Ну как сказать...
Я мог бы,
Я, конечно, мог бы
Часовым маятником
Сорваться с табурета,
И я уверен, что
Не пройдёт и года,
Как я останусь только
Грудкой пепла
В глубине
Заиндевевшего комода.

Панорамою обои
Всё мелькают за окном.
Одинокая лодчёнка
Пенит гладь пологим дном.

Вспышкою цветов машина
Вдруг галопом пролетит.
Люди бродят вдоль перона
Виноватыми детьми.

То ли голуби, то ль чайки
Троеточьями летят.
Пароход - точь-в-точь кораблик
Из бумаги. Морося

Серым шумом, густь деревьев
Кроет ковриком бетон.
И смешной, и грустный разом
Город пишет фельетон.

За окном - всё та же
Парочка тополей,
Не забыли меня они,
Верь или не верь.
Возможно, единственным
Им я, пройдоха, нужен,
Ну же, руби с плеча,
Ну же, товарищ, ну же!
Когда утону и я,
В море, что из слезинки,
Уверен я, два тополя
Справят по мне поминки.

Ведь почему-то солнце продолжает
Всходить всё так же, с привкусом корицы.

Ведь почему-то люди умирают,
Не успевая толком и родиться.

Ведь почему-то жребий уже брошен,
Но грусть приходит всё, за разом раз.

Ведь почему-то люди живут прошлым,
Но, всё-таки, живут они сейчас.

Ведь почему-то бесконечность мажет
Пастельной краской роковую гладь.

Ведь почему-то люди на ромашке
Любит - не любит продолжают рвать.

Лишь в комнате мне спокойно и мирно,
Когда я не мог ни сгореть, ни заснуть,
Когда я не слышал чумы или пира,
И слёзы похожи на серую ртуть,
Я видел лишь лампу, стол и кровать,
Ничего не добавить, ничего не убрать.
Верен я в малом, и верен я в главном:
Я жить не хочу, умирать и подавно.

Не нарушать убранство ночи,
Не уличать укромность тайны,
Где всё не кстати и не впрочем,
Где жизнь и грусть всегда туманны.

Своё письмо в бутылке винной,
Без подписи и адресата,
Отправлю в ночь, явлюсь с повинной
Перед луной. Взглянув украдкой

На звёзды, не сказать на души,
Они, от вечности частицы,
Как и пришли с вечерним плюшем,
Уйдут с рассветом вереницей.

И смерть, и жизнь найти в моменте,
Узнать в мгновении себя.
В небесной тверди градиенте
Дней слишком много, ночь — одна.

первое февраля

Настал февраль. Я прожил снова
Ноль первое из ноль второго,
И день прошёл. Потом, за ночью,
Мне видится лишь многоточье
Таких же дней.

Сменилась дата. В ноябре
На отрывном календаре
Другие цифры, но того же
Хотелось мне — как можно дольше
Не видеть свет.

И репетир вновь полночь бьёт.
В случайный день, случайный год,
Я провожу и встречу снова
Ноль первое из ноль любого,
Надежды нет.

я что-то заметил.
я видел лишь вспышку.
нет времени медлить!
я знаю! я вижу!

я туман непроглядный
раздвину руками.
взгляну туда, где не слышно
стонов тоски.
вдали горит пламя!
я вижу! я знаю!
я слышу, как шепчут
его лепестки.

оно далеко, но
плевать мне на верствы,
на горы, на горе,
на грёзы, грозу.
что было лишь байкой,
легендой и сплетней,
возьму я в ладони
и вам принесу.

Марине Цветаевой

Я с вами свидился, негодники, не уж то!
Эти тяжёлые, свинцовые стихи!
Стихи мигрени и тоскливого удушья
есть вымпел моря, ставшего сухим.

Охота сборник, проглотив провинность,
махом сокиры разрубить, располовинить!
Какую чудную поэзию, Марина,
вы променяли на утяжелитель книги!

Всю вашу жизнь вам ныла боль утраты,
всю вашу смерть вам ныла скорбь петли,
и ваши люди, что горбаты, но крылаты
пытались — выбрались — с окопов да в котлы!

И ваши строки, скорбно срослые тризвездьем,
вы освидетельствовали томной датировкой,
чтоб перемыть сестре-поэзии все кости
и закурить её заветренной махоркой.

Тут о быть или не быть не стоит вопроса:
был он или не был — а всё-таки придется
ушедший сон забыть. Пока остынет чай,
ответ уже дан,
с тебя хватит,
кончай.

Дверь утром скрипит как-то остроумней.
Тревожному трутню бетонного улья
неуютно быть гостем нового морнинга,
когда сквозняк громогласней турбины боинга
и седого голубиного конклава.
Отведешь взгляд с экрана чуть вправо,
в который раз огорчишься, что твои окна из пластика,
и что закончились праздники,
что забытый сон оставил тебя безоружным.
Выпал снег и тебе бывало и хуже.