Как замечают Жижек и Зупанчич оборотной стороной капитализма всегда становится прибавочное наслаждение или некоторые объекты, которых слишком много. Так, например, за фантазиями о текучести капитала и всё более эффективных технологиях всё настойчивее в реальности заявляют о себе мёртвые артефакты экономической модели (токсичные выбросы и огромные свалки, вроде кладбища самолетов в Мохаве) и эксцессивные проявления риторики успеха (трудоголизм, привлекательность террора для бедных, цинизм и безумие исполнителей, неспособность к самоограничению).

На эту тенденцию указывал и сам Лакан. В «Радиофонии» он упоминает капиталистический дискурс и говорит следующее: «Не стоит ждать никакого прогресса истины или же благополучия, но только поворот от воображаемого бессилия к невозможности, оказывающейся реальным, основанным исключительно на логике: именно там, я предупреждаю, восседает бессознательное, но нельзя сказать, что логика этого поворота не требует поспешить с актом». Итак, от воображаемого к реальному. Там, где невротик прежней эпохи страдал от запрещённых, но желанных фантазий, современный субъект ставит на карту свое реальное (например, пол, который он хочет сменить в надежде избавиться от дисморфомании). И там, где прежняя культура порождала тревоги через утопии и большие проекты, теперь страх утонуть в мусоре или обнаружить что нефть, чистая вода, озон в атмосфере, разумные люди попросту закончились.

Более того, нельзя не отметить, что дискурс капитализма превращает наслаждение в обязательство. «Потребляй и наслаждайся!» – таков его девиз, запускающий углубляющуюся фрустрацию. Там, где господин ничего не желает знать о наслаждении (и потому регулярно наслаждается тайно), университет пытается его объяснить, истерик демонстративно отказывается от него, а аналитик приостанавливает наслаждение, там капитализм – отказывается видеть какие-либо проблемы в наслаждении и буквально навязывает его.

Из статьи «Введение в теорию дискурсов Лакана: дискурс капитализма».

Рассуждая о распределении ресурсов, Джон Локк оговаривал необходимость справедливого ограничения в их присвоении. Впоследствии мысль британского философа оказала сильное влияние на современную этику и политическую философию. «Оговорку Локка» интерпретировали и анализировали Роберт Нозик и Дэвид Готье, как и множество других философов, пытавшихся понять, может ли исключительное владение ресурсом быть справедливым? В своей статье Константин Морозов помогает разобраться с различными трактовками оговорки Локка и тем, какие ответы они дают на поставленный вопрос.

Элизабет Энском внесла существенный вклад в этику и теорию действий, будучи одной из первых аналитических женщин-философов. Так, именно она является автором термина «консеквенциализм», а представления Энском о причинно-следственных связях и намерениях составили конкуренцию теории причинности Юма. Одновременно с этим она была ближайшей подругой Витгенштейна, распорядительницей его наследства, ревностной католичкой в некатолической стране и активистской, выступавшей против Гэрри Трумана, абортов и контрацепции. На Патреоне и Бусти уже вышла расширенная версия подкаста, в котором мы вместе с Василом обсуждаем сложную личность Энском и её философское наследие.

Что собой представляет делёзианский взгляд на общество? Как Делёз развил идеи Фуко о дисциплинарном обществе? Что такое общество контроля и почему Большого Брата больше не существует? Об этом и многом другом в подкасте с Иваном Белоноговым.

https://youtu.be/iC5Oh-W3DYs

Фауст — это, конечно, тоже антропологическая модель. Или проще: это определенный тип человека, который не принадлежит какой-то одной эпохе, цивилизации и культуре. Единственное, что даёт нам эпоха — это различное поведение, облик и физическое окружение Фауста, но все три эти «составляющие» можно поделить на ноль, и тогда перед нами останется только общий тип, чистый тип.

Какие «фаусты» нам хоть как-то известны?

Во-первых, прототип Фауста как героя немецких легенд, известный из Деяний Апостолов (8 глава) проповедник и лжеучитель, Симон-маг, отец всех ересей и противник Петра. Могу предположить, что «фаусты» существовали гораздо раньше библейского текста как источника, но беру за отчет именно Симона-мага как первого Фауста западной культуры.

Во-вторых, сам Фауст в различных версиях немецких легенд эпохи Ренессанса, поскольку именно его имени обязан тот антропологический тип, о котором будет вестись речь. Кем предстает этот Фауст? Чернокнижником, алхимиком, продавшим душу дьяволу, и удостоенным за это особых сатанинских наград (например, путешествия на Кавказ, откуда можно было увидать Рай).

В-третьих, Фауст Гёте. Гёте сделал Фауста популярным на западе, он смог уловить черты его образа и передать их точным и ёмким поэтическим стилем. Из-за популярности этот Фауст оказывается чем-то вроде «фаустометра», по которому можно определить принадлежность человека или героя к данному типу.

В-четвёртых, образ Н.В. Ставрогина как русская версия Фауста. О том, что «Бесы» имеют структурную схожесть с сюжетами о докторе Фаусте писал ещё Вячеслав Иванов (поэт, не структуралист!): «Хромоножка заняла место Гретхен, которая, по разоблачениям второй части трагедии, тождественна и с Еленою, и с Матерью-Землей; Николай Ставрогин — отрицательный русский Фауст, — отрицательный потому, что в нем угасла любовь и с нею угасло то неустанное стремление, которое спасает Фауста <…>».

В-пятых, нельзя оставить без внимания Адриана Леверкюна (из «Доктора Фаустуса» Манна), последнего великого Фауста западной литературы. Леверкюн крайне интересен тем, что из всех Фаустов на него больше всех повлияли особенности его эпохи, до той крайней меры, что он — в конечном итоге — стал политической метафорой, выразившей деградацию Германии, переход к иррационализму и фашизму.

Из статьи «Архетип Фауста, или Гора родила мышь».

Мораль объективна, основана на фактах и не зависит от частных оценок людей? Может показаться удивительным, но многие современные философы отвечают на этот вопрос утвердительно, занимая позицию, известную как моральный реализм. В рамках же аналитической философии представления об объективности морали являются мейнстримом. Константин Морозов рассказывает о том, как можно обосновать моральный реализм посредством фактов о человеческом благополучии.

Суть проблемы эпистемического регресса складывается из нескольких умозаключений. Стандарт разумного убеждения состоит в том, что оно является обоснованным. Разумные суждения не постулируются просто так, без каких-либо аргументов, доводов или свидетельств в их пользу. Обоснование в широком или аргументативном смысле – это, как правило, другое убеждение или суждение, которое подкрепляет исходное. Таким образом, требовать доказательств, обоснований и аргументации в пользу уже приведенных доводов – это продолжение того же стандарта рациональной полемики. Получается, что процесс идеального рационального доказательства или обоснования просто никогда не может закончиться именно рациональным доказательством.

Ещё Агриппа подмечал два вероятных исхода, которые в итоге противоречат идее разумного обоснования. Первый вариант – в череде обоснований можно упереться в суждения, которые будут приниматься не на основании доводов, а на основании веры и простой убеждённости в них. Второй вариант – в череде обоснований легко попасть в логический круг, повторяя одно и то же обоснование различными словами, апеллируя к одним и тем же источникам обоснования в разных формах.

Что любопытно, именно модификация двух этих исходов предстает основными стратегиями противостояния эпистемическому регрессу. Первая из стратегий – это фундаментализм в обосновании, который предполагает наличие фундаментальных суждений, которые сами по себе в обосновании не нуждаются. Вторая стратегия – это когерентизм, согласно которому проблема регресса решается за счёт достаточной сети обоснований, где одни суждения поддерживают другие.

Из статьи «Скептицизм одной комнаты».

Есть ли у Жиля Делёза политическая философия? Одни интерпретаторы утверждают, что концепты детерриториализации и ризомы слишком оторваны от реальности социальных отношений. Другие же, напротив, находят в работах французского философа оригинальный язык для построения политических теорий. Захар Неустроев перевел статью Джона Селларса, в которой английский философ отстаивает близость политической философии Делёза стоицизму и античному космополитизму.

Коротко моральный реализм можно определить как позицию, согласно которой существуют объективно истинные моральные суждения. Говоря проще, моральные реалисты верят в существование объективной морали, истинной для всех людей. Если же говорить сложнее, то моральные реалисты утверждают, что моральные суждения выражают не эмоции, культурные предписания или субъективные установки людей, а объективные факты или свойства мира. И эти суждения бывают истинными в той мере, в какой они выражают реальные факты или свойства мира. Некоторые философы называют последние «моральными фактами» или «моральными свойствами», но не всем по душе подобная терминология.

Ссылка на мейнстримность, разумеется, не является обоснованием истинности морального реализма. Однако эта тенденция должна быть любопытным для всех, кто начинает своё знакомство с философией и особенно для тех, чьё знакомство связано с фигурами вроде Фридриха Ницше или Макса Штирнера. Как кажется, философы — это именно те люди, для которых профессиональным долгом является критическая рефлексия над распространёнными установками и убеждениями. И часто ожидается, что философы не будут принимать на веру любое мнение, которое распространено среди «простых обывателей». Почему же тогда многие философы столь большие энтузиасты в своей поддержке какой-то «объективной морали»?

Сперва стоит заметить, что моральный реализм не предполагает конкретной теории морали. Поэтому моральные реалисты вовсе не обязаны поддерживать конвенциональную мораль своих сообществ. Напротив, для моральных реалистов исследование морали в чём-то схоже с научным исследованием. На протяжении всей истории наука развивалась, отбрасывая или перерабатывая некорректно отражающие мир научные теории. Поэтому для моральных реалистов нет ничего невероятного в том, что конвенциональная мораль тех или иных сообществ окажется некорректной в отражении моральных фактов. Более того, моральный реализм может быть даже более плодотворным в том, чтобы мотивировать критическое переосмысление существующей морали, потому что конечной целью моральных реалистов является отыскание моральной истины, а не просто критика существующих моральных теорий.

Из статьи «Почему мораль объективна?».

Почему для Лакана психоанализ – это прежде всего этика? Почему этика психоанализа не сводится к кодексам профессиональной честности? Как Лакан относился к Аристотелю, Бентаму и Канту? Почему этика Лакана – это этика ставки на худшее? Об этом и многом другом в нашем подкасте об этике психоанализа.

https://youtu.be/acD3UqjnXw4

Жак Лакан пророчествовал о том, что капитализм поднимает с колен угнетённого пролетария до статуса свободного потребителя, но лишь для того, чтобы в погоне за избыточным потреблением он начал расходовать самого себя с неимоверным энтузиазмом, воображая, что его жизнь теперь может быть безграничным пространством для воплощения самых экстравагантных фантазий. Погоня за большим и вера в свои возможности оборачивается для наивного обывателя столкновением с невоображаемой реальностью, вполне реальными долгами и опустошенной психикой, в которой исчерпан запас внутренних ресурсов на годы вперёд (а ещё где-то надо взять деньги на психотерапевта). Путь к реализации фантазий и жизни на пределе оборачивается самопотреблением. Одержимый разыгравшейся фантазией субъект расходует самого себя, истощаясь и выгорая, но продолжает верить в то, что всё получится и невероятная жизнь с ним обязательно случится.

Из статьи «Прощай, нормальность?».

Философию часто представляют дисциплиной, обреченной на бесконечную рефлексию над всем, что попадает в круг философских проблем, включая сам феномен рефлексивности. Такое видение предопределяет типичную форму зеркального философского мышления, нацеленного на всё новое и новое осмысление своих же оснований. Но возможен ли радикально иной способ мышления? Именно такой вопрос лежит в основании проекта не-философии Франсуа Ларюэля. Его нетипичный и сложный подход был высоко оценен Жилем Делёзом, который посчитал не-философию одним из самых интересных явлений в современной философии, а самого Ларюэля сравнил со Спинозой. Захар Неустроев перевел статью Рэя Брассье, в которой излагаются фундаментальные концепции Ларюэля, ключевые положения аксиоматического мышления не-философа и роль не-философской практики как таковой.

Не-философия Франсуа Ларюэля — это одно из передовых веяний в современной континентальной мысли, которое претендует на сложность, превосходящую одновременно и Хайдеггера, и Делёза. Захар Неустроев перевел статью Юджина Такера, в которой американский философ рассказывает о не-философском взгляде на мистицизм. Если обычная философия религии центрирована вокруг традиционного христианства, то Ларюэль теоретически интересной видит теологию пустынников IV века, а саму метафору пустыни рассматривает как воплощение проблемы имманентности.

Как уже некоторые догадались, опросы выше были сделаны не для того, чтобы узнать мнение людей об актуальности философских направлений. Чтобы закрыть тему, по вопросам актуальности у меня следующая позиция:

1) актуальность — это не «царский» критерий для оценки философских направлений. Возможны случаи, когда ориентация на актуальность низводит философию до скоропортящейся актуалочки (например, в философии техники и особенно интернета порой случается, что спустя уже 10 лет передовые концепцию читаются как откровенное ретро);

2) мы всё-таки не в каменном веке живем, агрегаторы философских статей и статистика академических баз данных позволяют нам не гадать, что там с феноменологией или спекулятивным реализмом, а по крайней мере обосновывать свои воззрения об их актуальности имеющимися данными.

К чему же тогда были эти опросы? У меня было несколько предположений. Во-первых, что люди будут голосовать в основном из эмоционального чутья. Например, если человеку кажется, что философский марксизм – это какая-то закрытая на самой себе область, то он скорее всего не попытается проверить свой взгляд, хотя бы избирательно просмотрев, чем занимаются академические философы-марксисты.

Во-вторых, я допускал, что люди в некотором роде будут осознавать эпистемическое несовершенство интуитивной оценки, а поэтому сделают ставку на менее сильные варианты ответа. Можно было заметить, что выбор был бинарным – «да, актуально» и «нет, не актуально». Просто в рамках вариантов «да» и «нет» были под-варианты, отражающие разную степень актуальности. Поэтому, уже, в-третьих, я посчитал, что степень субъективной убежденности в ответе или осознания эпистемического несовершенства интуитивной оценки будет спроецирована и объективирована в оценке степени актуальности философского направления.

Проще говоря, общая идея такая: даже несмотря на возможность обосновать свою оценку, большинство людей предпочтет этого не делать, но при этом, если дать возможность сделать менее сильное интуитивное утверждение, то многие предпочтут умеренный вариант, поскольку абстрактная цена такой ошибки меньше.

Что мы видим в итоге? На момент написания поста в первом опросе умеренные варианты выбрало 69% проголосовавших. Во втором – 63%. В третьем – 66%. В четвертом – 59%. В пятом – 62%. Интересно, что в половине случаев людям было проще склониться к эпистемически несовершенной негативной оценке. Также хочу обратить внимание, что во всех опросах, кроме последнего, первые два варианта ответа отличаются не так уж и сильно (пересмотрите их сами с такой точки зрения).

В общем, всё это было небольшим экспериментальным развлечением. По понятным причинам из всего этого не стоит делать долгоиграющих выводов (закон малых чисел, всё такое). Но, как мне кажется, эта игра способна навести на полезные мысли – например, о том, что иногда рациональные усилия тратятся не на формирование убеждения, а сразу на защиту сформированного убеждения неизвестного эпистемического статуса.

В нашем новом подкасте Дмитрий Бугай и Андрей Нечаев рассказывают об античной эпистемологии и эволюции древнегреческих взглядов на знание. Обсуждаем, каких взглядов на знание придерживался Платон и его многочисленные предшественники. Разбираемся с богатым словарем эпистемических терминов древних греков, который включает в себя миф, логос, историю, эпистему, софию и другие концепты. Выясняем, как в Ионии зарождалась рациональная мысль, почему она сплеталась с иррациональными взглядами на познание и какое влияние на философию оказало возникновение математического знания.

Исторически сложилось так, что в раннехристианском мистицизме пустыня была как буквальным, так и образным понятием. Так называемая пустынная теология отшельников, вроде Антония и других отцов-пустынников, дошла до нас исключительно в форме житий (например, Житие Антония, написанное Афанасием) и сборников (например, Apophthegmata Patrum, или Изречения египетских отцов). Не будучи ни философами, ни теологами, пустынники понимали духовное призвание как нечто неразрывно образное и буквальное. Египетские пустыни IV века служили буквальной топографией того, что Антоний метафорически называет «внутренней пустыней» одиночества, покоя и оставленности. Когда более поздний мыслитель, Экхарт, говорит о мистическом единении как о «безмолвной пустыне без различий», он выносит традицию пустынной теологии в область философской проблематики имманентности и имманентного представления о божественном.

Для философии пустыня символизирует отделение самой философии от ее объекта, отделение от имманентности, с которой она была изначально едина, но которая сама по себе не является экзистенцией, а значит, небытием или «ничто». Философия, таким образом, стремится к воссоединению с этим изначальным, дофилософским «ничто» через аналогию образного языка и метафору пустыни. Здесь метафора пустыни указывает на тенденцию к мышлению о негации и небытии, пусть оно и осуществляется в репрезентативных рамках образного языка, который мыслит эту негацию и небытие философски (через отсутствие, лишение, вычитание). Ларюэль выражает это через фразу changer de terrain, то есть тем способом, каким философия способна все философизировать — включая ничто — путем смещения фокуса, переключения передач, смены местности.

Из статьи «Заметки об аксиоматике пустыни».

Георг Гегель без каких-либо сомнений заслуживает звания великого философа, которого не так уж и просто понять. Но чем уникальна его диалектика? Что же такое отрицание отрицания? Что собой представляет Абсолютный Дух? Эти и другие вопросы мы обсуждаем в выпуске подкаста, посвященном философии Гегеля, его рационализму, идеализму, «духу как кости» и, конечно же, взглядам немецкого философа на историю.

https://youtu.be/AJWINdThw-Y?si=FyoZIdqjc_QgyKiL

Недавно компания OpenAI, разработавшая всем известный ChatGPT, уволила и вновь вернула генерального директора Сэма Альтмана, спровоцировав медийный скандал, множество конспирологических догадок и сетевое беспокойство насчет будущего развития ИИ. Удивительно, но происшествие не обошлось без упоминания Ника Ланда. Выяснялось, что среди сторонников ускорения ИИ сформировалась идеология эффективного акселерационизма. Михаил Федорченко перевел манифест этого движения, которое связывает необходимость ускорения развития технологий с «термодинамической волей Вселенной».

Читателю же предлагаем задуматься над тем, что именно отражает эффективный акселерационизм — взгляды первых лиц тек-индустрии или же антропологически интересные представления сетевой общественности об этих взглядах?