я людей боюсь как чуда
вдруг не люди а цветы
как весенняя рассада
только губы и глаза

завлекут неодолимо
только пить и целовать
я хочу остаться дома
только падать и пьянеть

может свежие букеты
придорожные кусты
только наломаешь веток
здоровенные охапки
а они обратно люди
клювы перья и хвосты
из-за пазухи вспорхнули
полетели из-под шапки

я боюсь людей как чуда
лучше птицы и цветы

кочевник

у кочевника семь глаз вокруг головы:
четыре для пространства
и три для времени

степь даёт кочевнику видеть

у кочевника две руки
чтобы удерживать небо
приподнимая землю

и ещё две руки
чтобы сгибать огонь
высвобождая ветер

степь даёт кочевнику двигать

у кочевника восемь ног
чтобы разговаривать степью
чтобы молчать языком степи

степь даёт кочевнику слышать

у кочевника слово
только одно слово
слово дороже смерти

степь даёт кочевнику длиться

быть значит длиться
как линия горизонта
исходя от заката к истоку

степь даёт кочевнику помнить

широким полукругом кочуя
по плоской ладони судьбы
меняя монеты как лица

степь даёт кочевнику поле

I am—yet what I am none cares or knows;
My friends forsake me like a memory lost:
I am the self-consumer of my woes—
They rise and vanish in oblivious host,
Like shadows in love’s frenzied stifled throes
And yet I am, and live—like vapours tossed

Into the nothingness of scorn and noise,
Into the living sea of waking dreams,
Where there is neither sense of life or joys,
But the vast shipwreck of my life’s esteems;
Even the dearest that I loved the best
Are strange—nay, rather, stranger than the rest.

I long for scenes where man hath never trod
A place where woman never smiled or wept
There to abide with my Creator, God,
And sleep as I in childhood sweetly slept,
Untroubling and untroubled where I lie
The grass below—above the vaulted sky.

ANGELICA SYLVESTRIS

Я падаю, как падают во сне –
Стеклянный гул, железная дорога –
В темно-зеленом воздухе к луне,
У входа в лес разбившейся на много

Седых, как лунь, молочных лун, седым,
Нанизанным на столбики тумана
Июльским днем – как будто слишком рано
Зажгли фонарь, и свет похож на дым

И луноликих ангелов, когда
Они плывут вдоль рельс в режиме чуда –
Откуда ты важнее, чем куда,
Пока куда важнее, чем откуда –

Белея на границе темноты;
Вагоны делят пустоту на слоги:
Ты-то-во-что ты был влюблен в дороге,
Ты-там-где-те кого не предал ты.

Дмитрий Веденяпин.

Ворона спит, качаясь в клети березы.
Окно раскрыто, там белое небо лежит под наркозом.
Под яблоней мальчик стоит, глотает слезы:
Я имя свое уронил с золотого возу.

Повешена слева пустынная рама рощи,
больницы и сада белилами замер росчерк,
почти незаметно, что воздух из жидкого воска,
лишь пламя когда отразится и ляжет косо.

Но эта прозрачность, наверное, одностороння.
А с той стороны и не вспомнят, коль имя уронят.
И душен там гул, даже тени там тесно,
хоть места так много.
Нас тоже туда позовут, так что вещи свои
ты оставь у порога.

А здесь только яблоко шорхло сорвется, и ворон
(возьми свое царское имя, мой мальчик) найдет себе вора.
Он был и ушел, и где его след? - лишь трав хруст.
Возьми свое имя, мой мальчик, и царствуй. Ты - Август.

не спеши

язык исчезает у самых губ

сокрытое в листве

гладит тебя как лезвие

август склоняется над

спящим в обнимку

с холодным ветром

никто не уснёт в одиночестве

у смерти учись терпению

у жизни движению рук

язык всегда опускается вниз

на самой высокой ноте

мёртвая бабочка на подоконнике

живая бабочка под футболкой

на леске натянутой

будь так любезен

взглядом сдвинь этот камень

ласкай меня

уехать далеко и потревожить птицу
перед грозой
и сказать: колосья уже не такие зелёные
волосы колосьев начинают желтеть
и сказать: мы не поселимся здесь
на заброшенной ферме с чёрными окнами
пусть духи коров-альбиносов
спокойно гуляют внутри

река глубока
до щиколотки доходит едва
так что возьми меня в руки и выстави
на берег на сухой
на проветренные генераторами электричества ветряные поля
которые ускоряются так что от земли отрывается
земля
на беговые дорожки тропинки
на берег на пустой
где тревожная птица
носится
неопознанная
перед грозой

Анастасия Векшина.

краб смотрит: лодка
сердце смотрит: лоб
дым смотрит: воздух
корень смотрит: лай

— дом смотрит: никого

гром смотрит: камень
камень смотрит: куст
вес неба или
горе — сила глаз

— в дом смотрят: никого

the darkest glory
не замечаешь как падает зрение и пропадает слух
время от времени вечное трение тела о сон и дух
становится слышимым будто бы музыку
кто-то зажёг вдали

тихое тело подобное воздуху
с которым ты хлеб делил
отходит от памяти гаснет как облако
теряет из виду огни
маленький шарик попавшийся под руку
вращается но не звенит

только твой голос на чёрной поверхности
не зная что он игла
плавно нисходит на круг
наверное
поле и колокола

.. ……… … …… ……
. ……… ….
ты закрываешься в комнате с музыкой
музыкой чтобы исчезнуть

2015

Спать, спать, спать:
под корягой спать, целый день спать,
в спальне своей спать, в кровати своей спать,
в памяти твоей спать, в книге твоей спать,
в животе твоём спать, не мечтая о саморожденьи,
в предложении твоем спать,
в деепричастии твоем спать,
спать все розы, все маки спать,
на причастии твоем спать,
спать всю юность, всю зиму спать,
за спиной твоей снежной спать
(стать бессонным, никем не стать),
весь шестой день творения спать.

Спать весь август, все пятницы спать,
спать все праздники, все воскресенья.

Опять сентябрь, как будто лошадь дышит,
и там — в саду — солдатики стоят,
и яблоко летит — и это слышно,
и стуки, как лопаты, говорят.

Ни с кем не смог
ни свыкнуться, ни сжиться —
уйдут, умрут, уедут, отгорят —
а то, что там, в твоем мозгу стучится,
так это просто яблоки стучат.

И то, что здесь
сейчас так много солнца,
и то, что ты в своей земле лежишь,
надеюсь, что кого–нибудь коснется.
Надеюсь, вас. Но всех не поразишь.

А раз неважно всем,
что мне еще придется,
а мне действительно еще придется быть
сначала яблоком, потом уже травою —
так мне неважно знать: ни то, что будет мною,
ни то, что мной уже не сможет — быть.

А что уж там во мне рвалось и пело,
и то, что я теперь пою и рвусь,
так это все мое (сугубо) дело,
и я уж как–нибудь с собою разберусь.

Смирюсь ли я, сорвусь ли, оскудею
или попробую другим путем устать,
я все равно всегда прожить сумею,
я все равно всегда посмею стать.

Но — что касается других:
всех тех, которых нет,
которых не было,
которых много было —
то если больно им
глядеть на этот свет
и если это важно вам — спасибо.

— А что же тогда для Вас наслаждение?

— Знать, что твой голос, прорезая пространство и время, способен вызывать столько любви и вражды, столько раздражения и участья, столько неприятия и желанья. И обратите вниманье — при этом всем уже абсолютно неважно, о чем, собственно, ты говоришь. Это похоже на чудо, от которого уже нельзя отказаться.

В середине сентября погода
Переменчива и холодна.
Небо точно занавес. Природа
Театральной нежности полна.

Каждый камень, каждая былинка,
Что раскачивается едва,
Словно персонажи Метерлинка
Произносят странные слова:

— Я люблю, люблю и умираю...
— Погляди — душа как воск, как дым...
— Скоро, скоро к голубому раю
Лебедями полетим...

Осенью, когда туманны взоры,
Путаница в мыслях, в сердце лёд,
Сладко слушать эти разговоры,
Глядя в празелень стоячих вод.

С чуть заметным головокруженьем
Проходить по желтому ковру,
Зажигать рассеянным движеньем
Папиросу на ветру.

Георгий Иванов.

франциск говорит:

он дал тебе столько любви
сколько ты можешь вынести

сад говорит:
спасибо

сад говорит:
он дал тебе столько любви
сколько ты можешь вынести

вода говорит:
спасибо

вода говорит:
он дал тебе столько любви
сколько ты можешь вынести

да говорит:
спасибо

да говорит:
он дал тебе столько любви
сколько ты можешь вынести

он говорит:
спасибо

он говорит:
я дал тебе столько любви
сколько ты можешь вынести

я молчу опрокинувшись навзничь в твоём саду
и слушаю как растёт моё сердце

свет пронизывает слова
облака на высоком небе

абсолютно

невыносимо

«Имею честь сообщить вам,
что еще жива мышь».
Карл Орлеанский, 1440

Карл, принц Орлеанский, возвращается на материк,
ветер Пролива треплет тяжелые рукава,
за пазухой отогревается французский язык —
мышь все еще жива.

Слова прозрачны, летучи, требуют внимания и тишины,
но прислушайся — и судорожный сумрачный лес превратится в пригодный для жизни дом;
как и все в его поколении, принц глядел в слепые зенки войны,
но стихи — всегда о другом.

В который раз начинать с начала, устраиваться на золе,
а потом придет политика с плугом — и не бывать гнезду,
ну хотя бы этот мальчик Вийон проживет пару лет в тепле,
ну еще плотину, город, балладу, мельницу на пруду.

Через шесть столетий над сумрачным лесом реет все тот же свет,
в южном полушарии осень приходит на острова,
переводчик клянет рекурсию и балладный сюжет...
мышь все еще жива.

Взгляд из окна наружу и вниз
Чёрная сырая земля острые жёлтые листья на земле
Свежевыкрашенная зелёная оградка вокруг них
Красная детская качель пустая вздрагивает посередине

Жизнь хрупкая как старая китайская чашка:
Чёрное жёлтое зелёное красное прикидывающиеся живыми
На потрескавшемся бледном фоне
Пар от пока ещё горячего чая

Пустота снаружи делает меня всё меньше и меньше
Пустота внутри делает меня больше и больше
Идеальное равновесие: капля на конце ветки
За секунду до того как упасть

Екатерина Симонова.

лёгкий полёт по случаю лета над мокрой травой
для хранящих руки в карманах
на рассвете вжавшихся в стену

что проступает в глазах
под комнатным светом
влажные листья на бледных запястьях

обнажённые кости под кожей
с каждым днём выцветают глаза
срастаются скользкие кости

погружаясь в кресло в полумраке и духоте
лихорадочно сдавливая виски
ты поднимаешь трубку
слышится выстрел

Для некоторых людей осень приходит рано и остается на всю жизнь. Для них сентябрь сменяется октябрем, следом приходит ноябрь, но потом, вместо Рождества Христова, вместо Вифлеемской звезды и радости, вместо декабря, вдруг возвращается все тот же сентябрь, за ним приходит старый октябрь, и снова падают листья; так оно и идет сквозь века: ни зимы, ни весны, ни летнего возрождения. Для подобных людей падение естественно, они не знают другой поры. Откуда приходят они? Из праха. Куда держат путь? К могиле. Кровь ли течет у них в жилах? Нет, то — ночной ветер. Стучит ли мысль в их головах? Нет, то — червь. Кто глаголет их устами? Жаба. Кто смотрит их глазами? Змея. Кто слушает их ушами? Черная бездна. Они взбаламучивают осенней бурей человеческие души, они грызут устои причины, они толкают грешников к могиле. Они неистовствуют и во взрывах ярости суетливы, они крадутся, выслеживают, заманивают, от них луна угрюмеет ликом и замутняются чистые текучие воды. Таковы люди осени. Остерегайся их на своем пути.

ЯПОНСКИЕ БЛАТНЫЕ ПЕСНИ

совершенно потрясающая новая для меня музыка —
японские тюремные песни
передают по какому-то интернет-радио

частичное содержание одной из песен в переводе Л.С.:

этой зимой из волшебного леса прискачет ко мне белый заяц
засмеётся и загрызёт охрану
и поведёт меня в ямагути к маме
мама приготовит простой томаго

пальцы не отрастут
не исчезнут со спины наколки
но внутри затянутся раны
рассосутся шрамы

парень
не грусти
жди зимнего зайца

 
Фёдор Сваровский.

перед смертью попросил морошку
болотный янтарь
северные апельсины

умирать зимой это слушать
как лопаются во рту
маленькие русские шампанские фрукты
что заколдованы красивым дантесом
в пахнущие стихотворениями
ягоды
кругло переписанные от руки

Андрей Сен-Сеньков.