▪За счёт турне по Южному Кавказу европейские политики пытаются усложнить жизнь России чужими руками. Брюссель рассчитывает использовать для этого, в том числе, армяно-азербайджанский мирный процесс, который в ЕС рассматривают как инструмент давления на Москву.

▪Евросоюз уже попробовал разные способы навредить России, но ни один из них пока не достиг своих целей. Поэтому теперь Брюссель пытается эксплуатировать периферийные вопросы, включая армяно-азербайджанское урегулирование.

▪ЕС, США или Турция не смогут стать полноценным альтернативным рынком сбыта армянских товаров. Ассортимент армянского экспорта интересен преимущественно российским потребителям, а европейская помощь Армении явно недостаточна для реальной диверсификации направлений экспорта.

▪Ереван сегодня пытается найти способы урегулирования российско-армянского кризиса, понимая ограниченность альтернативных рынков. Однако проблема выходит за пределы торгового спора: ранее армянское руководство не придавало конфликту большого значения, полагая, что он связан с недавними парламентскими выборами.

▪На разных этапах существования АСЕАН страны региона удерживали вместе разные факторы. В 1967 году логика создания Ассоциации была прежде всего антикоммунистической: Таиланд, Сингапур, Индонезия, Филиппины и Малайзия стремились усилить друг друга и найти вариант коллективного выживания в международных отношениях.

▪Страх перед коммунизмом имел и внешнее, и внутреннее измерение. Самым значимым «другим» для стран-основательниц была прежде всего Китайская Народная Республика, а уже во вторую очередь — Советский Союз. При этом внутри самих стран Юго-Восточной Азии действовали коммунистические партии, многие из которых были серьёзными социальными силами.

▪У создания АСЕАН был и важный внутренний драйвер: через международную организацию страны стремились легитимировать свои политические режимы и показать альтернативу тем группам населения, которые поддерживали коммунистов. Позднее удерживающим фактором стала камбоджийская проблема, вокруг которой АСЕАН усиливала свою региональную роль.

▪После распада биполярной системы возник новый страх — не коммунистической экспансии, а угрозы остаться никому неинтересными. В этих условиях источником вдохновения стали идеи региональной интеграции и стремление утвердить центральную роль АСЕАН, выстроив такую систему внешних связей, при которой внешние игроки были бы заинтересованы в сотрудничестве с Ассоциацией.

▪Юго-Восточную Азию можно рассматривать как исторический регион, где воспроизводятся типологически близкие социальные структуры — особенности семьи, образования, социальных отношений, нежёсткая иерархичность связей и подвижность пространства. При этом вопрос о том, можно ли считать АСЕАН цивилизационной общностью, остаётся открытым: регион сочетает религиозный синкретизм и доминанты разных религий.

▪Внутри АСЕАН есть несколько стран с амбициями регионального лидерства. Индонезия выделяется демографическим потенциалом и масштабом, Таиланд исторически играл важную роль в период камбоджийской проблемы, Вьетнам после вступления в АСЕАН демонстрирует стремление двигаться вперёд, Сингапур остаётся «тихим» и теневым лидером, Малайзия также претендует на более заметные позиции.

▪Регион уже является ареной противоборства США и Китая, но страны АСЕАН стараются поддерживать динамичный баланс. Китай часто предлагает конкретные инфраструктурные решения, тогда как Соединённые Штаты делают ставку на рамочные инициативы и государственно-частное партнёрство, которое не всегда приводит к практическим результатам. Для России важны культурное, образовательное и экспертное сотрудничество — итоги саммита в Казани показывают, что в этом направлении уже начинается движение.

▪Американская исключительность изначально была связана с ощущением особой ответственности. В проповеди Джона Уинтропа 1630 года Америка описывалась как «град, сияющий на холме», «маяк надежды» и новый проект, призванный оправдать Божественное провидение. Однако довольно быстро исключительность как ответственность сменилась исключительностью как правом — ощущением, что не Америка должна миру, а мир должен Америке.

▪Уже в XIX веке эта логика получила геополитическое и идеологическое оформление. Доктрина Монро закрепляла стремление США сделать Американский континент ресурсной базой собственного развития, а идея Manifest Destiny оправдывала территориальную экспансию как «предначертание судьбы». С этим же была связана метафора фронтира — способности американцев осваивать новые пространства и перестраивать их под себя.

▪Дилемма «чтобы любили или чтобы боялись» сопровождает американскую политику постоянно. При Дональде Трампе к ней добавились ещё два принципа: главное — чтобы платили, и главное — чтобы уважали. Трамп исходит из того, что невозможно вернуть величие, если Америка не заставит себя уважать и не полюбит саму себя.

▪После терактов 11 сентября страх стал одним из главных средств управления американским обществом. Расширение полномочий правительства и спецслужб по слежке за гражданами ограничило привычные свободы, а значительная часть американцев сегодня считает, что именно 11 сентября изменило страну к худшему.

▪Главный страх, который американцам «скармливают» ещё со времён холодной войны, — страх незащищённости. К нему добавляется страх утраты величия: для США почти невозможно представить приемлемую форму существования вне статуса сверхдержавы. Третий страх — усиление конкурентов, прежде всего Китая и России.

▪Образ «золотого века», к которому апеллирует лозунг Make America Great Again, внутри США чаще всего связан с 1950-ми годами: послевоенным экономическим бумом, ростом среднего класса, массовым строительством пригородов, телевидением и классиками американской массовой культуры. Но этот образ разделяют далеко не все: для многих демократов, женщин, чернокожих и леволиберальных групп 1950-е — это также эпоха дискриминации, «охоты на ведьм» и социального консерватизма.

▪В американской политической памяти особое место занимают Франклин Делано Рузвельт и Рональд Рейган. Первый через «Новый курс» вернул стране уверенность в себе и ввёл нетипичную для США социальную ответственность государства. Второй предложил новые ориентиры — свободный рынок, сокращение роли правительства и примат власти штатов над федеральным центром.

▪В американской политической мифологии Рональд Рейган остаётся человеком, который «победил» Советский Союз. Аргументы о внутренних причинах распада СССР или о роли советского руководства в реформировании системы для массового восприятия значения почти не имеют: важен «счёт на табло», а он, как полагают в США, оказался в пользу Америки.

▪Представление о победе в холодной войне лежит в основе внешнеполитического позиционирования США. Для относительно молодого государства это главный опыт успешного великодержавного противостояния: не коллективная победа на одном фронте, а единоличная, системная, глобальная победа над иной идеологической моделью развития.

▪Именно поэтому разговоры о «новой холодной войне с Китаем» в американских СМИ не случайны. Для США это отсылка к позитивному историческому опыту — если удалось победить Советский Союз, значит, можно «повторить» и с Китаем.

▪Когда Марко Рубио говорит, что однополярный мир был аномалией, а многополярность является нормой, он вкладывает в это не российское понимание многополярности. Для администрации Трампа однополярный мир плох не потому, что американское доминирование создавало кризисы, а потому, что, по их мнению, союзники получали от этой системы больше, чем сами США.

▪Трамп разделил понятия лидерства и доминирования. Он хочет, чтобы Америка сохраняла доминирование в ключевых областях, но не стремится быть лидером в прежнем смысле — то есть брать на себя ответственность за вопросы, в которых США не видят прямой выгоды. Новая логика проста — если союзники хотят пользоваться благами американского всесилия, они должны платить.

▪Для России вопрос о том, что такое Америка сегодня, должен стать центральным при выработке новой философии отношений с США. Россия хорошо понимает, чего она не хочет от Вашингтона: расширения НАТО, втягивания Украины в западный пояс влияния, вмешательства во внутренние дела и дела близких партнёров. Но не менее важно сформулировать, чего Россия хочет от США в позитивном смысле.

▪Без участия США невозможно решать вопросы стратегической стабильности, нераспространения ОМУ и ряд крупных глобальных проблем. Кроме того, без американского участия вряд ли возможна нормализация отношений России с Европой. При всех сложностях лучшего шанса на снижение числа конфликтных сюжетов, чем при Трампе, в ближайшей перспективе у России может не быть — как минимум до 2028 года, а возможно, и до 2030-го.

▪Решение Александра Вучича уйти в отставку и объявить о досрочных парламентских выборах не воспринимается как начало серьёзных перемен в сербской политике. Вероятнее всего, речь идёт о манёвре, который позволит Вучичу сохранить влияние и занять кресло премьер-министра по итогам выборов, где его партия рассчитывает на победу.

▪Ограниченность ожиданий связана не только с фигурой Вучича или особенностями внутренней политики Сербии. Белград действует в сложном международном окружении и вынужден осторожно балансировать между внутренними ограничениями и внешними центрами силы.

▪Для Европейского союза Сербия остаётся едва ли не единственным потенциально ценным приобретением на Балканах. Однако косовский вопрос, тесные отношения Белграда с Россией и Китаем, а также внутриполитические факторы делают переговоры с ЕС сложными и сбивчивыми.

▪Сербская евроинтеграция началась ещё в 2009 году, но международная обстановка с тех пор изменилась. Обещание стать частью «цветущего сада» уже не выглядит безальтернативным путём к «правильной стороне истории»: на смену голосованию сердцем пришло соревнование моделей сотрудничества в практическом ключе.

▪Формирующаяся многополярность усиливает тренд на многовекторность малых и средних государств. Для Сербии это означает необходимость выверенного курса, который позволяет сохранять пространство для манёвра и не делать резких внешнеполитических поворотов.

▪Отставка Вучича укладывается именно в эту логику: сербское руководство стремится сократить риски, укрепить внутриполитический фундамент и сохранить управляемость внешнеполитического баланса.

В каком мире мы живём сегодня — и что будет определять международные отношения в ближайшие десятилетия? Как меняются Китай, Африка, Европа и постсоветское пространство? Почему данных становится всё больше, а знаний — не всегда? Может ли искусственный интеллект заменить исследователя? Зачем международнику сохранять связь с «полем»? И почему генеративный ИИ иногда напоминает йогуртовую закваску, которую слишком много раз использовали заново?

▪кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник ИМИ Иван Зуенко;
▪кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник, директор Лаборатории интеллектуального анализа данных ИМИ Николай Силаев;
▪кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник, руководитель программы «Отношения с Западом в меняющемся миропорядке» Владислав Воротников;
▪руководитель исследовательской программы ИМИ «Африка в фокусе российских интересов» Майя Никольская.

▪Европейские союзники будут стремиться выстраивать диалог с Дональдом Трампом так, чтобы сохранить давление на Россию и одновременно снизить давление Вашингтона на саму Европу.

▪Помимо Украины и энергетической инфраструктуры, в повестке могут оказаться развитие технологий искусственного интеллекта и конкуренция с Китаем — темы, которые становятся всё более значимыми для трансатлантической координации.

▪Вашингтон продолжит пересматривать распределение обязательств внутри НАТО. Помощь союзникам будет в большей степени зависеть от активности конкретных государств, а внутри альянса могут сформироваться отдельные кластеры. Однако катастрофических перемен пока не ожидается: американский истеблишмент не позволит принципиально пересмотреть обязательства США по НАТО.

▪Проект бюджета ФРГ на 2027 год в части оборонных расходов продолжает курс, заданный политикой Zeitenwende правительства Олафа Шольца в 2022 году. Её ядром стала военная реформа, предполагающая рост трат на бундесвер и безопасность в широком смысле.

▪Немецкий ВПК сейчас чувствует себя уверенно. В немецкой политической и экспертной среде есть точка зрения, что развитие военного производства может помочь Германии выйти из тяжёлой экономической ситуации, связанной с деиндустриализацией, кризисом в автомобильной, химической и других отраслях.

▪При этом существует и другая позиция — ВПК сам по себе не может стать полноценным драйвером экономического роста. Однако сейчас эта точка зрения не является преобладающей в процессе принятия решений, что для России создаёт потенциальный источник угрозы.

▪Значительные расходы на немецкую армию во многом стали следствием долгого периода недофинансирования бундесвера после окончания холодной войны и до 2022 года. С этой ситуацией не были готовы мириться многие немецкие граждане, даже те, кого трудно заподозрить в симпатиях к милитаризму.

▪Важно учитывать и коррупционную составляющую. Опыт пандемии коронавируса показал, что коррупционные схемы в немецком государстве существуют не только как отдельные явления, но и могут активно практиковаться и масштабироваться. Поэтому не все крупные суммы, выделяемые на оборону, будут израсходованы по назначению.

▪Перевооружение Германии и других стран ЕС, входящих в НАТО, не добавляет стабильности европейской системе безопасности. За этими процессами необходимо внимательно следить, но без крайности алармизма.

▪При сохранении нынешних тенденций Россия может покинуть топ-20 ведущих торговых партнёров ЕС уже в 2026 году. Конкретный итог будет зависеть от динамики цен по сохраняющимся позициям, но стратегический курс Брюсселя на снижение объёмов торговли с Россией очевиден.

▪Переориентация российских торговых связей уже произошла. По импорту Россия фактически вернулась к уровням, существовавшим до ограничений 2022 года, за счёт новых поставщиков — прежде всего Китая, а также стран Центральной Азии, выступающих буфером для поставок из ЕС.

▪По экспорту минерального топлива объёмы 2021 года пока не достигнуты, однако основные поставки были переориентированы на другие направления. Часть выпавшего внешнего спроса перешла на внутренний рынок. По неэнергетическим товарным категориям в последнее время наблюдается рост. России удалось сохранить положительное сальдо в торговле товарами, что обеспечивает стабильное поступление ресурсов в экономику.

▪Вопреки заявлениям Дональда Трампа о победе, конфликт США и Ирана вернулся к прежней логике — обмен ударами, прекращение перемирия, срыв переговоров, запрет экспорта иранской нефти и новая волна угроз.

▪Иранская авантюра администрации Трампа стала результатом политической самоуверенности и неверного военного расчёта. После операции против Николаса Мадуро в Вашингтоне решили, что похожий сценарий можно реализовать и в Иране, а Израиль убеждал США, что лучшего момента для давления на режим аятолл не будет.

▪Расчёт на быстрый обвал иранской власти не оправдался. Иран понёс серьёзные потери среди политического, военного и научного руководства, а также среди военных и гражданского населения, однако война не ослабила режим, а, напротив, позволила ему «сплотить вокруг флага» даже тех, кто в мирное время был настроен к властям враждебно.

▪Для США наиболее чувствительными оказались не столько военные, сколько репутационные и политические потери. Критику усилили не только демократы — внутри протрамповской коалиции MAGA тоже возник вопрос, зачем Америка вообще ввязалась в этот конфликт и как он соотносится с лозунгом «Америка прежде всего».

▪Администрация попыталась представить ситуацию как управляемую — Иран якобы стал говорить с США в новой тональности, союзники, несмотря на недовольство, не собираются переходить под крыло России или Китая, а страны Персидского залива после конфликта стали покупать у Вашингтона ещё больше оружия.

▪Геополитические последствия также оказались неоднозначными. Перекрытие Ормузского пролива спровоцировало сбой поставок и рост цен, но часть американских нефтедобытчиков, традиционно поддерживающих республиканцев, от этого только выиграла.

▪Дальнейшее развитие событий, скорее всего, будет напоминать прежний цикл: обмен угрозами и ударами, временная разрядка и очередное заявление Трампа о победе. Это не новая норма, а способ держать противоположную сторону в тонусе на переговорах.

▪Юбилейный саммит Россия — АСЕАН в Казани стал важной вехой: 35 лет отношений и 30 лет диалогового партнёрства, которое с 2018 года имеет статус стратегического. На уровне глав государств и правительств были представлены все одиннадцать стран АСЕАН, а по итогам саммита приняты четыре документа, включая Казанскую декларацию и Комплексный план действий на 2026–2030 годы.

▪Казанская декларация фиксирует качественную трансформацию российско-асеановского диалога. Если раньше многополярность обозначалась как тенденция, то теперь она представлена как складывающаяся реальность, а идеи справедливого многополярного мира и незападноцентричного порядка получают более высокую политическую нагрузку.

▪Впервые в истории российско-асеановских саммитов Москва явно признаёт Индо-Тихоокеанское видение АСЕАН — но именно в нейтральной, геоэкономической трактовке самой Ассоциации. Одновременно расширяется географическая рамка партнёрства: АСЕАН рассматривается уже не только в контексте АТР, но и в более широком пространстве Индийского океана и Евразии.

▪В повестке появились новые или более чётко оформленные направления — биологическая безопасность, защита критически важной подводной инфраструктуры, искусственный интеллект, молодёжный диалог, продовольственная безопасность. Это показывает, что партнёрство постепенно выходит за рамки привычных политико-дипломатических формул и реагирует на новые глобальные риски.

▪Отдельное заявление по энергетике закрепило более гибкий подход к энергетическому переходу. Стороны делают акцент не на немедленном отказе от углеводородов, а на сочетании атомной энергетики, СПГ, водорода, возобновляемых источников и технологий снижения выбросов. Особенно важным направлением становится мирный атом, включая малые модульные реакторы, регуляторный потенциал и вопросы безопасности.

▪Совместное заявление о сотрудничестве в области культуры стало первым автономным документом такого уровня, полностью посвящённым гуманитарному измерению. Его новации — самостоятельный статус, трёхчастная архитектура, внимание к межкультурному диалогу, наследию и креативным индустриям, а также сквозная цифровая повестка. Культура всё больше рассматривается не только как инструмент «мягкой силы», но и как самостоятельный сектор сотрудничества.

▪Деловой форум Россия — АСЕАН показал, что экономический диалог становится более институционализированным. Среди ключевых направлений — энергетика, продовольственная безопасность, транспортная связанность, ИИ, цифровая трансформация, расчёты в национальных валютах, прямые авиарейсы, сопряжение платформенных экономик и поиск решений без лишних посредников в финансах и логистике.