Не приводит ли материализм к противоречиям, когда пытается объяснить, почему все вещи нашего мира — от столов до Шерлока Холмса — существуют одинаковым образом? В новом подкасте фундаментальное устройство мира обсуждают Иван Девятко и Тарас Тарасенко. Отстаивая физикализм, Тарас Тарасенко утверждает, что физика объясняет всё, даже если лучшие физические теории могут быть ложными. В ответ на это Иван Девятко показывает, что физикалисты не только утверждают, что всё является физическим, но и что «на этом всё». Но является ли физическим сам факт, что «на этом всё»? Справится ли физикалист с этим и другими вызовами? Узнайте в новом выпуске нашего подкаста!

https://youtu.be/9exrw_WOuis

Термин физикализм используется главным образом в философии сознания и в максимально сжатом виде означает утверждение о том, что все является физическим. Если же развернуть позицию чуть шире, то получится монистический онтологический тезис, согласно которому реальность состоит только из физических объектов и физических же отношений между ними. Довольно часто наряду с этим употребляется тезис о каузальной замкнутости физического, предполагающий существование в мире только физических причин и следствий. Сознание в такой картине мира либо прямо отождествляется с физическими процессами, либо признается производным от них, что делает физикализм позицией, оппонирующей стратегиям, исходящим из фундаментального онтологического статуса сознания – к ним обычно относят дуализм, идеализм и панпсихизм. Более традиционной оппозицией этих стратегий исторически выступал материализм, поэтому физикализм сегодня воспринимается либо как полный его синоним, либо как современное продолжение с той лишь разницей, что теперь речь идет уже не об «атомах и пустоте», а о более широком круге явлений, которые исследует современная наука.

Но что мы должны считать физическим, а что отнести к несуществующему? Кажется, ответ на этот вопрос составляет первейшую задачу физикализма, но уже с ней он справляется не лучшим образом. Вроде бы за уточнением можно обратиться к физикам, но на практике такой ход работает плохо – как правило, современные физики занимаются очерченным кругом специальных проблем, не претендуя на уровень абстракции, который требуется для строгого определения предмета собственной дисциплины. В большинстве случаев философы останавливаются на обыденном понимании «физического», отказываясь от дальнейшего анализа. Возникает возражение о круге в объяснении (физическое определяется через физическое), наиболее распространенный ответ на которое состоит в том, что для использования некоторого термина необязательно иметь возможность провести его исчерпывающий концептуальный анализ. Например, Фалесу не нужно было подробно объяснять, что такое вода, чтобы доказывать, что на фундаментальном уровне все является водой; также и физическое в современных дискуссиях принимается как интуитивно разделяемое большинством участников понятие.

Из статьи «Физикализм и квалиа».

Лучше быть недовольным человеком, чем довольной свиньёй; лучше быть недовольным Сократом, чем довольным дураком. Если дурак или свинья придерживаются иного мнения, то лишь потому, что знают только свою сторону вопроса. Тот же, кто сравнивает их положение, знает обе стороны.

Джон Стюарт Милль

Эпикурейское учение – это прежде всего поиск систематического обоснования и аргументов в пользу небольшого числа базовых интуиций. Выделяя нечто подобное, я следую традиции, идущей от первых учеников Эпикура, вплоть до современных историографов. Так, Филодем из Геркуланума сводил сущность такой философии до четырёх «лечебных» утверждений (так называемый Тетрафармакон Эпикура): «Не должно бояться богов; не должно бояться смерти; Благо легко достижимо; зло легко переносимо». Джон Селларс выделил два аспекта пути к счастью – осознание устройства удовольствия и преодоление предрассудков. Джованни Реали и Дарио Антисери резюмировали подход Школы сада в пяти положениях (на манер четырёх благородных истин буддизма), выделив тезисы о (1) познаваемости мира, (2) возможности счастья, (3) понимания счастья как «вытеснения страдания и беспокойства», (4) достижимости счастья своими силами и (5) автаркичности (независимости) человека.

На мой взгляд это верный подход: догматизм Эпикура лишь в очень малой части вопросов был принципиальным, ему было важнее найти способ выразить и донести некий образ миропонимания, позволяющий стать счастливым. У меня таких положений получилось тоже четыре.

1. Мир материален и безразличен к человеку. Однако его устройство не противоречит ни возможности получать удовлетворение от жизни, ни познавать то, что нас непосредственно касается.

2. Мир допускает случайность и свободу, поэтому человек способен целенаправленно менять свою судьбу, выбирая счастье или несчастье (что в свою очередь не отменяет удачные и неудачные обстоятельства).

3. Счастье для человека – это устранение тревог и беспокойств, а также уменьшение страдания (в той степени, в которой это позволяет устройство мира и человека). Неверное понимание как мира, так и человеческого счастья неминуемо ведёт к путанице и страданиям.

4. Достижение счастья – это практика работы над собой, построенная на познании, уважении к удовольствию и освобождении от внутренних источников страдания. Социальные институты и культура глубоко вторичны в сравнении с выбором человека по отношению к счастью.

Из статьи «Учение Эпикура: краткое изложение для современного человека».

Истоки античного космополитизма традиционно приписывают Диогену Кинику. На вопрос, откуда он родом, Диоген ответил: «Я — гражданин мира». Это самое раннее приписываемое использование слова cosmopolitês, «гражданин мира (ориг. cosmos)», хотя интересно отметить, что ряд других философов-сократиков, приблизительно современников Диогена, высказывали схожую мысль, и эта мысль также приписывается самому Сократу.

Что Диоген имел ввиду под этим утверждением? Его кинизм зачастую представляют как преимущественно нигилистическую философию, и поэтому можно предположить, что он просто хотел отвергнуть любую связь с традиционным государством и отказаться от обязанностей гражданина. Однако в другом месте Диоген, как сообщается, использовал слово apolis, когда хотел заявить, что у него нет города в привычном смысле этого слова. Таким образом, использование Диогеном слова cosmopolitês предполагает нечто большее, чем просто безразличие к существующим политическим институтам, а именно позитивную преданность космосу. К сожалению, свидетельства о Диогене крайне скудны, а его «Государство», в котором, предположительно, излагались его политические мысли, утеряно. Тем не менее, его скромный вклад принес значительные плоды.

Из статьи «Делёз и космополитизм».

Для будущих поколений философов Грэм Харман станет такой же величиной, какими для нас являются Кант, Гегель и Хайдеггер? Чтобы ответить на этот вопрос, говорим с Андреем Шишковым — специалистом по объектно-ориентированной философии, который считает Хармана одним из самых недооценённых систематических философов современности. Совместно погружаемся во множество тем: от концепции четвероякого объекта и теории замещающей причинности до судьбы спекулятивного реализма, который умер, но дал дорогу объектно-ориентированной онтологии.

https://youtu.be/mqIxhzSX0s4?si=LGp-TvNJVZATmJkP

В переводе — и с латыни, и с греческого — «социология» значит «наука о социальном». Это было бы отличное выражение, если бы не два слабых места — слово «социальное» и слово «наука».

Бруно Латур

Последовательный принципиальный анархизм требует морального реализма, чтобы оправдать сильную моральную презумпцию против принуждения. Но любая осуждающая принуждение форма морального реализма, кроме пацифистских, будет также оправдывать принуждение в некоторых исключительных случаях, таких как предотвращение большего или более ужасного принуждения. Из этого следует, что выбор между анархией и государством — это просто практический выбор между разными институциональными дизайнами, направленными на минимизацию принуждения. И практическое превосходство анархии перед государством — слишком спорное утверждение, чтобы бескомпромиссно поддерживать его.

Мы можем также заметить, что любая анархическая альтернатива в тех или иных важных аспектах просто повторяет знакомые нам институты государства. Так, основной идеей левого анархизма является некоторого рода расширение внутригосударственного демократического процесса, как по перечню тем, подлежащих демократическому обсуждению, так и по количеству участников, участвующих в принятии решений. Сущностно это не отличается от демократического государства хотя бы потому, что не исключает необходимость некоторого принуждения для реализации коллективных решений в таком анархическом обществе. Нужно быть очень наивным анархистом, чтобы верить в возможность полного консенсуса даже в децентрализованном и эгалитарном обществе. Иными словами, анархия — это даже не совсем альтернатива либеральной демократии, это просто ультрадемократия, «демократия на стероидах».

Но если моральный реализм не оставляет анархистам иного варианта, кроме как отказаться от политического анархизма в пользу чисто философского (если только нет убедительных эмпирических аргументов в пользу анархии, но их дефицит переживают даже лучшие теоретики-анархисты мира), могут ли анархисты попытаться оправдать свою теорию на антиреалистических позициях? Полный отказ от ценностных предпосылок делает анархизм и любую позитивную политическую программу невозможными. Но анархисты могли бы принять моральный субъективизм и объявить эти ценностные установки вопросом индивидуальных предпочтений людей.

Например, можно обратиться к философии Макса Штрирнера, у которого критика государства соседствует с критикой морали, и многие видят в немецком младогегельянце едва ли не главного врага всех форм этического объективизма, какие только можно придумать. Действительно, интерпретация Штирнера как абсолютного морального нигилиста, отрицающего любые общие нормы, имеет место. Но эта интерпретация мало что может дать анархистской философии, потому что Штирнер-аморалист однозначно исключает Штирнера-анархиста. И, конечно, найдутся те, кто захотят отбросить обе интерпретации, потому что рядом с именем Штирнера уместно ставить лишь один ярлык — «Эгоист».

Так или иначе, если трактовать «Единственный и его собственность» как труд, который просто-напросто воспевает эгоизм и своекорыстие свободной от любых предрассудков («призраков ума») творческой личности, то из этого не следует никакой политической повестки. Напротив, государство хоть и остаётся врагом Эгоиста в тех ситуациях, когда оно ущемляет его интересы, оно также может быть очень полезным инструментом для удовлетворения его интересов. Поскольку никакая мораль и требования последовательности в его непринятии государства не сковывают Эгоиста, он может поддерживать самое авторитарное на свете правительство с тем же энтузиазмом, что и упразднение государства. Эгоист в вариации Штирнера-аморалиста — это всего лишь приспособленец без политических взглядов.

Из статьи «Анархизм против анархии».

Бён-Чхоль Хан считает, что надежда — это единственный способ жить, если мы не хотим бесконечного повторения одного и того же. Словно бы в противовес этому Мераб Мамардашвили видел в надежде самообман, мешающий двинуться из уже омертвевшей точки настоящего. В своей статье Алексей Берлов объясняет, почему оба мыслителя правы, а надежда оказывается неизбежно двойственной, способной как парализовать, так и побудить к действию.

Критикуя экстернализм в эпистемологии, Лоуренс Бонжур выдвинул аргумент о ясновидении. Предлагается представить человека, который верно определяет, кто выиграет на выборах. Не так уж важно, получается ли это у него всегда или только в 90% случаев – важно то, что по условиям мысленного эксперимента можно точно зафиксировать, что он не просто угадывает. Спросив напрямую, мы услышим, что причина его верных предсказаний – ясновидение. Точно так же, как зрение нам даёт в целом верную информацию об окружающем мире, так и ясновидение, по словам нашего менталиста, даёт ему верную информацию о победителях выборов. Мысленный эксперимент ставит нас перед вполне ясной дилеммой. Что для нас является более предпочтительным – грубый факт когнитивного успеха ясновидящего или сомнительная природа процесса, приводящего к этому успеху?

Непосредственные свидетельства – это такая вещь, которой мы охотно пользуемся в индивидуальном порядке, но когда их предоставляет кто-то другой в качестве аргумента, то у нас возникает бесконечное количество поводов для сомнения. В конечном счете, если бы ясновидящим из примера были бы вы, то стали бы вы сомневаться в своей способности, которая надежно приводит вас к истинам, только потому, что эта способность кажется странной на фоне ординарных когнитивных процессов? Аналогичная диспропорция сохраняется и в случае с существующими и вполне обычными непосредственными свидетельствами – для вас очевидно, что именно вы видели, но не для того, кому вы хотите эту очевидность передать словами.

Из статьи «Какими бывают свидетельства?».

В жизни каждого наступает момент, когда возникает необходимость вернуться к философии Гегеля. В новом выпуске подкаста, который уже доступен на Бусти и Патреоне, мы это делаем вместе с Иваном Кудряшовым и Денисом Масловым. Разбираемся, почему у Гегеля нет синтеза, а есть только тезис в снятом виде. Говорим о сознании и самосознании. Наконец, выясняем, кем же был Гегель? Метафизиком? Метафилософом? Или же сложным герменевтическим объектом?

С тех самых пор, как человеческие мысли начали фиксироваться на бумаге, интеллектуалы уверяют нас, что их ремесло — самое ценное. Платон ставил способность к логическому мышлению выше храбрости и страсти, утверждая, что миром должны править философы; Аристотель считал мышление высшей формой человеческой деятельности. Неудивительно, что в дошедших до нас текстах отразились именно эти высокие оценки интеллектуальной деятельности. В конце концов те, кто формулировал эти оценки, кто приводил доводы в их пользу, сами были интеллектуалами. Они хвалили самих себя. Те же, кто выше ценил не превращение мысли в слова, а нечто другое — охоту, власть или непрерывные чувственные наслаждения, — не заботились о том, чтобы доверить свои предпочтения бумаге. Только интеллектуалы выработали теорию собственного превосходства.

Роберт Нозик

В 2008 году вышла книга Джонатана Лира «Радикальная надежда» — это попытка философско-антропологического анализа истории североамериканского племени индейцев Кроу и, в частности, выбора, который совершил легендарный вождь племени Пленти Купс.

До глобального кризиса, связанного с наступлением современной американской цивилизации, центральной традицией племени, вокруг которой формировалась иерархия, символический и социальный порядок племени, являлся «counting coups»: сложная система ритуализированных подвигов. Примеры таких подвигов — дотронуться специальным боевым жезлом «coup stick» до воина противника в бою или украсть лошадей противника. Если «coup stick» втыкался в землю, это означало границу территории племени — за эту линию мог пройти только член племени Кроу, и эту линию воины охраняли ценой своей жизни.

Развитие США в целом, исчезновение бизонов в частности, привело к трудному решению, которое принял Пленти Купс — переехать в резервацию, отказавшись от кочевого образа жизни. Это означало полный крах всей модели мира, выстроенной вокруг «counting coups», подсчета боевых подвигов. Исторический крах этого мира сделал будущее концептуально непредставимым: старые ценности больше не имели условий применения. Радикальная надежда у Лира — это способность сохранять приверженность ценностям, не зная и не представляя, в какой форме они смогут осуществиться. Пленти Купс по совету духов действует в «режиме синички» (chickadee): слушать и наблюдать, не пытаться восстановить старое, а, удерживать ориентиры минимального смысла и ценностей племени, быть открытым новому и пережить разрыв истории.

Из статьи «Радикальная и банальная надежда».

Марксизм часто критикуют как устаревшую политическую теорию, чьи практические воплощения оказались провальными. Однако критики не догадываются, что в подобной критике их уже опередили сами марксисты. Семён Ларин и Дмитрий Жуков перевели выступление Луи Альтюссера о том, как догматизм привел марксизм к глубокому кризису, в котором философ увидел шанс пересмотреть марксизм так, чтобы он стал инструментом подлинного освобождения. Выступление датируется 1977 годом, и поэтому после прочтения можно задаться вопросом: смогли ли за все эти годы марксисты реализовать мечту Альтюссера?

Гегель. Но кто когда-либо произнёс хотя бы одно вразумительное слово о Гегеле? Ни один из его соотечественников, ни один из иностранцев — и даже он сам лишь изредка. Среди вершин, кое-где более сияющих, чем солнце, его промежутки заполнены морем тьмы, непроходимым ни с каким компасом, и атмосферой — или, скорее, вакуумом, — в котором ни один человеческий ум не может дышать. Какую бы истину ни скрывал Гегель, несомненно, что смысл его трудов не извлечь никаким количеством простого чтения, так же как виски, содержащийся в хлебе, не может быть получен путём выжимания буханки в стакан.

Джеймс Фредерик Ферриер

За гипотетическими сверхинтеллектуальными системами закрепилось название ASI (artificial superintelligence или супер-ИИ). Специализированный супер-ИИ существует уже сейчас – чтобы убедиться в этом, достаточно посоревноваться с калькулятором в арифметическом счете. Общего супер-ИИ пока нет, но его появление, по мнению некоторых экспертов, также вполне возможно в обозримой перспективе. С ним тесно связана концепция технологической сингулярности, предложенная венгро-американским математиком Джоном фон Нейманом. Сегодня технологическая сингулярность чаще всего ассоциируется с именем технического директора Google Реймонда Курцвейла. Под технологической сингулярностью он понимает «будущий период, в течение которого темпы технологических изменений будут настолько стремительными, а их воздействие настолько глубоким, что человеческая жизнь будет необратимо преобразована». Произойдет это примерно по такому сценарию: общий ИИ, получивший способность автономно обучаться, запустит цепную реакцию все менее продолжительных циклов самосовершенствования, в результате чего превосходство машин над человеком будет расти по экспоненте. Последствия получившегося «интеллектуального взрыва» невозможно вообразить, но очевидно, что они будут весьма драматическими. Например, доклад компании NtechLab (лидера на рынке приложений для распознавания лиц) предрекает через 5-7 лет «онтологический сдвиг, затрагивающий саму природу разума и бытия»; директор по особым поручениям Ростеха Василий Бровко объясняет это тем, что создается «новый логос – нечеловеческий разум, который понимает закономерности быстрее, чем человек».

Однако это дело хоть и ближайшего, но все же будущего, а вопрос о том, в какой мере существующие модели соответствуют критериям общего ИИ, остается открытым. С одной стороны, обученная на огромном массиве текстовых данных модель может быстро сформулировать развернутый ответ на вопрос из любой области знания. Это уже дает основания признать их общим ИИ – например, к такому выводу еще в статье 2023 года приходит вице-президент Google Блейз Агуэра Аркас. Но по состоянию на начало 2026 года консенсус скорее складывается в пользу отрицательного ответа на этот вопрос. Виной тому, помимо прочего, стала неистребимая склонность моделей к «галлюцинациям» – да, они могут ответить на любой вопрос, но довольно часто ответ не будет иметь никакого отношения к действительности. Помимо универсальности нужна еще и надежность, которой полностью добиться пока не получается. Бывший вице-президент Meta Янн Лекун связывает галлюцинирование ИИ с тем, что у них отсутствует «здравый смысл», «понимание физического мира» и «способность планировать и рассуждать»; исследователи из IBM пишут, что пока что моделям недостает способности «мыслить самостоятельно» (think for themselves).

Из статьи «Общий искусственный интеллект и поведенческие тесты».