С другой стороны, нет страха хуже, чем перед неизвестной опасностью» (Hagen). Подобные переживания порождают в человеке уверенность в том, что его преследуют, что он совершил преступление, что его в чем-то обвиняют, или, наоборот, в наступлении золотого века, в преображении, в собственной святости и т. д.»

— Карл Ясперс. Общая психопатология

«[…] интерпретация [экзистенциального] чувства может усиливать испуг, что, в свою очередь влияет на само это чувство, частично влияя и на продолжающуюся интерпретацию. Согласно Ясперсу, такая динамика разворачивается при переживаниях бредовой атмосферы. Человек не понимает что с ним происходит, испытывает чувство ужасающей неопределенности, что вынуждает его пуститься в погоню за определенностью в форме бредового нарратива, который в конце концов кристаллизуется. Нарратив произрастает из переживания, но он же переживание и изменяет, делая его более определенным [упрочняя его].»

— Matthew Ratcliffe. Experiences of Depression: A Study in Phenomenology

«Эмоциональные состояния и явления внешнего мира с самого начала мало управляемы и исходно отличаются высокой степенью отчужденности, создавая фиксированные полюса объективации мира и меня. То, что я могу сказать о мире, — это совокупность противостоящего мне иного, а в сердцевине того, что я могу сказать о себе, — совокупность особого иного: мира моих эмоций и чувств.

[...]

Если поставить вопрос о том, что же останется в сознании, если исчезнут все точки сопротивления в виде эмоций, чувств, неудовлетворенных желаний, совести, вины, то мы снова столкнемся с исчезновением я-для-себя. Утрачивая сопротивление иного (неважно, где я с ним встречаюсь), сознание превращается в исчезающую „шагреневую кожу“, в „черную дыру“ ничего. [...]

Моя самоидентичность есть другая сторона границы не-Я. Я расположено именно там, где начинается не-Я. Возможность и необходимость онтологии субъекта связаны с универсальностью разрыва между мной и не-мной, в просвете которого и существует то, что называется моим сознанием, разрыва, который должен заполняться здесь и сейчас, и в котором рождается эмпирическое Я. По одну сторону этого разрыва находится „черная дыра“ истинного субъекта, по другую — плотный мир.

[...]

„Невыносимая плотность бытия“ — не затруднение, а обязательное условие существования сознания: пловцу только кажется, что плотность воды мешает ему плыть, на самом деле именно она дает ему эту возможность.»

— А.Ш. Тхостов. Психология телесности

«Выйди наружу, туда, где мир ожидает тебя, подобный саду.
Иди к розам, и пчёлам, и стаям голубей! Особенно же к певчим птицам, чтобы научиться у них петь![...]

О Заратустра, — сказали они, — вот уже семь дней, как лежишь ты с закрытыми глазами; не хочешь ли ты, наконец, снова стать на ноги?
Выйди из своей пещеры: мир ожидает тебя, как сад. Ветер играет густым благоуханием, оно просится к тебе, — и все ручьи хотели бы бежать вслед за тобой.
Все вещи тосковали по тебе, пока ты семь дней оставался один, — выйди из своей пещеры! Все вещи хотят быть твоими врачами!»

— Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра

«В европейской культуре XVII–XIX вв. эротически провоцирующим для мужчин было обнажение женщиной даже части ноги, тогда как размер декольте, явно превышавший допустимый в наше время, не нес практически никакого эротического оттенка. Вместе со снижением требования к степени закрытости ног снижается и их эротическая привлекательность. Трудно представить современного поэта, которого, как Пушкина, могла бы настолько взволновать женская лодыжка. Одна и та же часть тела в зависимости от регламентации ситуации ее обнажения способна вызывать совершенно различные чувства. В качестве примера можно назвать ситуации нудистского пляжа, бани и стриптиза. На наш взгляд, абсолютно необходимым условием существования эротики является само существование запрета, в зоне нарушения которого она и возникает. Эротично именно это „преодоление“, тогда как полная отмена запретов приведет к деструкции „эротического тела“. Тема эротики демонстрирует еще один, довольно интересный пример необходимости иного для возникновения Я. Почти любая форма сексуальной активности (за исключением некоторых „неполных“, маргинальных форм: онанизма и др.) требует „партнера“, т. е. непрозрачного другого, создающего плотность моего эротического тела.»

— А.Ш. Тхостов. Психология телесности

Безголовые в средневековом искусстве: от отсеченных макушек святых до Бога с цветком вместо лица

Дикий и притягательный образ безголовых людей оказывал на средневековых художников магическое воздействие. Они смаковали сюжеты с декапитацией святых и изображали Господа только до шеи, чтобы скрыть его непознаваемую сущность. Женщины-усекновительницы стали предвестницами феминизма, а народное сознание придумывало в честь святых религиозные праздники вроде Головосека. Историк Сергей Зотов, автор книг «История алхимии» и «Иконографический беспредел», прослеживает эволюцию безголовых образов, популярных в Средневековье, — от язычников до святых, от царей до cамого Бога.

Читать статью: https://knife.media/headless/

«Объективная верность мифа, лежащего в основе метода лечения, не имеет принципиального значения. Самые фантастические и нелепые лечебные приемы находят своих убежденных последователей. Именно это и есть неспецифический фактор, обеспечивающий любой терапевтической (в том числе и психотерапевтической) тактике определений успех, особенно в плане ближайших результатов. Как и в случае с шаманом: „то, что мифология шамана не соответствует реальной действительности, не имеет значения: больная верит в нее и является членом общества, которое в нее верит. Злые духи и духи-помощники, сверхъестественные чудовища и волшебные животные являются частью стройной системы, на которой основано представление аборигенов о вселенной. Больная принимает их существование или, точнее, никогда не подвергала его сомнению. То, с чем она не может примириться, это страдания, которые выпадают из системы, кажутся произвольными, чем-то чужеродным. Шаман же с помощью мифа воссоздает стройную систему, найдя этим страданиям в ней соответствующее место“ (Леви-Строс, 1983, с. 176). Успех любого психотерапевта в значительной степени определяется не „истинностью“ используемой им теории, а совершенно иными качествами: авторитетностью, убедительностью, артистизмом, тонким „чувством пациента“, умением заставить поверить в предлагаемый им миф. Слава исцелителя сама по себе является готовым мифом, помогающим придать убедительность предлагаемому лечению, и, в известном смысле, „великий исцелитель“ велик не потому, что его метод помогает лучше других, а, скорее, наоборот, метод излечивает именно потому, что исцелитель считается „великим“.

Большое значение имеет и готовность общественного сознания к восприятию мифов определенного рода, соответствие мифа больного и мифа врача. Еще К. Леви-Стросом было замечено, что рождение психоанализа и упрочение его позиций как научно-обоснованного метода лечения привело к формированию в общественном сознании Европы начала века особой „психоаналитической“ культуры, появлению „психоаналитического пациента“, артикулирующего свои жалобы „психоаналитическим“ образом. »

— А.Ш. Тхостов. Психология телесности

«Практический вопрос ставится так: можно ли избавиться от мифологизации болезни и нужно ли это делать? Современная медицина склонна считать мифологические представления вредными заблуждениями человеческого ума, от которых следовало бы как можно скорее избавиться. Ее позиция в этом сходна с позицией классической этнографии XIX в., считавшей мифы пережитками и суевериями (Тайлор, 1989; Фрэзер, 1980). Однако истинная роль мифа значительно важнее. Он вносит в мир порядок, систему, координирует человеческую деятельность, укрепляет мораль, санкционирует и наделяет смыслом обряды, упорядочивает практическую деятельность (Durkheim, 1912; Malinowski, 1926; Cassirer, 1946; Леви-Брюль, 1930; Мелетинский, 1976; Лосев, 1982; Леви-Cтpoc, 1983; Франкфорт и др., 1984; Голосовкер, 1987). Медицинский миф и вытекающий из него ритуал дают больному возможность участия в происходящих событиях, орудия влияния на окружающие его силы, способы координации природных и социальных явлений, предоставляют язык, в котором могут формулироваться и опосредствоваться болезненые ощущения, позволяют ими овладевать.

Миф нельзя „отменить“ прежде всего потому, что представления о болезни по самой своей структуре и способу формирования принципиально мифологичны и стремление современной медицины избавиться от мифологизации следует признать по крайней мере утопическим. Миф невозможно преодолеть изнутри, так как стремление избавиться от него само становится его жертвой.»

— А.Ш. Тхостов. Психология телесности

«Современный вариант эзотеризма проявляется в жестком запрещении терапевтической практики лицам, не имеющим особого сертификата-диплома. Помимо совершенно очевидной финансовой подоплеки этого требования и разумного отчуждения от лечения некомпетентных лиц, в нем содержится и своеобразная сакрализация медицинских профессий. Это доказывается, например, мифом „клинического мышления“, наделяющего опытных врачей особыми знаниями и способностями (доступными лишь узкому кругу лиц) проникновения в сущность болезни. Эзотеризм медицинских знаний подчеркивается особой одеждой и использованием латыни — языка посвященных, долженствующего удостоверить глубину, фундаментальность, тонкость и недоступность знаний врача. Наиболее важна степень доверия клиента к предлагаемому концепту-мифу. Это открывает достаточно широкие возможности для манипулирования доверчивыми клиентами и создания убедительного имиджа квалифицированного врачевателя. В предыдущей части работы мы уже останавливались на приемах включения в сакральный или эзотерический контекст, использования мифа „науки“, различных способах доказательства своего права врачевания. Очень впечатляют различные декорации и постановочные эффекты, семиологизирующие саму обстановку лечебного процесса: развешанные на стенах крупноформатные золотообрезные дипломы, обилие никелированных непонятных инструментов (выполняющих роль хрустальной сферы прорицателя), мигающие и гудящие приборы с иностранными надписями, долго ожидаемые и волнующие „профессорские“ обходы в сопровождении все записывающих учеников и пр. (По свидетельствам очевидцев, хорошо cрежиссированные профессорские обходы В.М. Бехтерева создавали такое высокое напряжение ожидания, что с больными происходили чуть ли не обмороки.)»

— А.Ш. Тхостов. Психология телесности

«Все мы надеемся, что наши пациенты закончат работу с нами и забудут нас, что они обнаружат, что сама жизнь и есть та терапия, которая имеет смысл.»

— Donald Winnicott


«Терапия не может служить заменой чего-то такого, что приносится только самой жизнью. В процессе становления личность может достичь прозрачности только благодаря длящейся всю жизнь, полной любви коммуникации с теми людьми, с которыми она делит свою судьбу, — тогда как процесс прояснения, осуществляемый чисто психотерапевтическими средствами, всегда остается в сфере предметного, ограниченного, теоретически и авторитарно обусловленного. Только взаимность может обеспечить то, что недоступно профессиональным, стандартным процедурам, имеющим одинаковую значимость для многих людей. Кроме того, сама жизнь ставит перед человеком ответственные задачи и заставляет его трудиться над их решением — чего не способна сделать никакая, пусть даже самая искусная, терапия.»

— Карл Ясперс. Общая психопатология

«„Чтобы создать одного человека нужны минимум двое“ (Bion, 1987). Нужны мать-и-младенец, способные помочь младенцу достичь „статуса целого“. (Winnicott, 1958a, p. 44). Нужны три человека — мать, отец и ребенок — чтобы создать здорового эдипального ребенка; нужны три человека — мать, отец и подросток — чтобы создать взрослого; нужны двое взрослых, чтобы создать психологическое пространство в котором создается пара, которая, в свою очередь, способна создать психологическое пространство, в котором может быть зачато дитя (буквально и метафорически); необходимо объединение молодой и старой семей (бабушка, дедушка, мать, отец и ребенок) чтобы создать условия, в которых возможно принять и творчески обойтись с опытом старения и смерти пожилых (Loewald, 1979).»

— Glen O. Gabbard, Thomas H. Ogden. On becoming a psychoanalyst

[Теория развития личности и личностные расстройства]

1/3

«C точки зрения психоаналитической теории развития, расстройства личности — это не то, что случается в процессе жизни, а скорее то, с чего все мы начинаем и что обычно преодолеваем в процессе развития. Все дети, так сказать, рождаются с расстройством личности, но расстройством это называется только если дети не смогли его перерасти.

[Один из взглядов на процесс детского развития] предполагает, что у человека есть три основных задачи в процессе развития.

Во-первых, младенец учится различать себя и то, что им не является. Происходит это, в основном, через попытки [управлять] движением вещей. Рука и нога двигаются не так, как дверь или дерево. Задача осложняется тем, что при этом движения Мамы и Папы тоже оперантно контролируются; ребенок направляет свой рот, чтобы он совпал с соском, но и мать тоже направляет сосок, чтобы он совпал со ртом. Родители приходят на плач; смех заставляет их улыбаться. Ошибки, возникающие по этому поводу — мы обозначаем их как размытые границы, — возникают в тот период, когда младенец обладает некоторым контролем над движениями родителей и с трудом отличает этот процесс от контроля над собственным телом. Никто из нас не научается идеально отличать то, что является нами, от того, что нами не является; достаточно просто перепроверить зрительные аномалии (поэтому визуальные галлюцинации достаточно редки), но иногда довольно сложно сказать, действительно ли вы что-то услышали или унюхали. Тем не менее, людей, которые фундаментально не справляются с этой задачей развития мы называем психотическими.»

2/3

«Вторая задача развития — создание организованной системы всех явлений, которые на самом деле являются частями нас самих: своей телесности, мыслей, эмоций, воспоминаний. Стабильные, заботливые родители облегчают эту задачу, потому что каждый аспект себя, который может быть связан с принимающим, эмоционально присутствующим родителем интегрируется гораздо проще. Легко обвинять родителей если какой-то аспект себя не включен в само-организацию ребенка, и действительно, многие родители не могут спокойно принять, что их дети могут быть сексуальны, агрессивны, беспомощны или, напротив, самостоятельны. Некоторые дети так рано становятся настолько гневливыми (обычно из-за насилия или покинутости, но иногда и просто из-за темперамента), что никакое количество принятия не может привести к интеграции гнева с остальным собой. Никто из нас не научается идеально принимать то, что на самом деле наше, особенно когда нас отвергают, в моменты разочарования и поражения. Раньше людей, которые совсем не справляются с этой, второй, задачей мы называли пограничными (на границе с психозом), но теперь этот термин означает отдельный тип расстройства личности, поэтому мы можем просто сказать, что речь идет о тяжелом личностном расстройстве.»

3/3

«Третья задача развития — создание организованной системы, учитывающей все явления, которые на деле являются частями других людей: их телесность, их мысли и так далее. Предварительная работа для выполнения этой задачи начинается еще в раннем детстве, скорее всего раньше пяти лет, но на самом деле не завершается вплоть до подросткового возраста, когда люди договариваются друг с другом по поводу своих ролей в происходящем — ролей главных героев в собственной жизни и ролей второго плана в жизнях других людей. Результат безопасной привязанности — заинтересованность в тех, на кого эта привязанность направленна, и не только по поводам, связанным с немедленным удовлетворением собственных желаний. Никто не может идеально справиться с этой задачей — слишком затратно принимать во внимание всю полноту и сложность каждого, кто вам встречается. Раньше мы называли людей, которые вовсе не могут совладать с этой, третьей, задачей нарциссическими, но теперь это название так же означает отдельный тип расстройства личности, поэтому мы говорим, что речь идет о легкой степени выраженности личностного расстройства, или просто о расстройстве личности.

Людей, которые в целом справились со всеми тремя задачами, мы иногда называем здоровыми, а иногда невротическими (потому что у всех есть свои сложности, противоречивые бессознательные желания или иррациональные идеи).»

— Michael Karson. What Every Therapist Needs to Know

«Удивительным знаком того, что человек как таковой изначально философствует, являются вопросы детей. Часто из детских уст можно услышать то, что по своему смыслу уходит непосредственно в глубь философство­вания. Приведу некоторые примеры:

Ребенок удивляется: "Я всегда пытаюсь подумать, что я — кто-то другой, однако же всегда снова оказы­вается, что я есть я". Этот мальчик затрагивает исток всякой уверенности, сознание бытия в самосознании. Он поражается загадке бытия Я (Ichsein), тому, что не мо­жет быть постигнуто ни из чего другого. Он вопрошаю­ще стоит перед этой границей.

Другой ребенок слушает историю сотворения мира: "Вначале сотворил Бог небо и землю..." и тотчас спра­шивает: "Что же было до начала?" Этот мальчик по­стиг, что можно спрашивать до бесконечности, что разум не может остановиться, в том смысле что для него не может быть никакого окончательного ответа.[…]

Другая девочка, направляясь в гости, поднимается по ступенькам лестницы. Для нее становится очевидным, как все непрестанно меняется, протекает, проходит, как будто бы ничего и не бывало. "Однако должно же ведь быть нечто незыблемое... то, что я здесь и теперь под­нимаюсь по лестнице к тете, я хочу, чтобы это осталось". В изумлении и испуге перед преходящим характером и мимолетностью всего она беспомощно ищет выход.

Если бы кто-то собирал подобные примеры, то смог бы составить богатую энциклопедию детской философии. Возражение, что дети слышали это прежде от родите­лей или кого-то другого, не должно, по всей видимости, приниматься всерьез. Возражение, что эти дети все-таки не философствуют дальше и что, следовательно, подоб­ные высказывания могли быть случайными, упускает из виду следующий факт: дети зачастую обладают ге­ниальностью, которая с возрастом утрачивается. С года­ми, теряя детскую непосредственность, мы как бы вхо­дим в тюрьму соглашений и мнений, скрываемся под различного рода прикрытиями, оказываемся в плену у того, о чем не решаемся спросить. Состояние ребенка — это состояние порождающей себя жизни: он еще открыт, он чувствует и видит и спрашивает о том, что вскоре исчезнет перед ним. Он не удерживает то, что открывается ему в то или иное мгновение, и удивляется, когда позднее все замечающие взрослые докладывают ему о том, что он сказал или спросил.

[…] изначальное философствование обнаружи­вается как у детей, так и у душевнобольных. Иногда — очень редко — путы общей зашоренности как бы развя­зываются и начинает говорить захватывающая истина.

В начальный период некоторых душевных болезней имеют место совершенно потрясающие метафизические откровения, которые, правда, по форме и речевому вы­ражению являются всегда настолько шокирующими, что их оглашение не может иметь какого-либо объективного значения, за исключением таких редких случаев, как поэт Гёльдерлин или художник Ван-Гог. Однако тот, кто при­сутствует при этом, не может избежать впечатления, что здесь разрывается покров, под которым обыкновенно проходит наша жизнь. Некоторым обычным, здоровым, людям также знаком опыт переживания глубоко трево­жащих значений, которые свойственны переходному состоянию от сна к пробуждению и при полном про­буждении снова утрачиваются, оставляя лишь ощуще­ние того, что нам к ним более не пробиться. Есть глубо­кий смысл в утверждении, что устами детей и блаженных глаголет истина. Однако творческая изначальность, ко­торой мы обязаны великим философским мыслям, ле­жит все-таки не здесь. Она восходит к тем немногим, которые в своей непринужденности и независимости предстают перед нами в качестве выдающихся мысли­телей последних тысячелетий.»

— Карл Ясперс. Введение в философию

«Аномальное чувство счастья осложняется смутно переживаемыми значениями, относительно которых у больного нет объективной ясности. Спектр таких значений простирается от чисто чувственного удовольствия до религиозно-мистического экстаза. Возвышенные чувства появляются как фазы у психастеников и как состояния экстатического опьянения у больных шизофренией. Больных переполняет удивительное воодушевление; все окружающее их глубоко трогает, они находят его волнующим и полным смысла. Состояния нежной, сентиментальной любви ко всему миру возникают в фазе выздоровления при легких лихорадках, туберкулезе и т. д. Приведем несколько описаний, относящихся к шизофрении:

«Однажды утром я проснулся с блаженным чувством, будто я воскрес из мертвых или родился заново. Я ощутил сверхъестественное наслаждение, потрясающее чувство свободы от всего земного… Охваченный светлым чувством счастья, я спрашивал себя: “Я – солнце? Кто я? Должно быть, я сияющий сын Божества…“ Дядюшка А., превратившись в Бога, придет за мной… Естественно, мы взлетим прямо на солнце, в это обиталище всех тех, кто воскрес из мертвых… В блаженном, просветленном состоянии я принялся петь и произносить торжественные речи; я отказывался от еды и больше не нуждался в еде; я ждал рая, где человек вкушает райские плоды» (Gruhle).[…]

Эти новые, не знакомые прежде чувства побуждают того, кто их испытывает, к самопознанию. В них кроются бесчисленные возможности, которые могут быть осознаны только при условии, что рефлексия, воображение и мысль создадут на их основе нечто вроде связного мира. Поэтому всегда существует путь, ведущий от этих невообразимо счастливых переживаний к тому, чтобы попытаться их познать. Переживание блаженства начинается с кристаллической ясности видения при отсутствии реального, ясного содержания, которое могло бы стать предметом сообщения. Больные верят, что им удалось постичь глубочайшие из смыслов; такие понятия, как вневременность, мир, Бог, смерть, становятся огромными открытиями, которые, после того как соответствующее состояние осталось в прошлом, уже никак не могут быть воспроизведены или описаны – ведь они были не чем иным, как чувствами.

У Нерваля мы находим следующее автобиографическое описание этого чувства кристаллической ясности видения и глубокого проникновения в суть вещей: «Меня осенило: я знаю все; в эти возвышенные часы мне открылись все тайны мира». Больная пишет: «Мне казалось, что я вижу все настолько четко и ясно, словно меня осенило новое и необычайное понимание вещей» (Gruhle). Другая больная говорит: «У меня словно появилось особое чувство, подобное ясновидению; я словно научилась воспринимать вещи, не доступные восприятию других, в том числе и моему собственному в прежние времена» (К. Schneider). […]

По словам больного, все было ни с чем не сравнимо, недоступно воображению и не имело ничего общего с нашими обычными представлениями. Он формулировал свой опыт и по-другому, например: «Я прихожу к Богу, а не Он ко мне. Я изливаюсь. Я словно могу объять весь мир, пребывая при этом вне пределов самого себя, как если бы моя душа вышла, чтобы обнять Бога».

С этими чувствами счастья, ясновидения, переживания Бога часто бывают связаны чувства отпущения грехов, которые быстро уводят больного из сферы возвышенных чувств вниз, в мир конкретных объектов и бредовых идей. Больной ощущает себя свободным от грехов, святым, как Божье дитя, а затем и Мессией, пророком, Богоматерью.»

— Карл Ясперс. Общая психопатология