▪Напряжённость в отношениях между папой Львом XIV и администрацией Дональда Трампа начала накапливаться с самого начала понтификата. Вашингтон ожидал, что «американский папа» займёт более удобную для республиканцев позицию, однако Лев XIV сделал ставку на универсальный характер своего правления и независимость от американского политического контекста.

▪Папа не стал выбирать чёткую линию в конфликте между консервативными и либеральными группами католиков США. Он защищает устои традиционалистов, но при этом не скрывает готовности к дозированным нововведениям. Такую же независимую позицию понтифик занял и на международном треке.

▪Одним из ключевых поводов для обострения стала война США и Израиля против Ирана и публичная антивоенная позиция папы. Для Святого престола мир не достигается угрозами и оружием — устойчивое урегулирование возможно только через прекращение огня, гуманитарные гарантии, переговоры и включение всех сторон конфликта.

▪Американский подход при администрации Трампа строится на иной логике. Вашингтон рассматривает давление на Иран как инструмент достижения политической сделки — санкции, угроза военного удара и демонстрация силы должны вынудить Тегеран к уступкам. Для США «прочный мир» означает прежде всего сдерживание Ирана, ограничение его ядерной программы и сохранение стратегического преимущества союзников Вашингтона.

▪Второй важный блок противоречий связан с миграцией и защитой религиозных свобод. Для Льва XIV помощь мигрантам и беженцам является частью социальной миссии Церкви, а защита их достоинства — продолжением христианского учения. Американская администрация, напротив, связывает миграционную политику прежде всего с контролем границ, национальной безопасностью и внутренним политическим запросом.

▪Встреча госсекретаря США Марко Рубио с папой 7 мая должна была продемонстрировать стремление к деэскалации и сохранению институционального канала связи. Однако её результат оказался ограниченным: она зафиксировала не прорыв, а состояние управляемого расхождения позиций между сторонами, которые используют схожую лексику мира и защиты верующих, но вкладывают в неё разное политическое содержание.

▪Святой престол не выступает прямым оппонентом США как государства, но объективно ограничивает легитимность силовой дипломатии Вашингтона. Политическое значение позиции Льва XIV состоит в том, что Ватикан, не располагая сопоставимыми силовыми ресурсами, способен формировать моральные рамки, в которых применение силы оценивается не только с точки зрения эффективности, но и с точки зрения допустимости.

▪21-й пакет санкций, в который могут войти 170 пунктов, не содержит радикально новых механизмов. В частности, Еврокомиссия предлагает отключить от системы SWIFT 31 российский банк, а также 20 банков, криптоплатформ и нефтетрейдеров в третьих странах, но глобального влияния эти меры не окажут.

▪Потенциальной темой нового пакета может стать запрет на оказание услуг по морским перевозкам российской нефти. ЕК первоначально планировала добиться одобрения этой меры в составе 20-го пакета, но потом отказалась от этой идеи. Ущерб для самого ЕС от подобных ограничений может оказаться существенным, особенно для Греции, Мальты и Кипра. Поэтому даже в случае одобрения морского запрета возможны длительные исключения либо отсроченный период реализации для отдельных стран.

▪За новые ограничения против России активно выступают малые европейские страны и значительная часть государств Центральной и Восточной Европы. Однако необходимого единогласия по этому вопросу нет, поэтому сроки принятия нового пакета санкций могут сдвинуться.

▪История является неотъемлемой частью более широкого информационного пространства — событие существует в публичной памяти, если оно зафиксировано. В странах Центральной Азии многие факты и события недавней истории игнорируются национальными историографиями либо не получают необходимого внимания и оценки.

▪Постсоветское историческое знание в странах Центральной Азии в высокой степени сервильно — оно обслуживает интересы новых властных элит и по-своему понимаемые национальные цели. Поэтому недавняя история обрастает мифами не меньше, чем история более отдалённых времён.

▪Развал СССР и необходимость строить самостоятельные государства стали для республик Средней Азии и Казахстана неожиданностью. Одной из первых задач новых государств стала консолидация общества и формирование новых наций с новой идентичностью, а история в любом случае является частью этой идентичности.

▪Новые государства пошли по пути поиска древних истоков собственной государственности: в Таджикистане — через династию Саманидов, в Узбекистане — через образ Амира Тимура, в Киргизии — через упоминания в китайских источниках, в Казахстане — через Казахское ханство и Золотую Орду. Такой процесс можно считать «болезнью роста», но он содержит риски, если прошлое интерпретируется через травмы, претензии и исторические обиды.

▪Рост антироссийских настроений в Казахстане во многом связан с событиями на Украине и мифом о российских претензиях на так называемые северные территории, запущенным ещё в начале 1990-х годов. В Киргизии, Таджикистане, Туркменистане и Узбекистане восприятие России как угрозы остаётся скорее уделом не очень широкого круга сторонников демократии по западным образцам.

▪Многовекторность во внешней политике по своей сути не стратегична. Это искусство лавирования в условиях, которые создаются внешними акторами, и постоянный риск оказаться перед необходимостью выбора между партнёрами. Глобальная турбулентность расширяет возможности для манёвра, но одновременно многократно повышает риски.

▪Молодые республики Центральной Азии избежали экономического коллапса благодаря советскому заделу — от промышленности и транспортной инфраструктуры до подготовленных кадров и геологоразведки, предпринимательской активности населения, внешним инвестициям и отсутствию заинтересованности внешних игроков в хаотизации региона. Разговоры о региональном лидерстве Казахстана или Узбекистана во многом абстрактны и могут быть деструктивны для интеграции и укрепления единства Центральной Азии.

▪Презентация первого дипломатического атласа России стала одновременно презентацией новой дисциплины — дипломатической географии. У дипломатии, как и у многих других явлений, есть пространственное измерение: даже выбор места переговоров может быть не менее важен, чем их содержание, поскольку удачная локация способна настроить стороны на конструктив.

▪Идея проекта началась с карты российских посольств и консульств в мире, однако быстро стало понятно, что дипломатическое присутствие — динамичный процесс: где-то консульства закрываются, где-то открываются новые. Поэтому возникла необходимость создать атлас с исторической ретроспективой и собрать исчерпывающую базу данных с 1917 года о размещении советских, а затем российских посольств и консульств.

▪Дипломатическую географию можно рассматривать на трёх уровнях: глобальном — через размещение посольств, консульств, представительств, торгпредств и корреспондентских пунктов; национальном — через представительства зарубежных стран в российских городах и регионах; локальном — через дипломатические кварталы в Москве и Санкт-Петербурге.

▪Атлас имеет не только демонстрационное, но и научное, образовательное и экспертно-аналитическое значение. Карты позволяют увидеть, что страны по-прежнему в первую очередь связаны со своими соседями, а дипломатические сети помогают понять, какие государства ведут более близкую политику, где сходятся экономические интересы и как меняется иерархия центров мировой дипломатии.

▪Если посольства в России в основном отражают административную карту страны, где ключевая концентрация приходится на Москву, то консульская инфраструктура больше напоминает карту экономической географии. Консульства концентрируются там, где сосредоточены люди, товары, бизнес, деньги и инвестиции.

▪Среди важных центров дипломатической инфраструктуры в российских регионах выделяются Екатеринбург, Казань и Новосибирск, а также «ворота России» и крупные логистические узлы — Владивосток, Калининград, Новороссийск и Южно-Сахалинск. Отдельное значение имеют локальные центры компетенций: Астрахань для Каспийского региона, Мурманск для арктической и балтийской проблематики, Иркутск как точка входа на Байкал и площадка бизнес-коммуникации в северо-восточной Сибири.

▪Консульская инфраструктура обеспечивает высокий уровень коммуникации, деловых переговоров и доверия между экономическими субъектами. Особенно важна она в условиях перестройки внешнеэкономических потоков, создания новых логистических маршрутов и поддержания оперативного диалога по локальным вопросам, которые не всегда доходят до федерального центра.

▪Американские мегаполисы долгое время были идеальной декорацией для рассказа о мрачном будущем. Детройт, Лос-Анджелес, Нью-Йорк и Чикаго в кино 1980–1990-х годов становились пространством постиндустриального упадка, уличной преступности, корпоративной жадности и социальных страхов.

▪В 1990-е уличная преступность действительно была бичом крупных городов США. Майами считался лидером по насильственным преступлениям, Вашингтон — «столицей убийств» в относительных показателях, а Нью-Йорк — в абсолютных: ежегодно там происходило свыше 2100 убийств.

▪Нью-Йорк и, в частности, Гарлем стали примером того, как американские власти пытались бороться с криминалом через джентрификацию. Район стал безопаснее, туда пришли частные застройщики, крупные бренды, новые жители и средний класс, но вместе с этим изменилась его социальная и расово-этническая структура, а старожилы заговорили о размывании уникальной идентичности района.

▪По сравнению с 1990-ми уровень преступности во многих американских городах заметно снизился: в целом по стране — на 46%, а в Нью-Йорке — на 87%. Однако с ростом населения в мегаполисы пришли другие проблемы — недоступность жилья, износ инфраструктуры, коммунальные расходы, вывоз мусора и ухудшение качества городской среды.

▪Главной проблемой современных мегаполисов остаются цены на покупку и аренду жилья. С 2020 года аренда в США выросла на 30,4%, тогда как зарплаты — только на 20,2%, а цены на недвижимость в среднем подскочили на 50%. Особенно тяжело приходится молодым выпускникам с образовательными кредитами: даже при хорошей работе аренду и долги ещё можно оплачивать, но о покупке жилья часто не приходится мечтать.

▪На этом фоне растёт число бездомных: с 580 тысяч человек в 2020 году до 770 тысяч в 2024 году. Причины — недоступность жилья, прекращение части дотаций после пандемии, рост числа нелегальных мигрантов и последствия чрезвычайных ситуаций. Особенно заметен рост бездомности среди семей с детьми, а также среди людей с наркотической зависимостью и психическими расстройствами.

▪Над всеми этими проблемами нависает износ городской инфраструктуры. Детройт остаётся одним из главных примеров — значительная часть дорожной сети находится в бедственном состоянии, водопроводные магистрали регулярно прорываются, мосты стареют, а качество воды вызывает опасения. Чикаго, в свою очередь, сохраняет репутацию криминальной столицы США и демонстрирует тревожные признаки общего самочувствия страны — высокий уровень убийств, расовую сегрегацию, имущественное неравенство и высокие налоги на недвижимость.

▪За счёт турне по Южному Кавказу европейские политики пытаются усложнить жизнь России чужими руками. Брюссель рассчитывает использовать для этого, в том числе, армяно-азербайджанский мирный процесс, который в ЕС рассматривают как инструмент давления на Москву.

▪Евросоюз уже попробовал разные способы навредить России, но ни один из них пока не достиг своих целей. Поэтому теперь Брюссель пытается эксплуатировать периферийные вопросы, включая армяно-азербайджанское урегулирование.

▪ЕС, США или Турция не смогут стать полноценным альтернативным рынком сбыта армянских товаров. Ассортимент армянского экспорта интересен преимущественно российским потребителям, а европейская помощь Армении явно недостаточна для реальной диверсификации направлений экспорта.

▪Ереван сегодня пытается найти способы урегулирования российско-армянского кризиса, понимая ограниченность альтернативных рынков. Однако проблема выходит за пределы торгового спора: ранее армянское руководство не придавало конфликту большого значения, полагая, что он связан с недавними парламентскими выборами.

▪На разных этапах существования АСЕАН страны региона удерживали вместе разные факторы. В 1967 году логика создания Ассоциации была прежде всего антикоммунистической: Таиланд, Сингапур, Индонезия, Филиппины и Малайзия стремились усилить друг друга и найти вариант коллективного выживания в международных отношениях.

▪Страх перед коммунизмом имел и внешнее, и внутреннее измерение. Самым значимым «другим» для стран-основательниц была прежде всего Китайская Народная Республика, а уже во вторую очередь — Советский Союз. При этом внутри самих стран Юго-Восточной Азии действовали коммунистические партии, многие из которых были серьёзными социальными силами.

▪У создания АСЕАН был и важный внутренний драйвер: через международную организацию страны стремились легитимировать свои политические режимы и показать альтернативу тем группам населения, которые поддерживали коммунистов. Позднее удерживающим фактором стала камбоджийская проблема, вокруг которой АСЕАН усиливала свою региональную роль.

▪После распада биполярной системы возник новый страх — не коммунистической экспансии, а угрозы остаться никому неинтересными. В этих условиях источником вдохновения стали идеи региональной интеграции и стремление утвердить центральную роль АСЕАН, выстроив такую систему внешних связей, при которой внешние игроки были бы заинтересованы в сотрудничестве с Ассоциацией.

▪Юго-Восточную Азию можно рассматривать как исторический регион, где воспроизводятся типологически близкие социальные структуры — особенности семьи, образования, социальных отношений, нежёсткая иерархичность связей и подвижность пространства. При этом вопрос о том, можно ли считать АСЕАН цивилизационной общностью, остаётся открытым: регион сочетает религиозный синкретизм и доминанты разных религий.

▪Внутри АСЕАН есть несколько стран с амбициями регионального лидерства. Индонезия выделяется демографическим потенциалом и масштабом, Таиланд исторически играл важную роль в период камбоджийской проблемы, Вьетнам после вступления в АСЕАН демонстрирует стремление двигаться вперёд, Сингапур остаётся «тихим» и теневым лидером, Малайзия также претендует на более заметные позиции.

▪Регион уже является ареной противоборства США и Китая, но страны АСЕАН стараются поддерживать динамичный баланс. Китай часто предлагает конкретные инфраструктурные решения, тогда как Соединённые Штаты делают ставку на рамочные инициативы и государственно-частное партнёрство, которое не всегда приводит к практическим результатам. Для России важны культурное, образовательное и экспертное сотрудничество — итоги саммита в Казани показывают, что в этом направлении уже начинается движение.

▪Американская исключительность изначально была связана с ощущением особой ответственности. В проповеди Джона Уинтропа 1630 года Америка описывалась как «град, сияющий на холме», «маяк надежды» и новый проект, призванный оправдать Божественное провидение. Однако довольно быстро исключительность как ответственность сменилась исключительностью как правом — ощущением, что не Америка должна миру, а мир должен Америке.

▪Уже в XIX веке эта логика получила геополитическое и идеологическое оформление. Доктрина Монро закрепляла стремление США сделать Американский континент ресурсной базой собственного развития, а идея Manifest Destiny оправдывала территориальную экспансию как «предначертание судьбы». С этим же была связана метафора фронтира — способности американцев осваивать новые пространства и перестраивать их под себя.

▪Дилемма «чтобы любили или чтобы боялись» сопровождает американскую политику постоянно. При Дональде Трампе к ней добавились ещё два принципа: главное — чтобы платили, и главное — чтобы уважали. Трамп исходит из того, что невозможно вернуть величие, если Америка не заставит себя уважать и не полюбит саму себя.

▪После терактов 11 сентября страх стал одним из главных средств управления американским обществом. Расширение полномочий правительства и спецслужб по слежке за гражданами ограничило привычные свободы, а значительная часть американцев сегодня считает, что именно 11 сентября изменило страну к худшему.

▪Главный страх, который американцам «скармливают» ещё со времён холодной войны, — страх незащищённости. К нему добавляется страх утраты величия: для США почти невозможно представить приемлемую форму существования вне статуса сверхдержавы. Третий страх — усиление конкурентов, прежде всего Китая и России.

▪Образ «золотого века», к которому апеллирует лозунг Make America Great Again, внутри США чаще всего связан с 1950-ми годами: послевоенным экономическим бумом, ростом среднего класса, массовым строительством пригородов, телевидением и классиками американской массовой культуры. Но этот образ разделяют далеко не все: для многих демократов, женщин, чернокожих и леволиберальных групп 1950-е — это также эпоха дискриминации, «охоты на ведьм» и социального консерватизма.

▪В американской политической памяти особое место занимают Франклин Делано Рузвельт и Рональд Рейган. Первый через «Новый курс» вернул стране уверенность в себе и ввёл нетипичную для США социальную ответственность государства. Второй предложил новые ориентиры — свободный рынок, сокращение роли правительства и примат власти штатов над федеральным центром.

▪В американской политической мифологии Рональд Рейган остаётся человеком, который «победил» Советский Союз. Аргументы о внутренних причинах распада СССР или о роли советского руководства в реформировании системы для массового восприятия значения почти не имеют: важен «счёт на табло», а он, как полагают в США, оказался в пользу Америки.

▪Представление о победе в холодной войне лежит в основе внешнеполитического позиционирования США. Для относительно молодого государства это главный опыт успешного великодержавного противостояния: не коллективная победа на одном фронте, а единоличная, системная, глобальная победа над иной идеологической моделью развития.

▪Именно поэтому разговоры о «новой холодной войне с Китаем» в американских СМИ не случайны. Для США это отсылка к позитивному историческому опыту — если удалось победить Советский Союз, значит, можно «повторить» и с Китаем.

▪Когда Марко Рубио говорит, что однополярный мир был аномалией, а многополярность является нормой, он вкладывает в это не российское понимание многополярности. Для администрации Трампа однополярный мир плох не потому, что американское доминирование создавало кризисы, а потому, что, по их мнению, союзники получали от этой системы больше, чем сами США.

▪Трамп разделил понятия лидерства и доминирования. Он хочет, чтобы Америка сохраняла доминирование в ключевых областях, но не стремится быть лидером в прежнем смысле — то есть брать на себя ответственность за вопросы, в которых США не видят прямой выгоды. Новая логика проста — если союзники хотят пользоваться благами американского всесилия, они должны платить.

▪Для России вопрос о том, что такое Америка сегодня, должен стать центральным при выработке новой философии отношений с США. Россия хорошо понимает, чего она не хочет от Вашингтона: расширения НАТО, втягивания Украины в западный пояс влияния, вмешательства во внутренние дела и дела близких партнёров. Но не менее важно сформулировать, чего Россия хочет от США в позитивном смысле.

▪Без участия США невозможно решать вопросы стратегической стабильности, нераспространения ОМУ и ряд крупных глобальных проблем. Кроме того, без американского участия вряд ли возможна нормализация отношений России с Европой. При всех сложностях лучшего шанса на снижение числа конфликтных сюжетов, чем при Трампе, в ближайшей перспективе у России может не быть — как минимум до 2028 года, а возможно, и до 2030-го.

▪Решение Александра Вучича уйти в отставку и объявить о досрочных парламентских выборах не воспринимается как начало серьёзных перемен в сербской политике. Вероятнее всего, речь идёт о манёвре, который позволит Вучичу сохранить влияние и занять кресло премьер-министра по итогам выборов, где его партия рассчитывает на победу.

▪Ограниченность ожиданий связана не только с фигурой Вучича или особенностями внутренней политики Сербии. Белград действует в сложном международном окружении и вынужден осторожно балансировать между внутренними ограничениями и внешними центрами силы.

▪Для Европейского союза Сербия остаётся едва ли не единственным потенциально ценным приобретением на Балканах. Однако косовский вопрос, тесные отношения Белграда с Россией и Китаем, а также внутриполитические факторы делают переговоры с ЕС сложными и сбивчивыми.

▪Сербская евроинтеграция началась ещё в 2009 году, но международная обстановка с тех пор изменилась. Обещание стать частью «цветущего сада» уже не выглядит безальтернативным путём к «правильной стороне истории»: на смену голосованию сердцем пришло соревнование моделей сотрудничества в практическом ключе.

▪Формирующаяся многополярность усиливает тренд на многовекторность малых и средних государств. Для Сербии это означает необходимость выверенного курса, который позволяет сохранять пространство для манёвра и не делать резких внешнеполитических поворотов.

▪Отставка Вучича укладывается именно в эту логику: сербское руководство стремится сократить риски, укрепить внутриполитический фундамент и сохранить управляемость внешнеполитического баланса.