«С детских лет Пруст знал свое призвание и видел свою обязанность в том, чтобы не дать эмоциям выплеснуться непосредственно в момент впечатления, а совершить усилие и углубить, уточнить их, дойти до источника, их вызвавшего, осознать его. Он сам рассказывал, как в детстве, увидев восхитившее его отражение солнечного луча в пруду, он стал бить зонтиком о землю и кричать: черт! черт! черт! Уже тогда Пруст ощущал, что уклоняется от своей главной обязанности — не выражать немедленно, но углублять свое впечатление. В «Обретенном времени» писатель насмехается над людьми, которые не могут сдержать восторга и бурно жестикулируют, слушая музыку, или громко выказывают свое восхищение: «Ах, клянусь, черт побери, я никогда не слышал ничего прекраснее!» В тексте Пруста есть несколько отправных точек, несколько прозрений, ставших уже классикой и дающих нам ключ к разгадке тайны его творческого процесса. Это печенье «мадлен» в первом томе, «В сторону Свана», и неровные плитки в предпоследнем — «Обретенном времени». Больной герой пьет чай, обмакивая в него маленькие кусочки бисквита. Запах намокшего в чае хлеба напоминает ему о детстве, когда он так же ел «мадлен». Это не сознательное, хронологическое воспоминание о детстве, а внезапный проблеск (Пруст не раз подчеркивал, что только непроизвольная память имеет значение в искусстве), который возникает из этой чашки чая с ароматным печеньем. Как японские бумажки (метафора Пруста), брошенные в бокал, разбухают, увеличиваются в размере и наконец принимают форму цветов, домов или лиц, так воспоминание, вызванное запахом «мадлен», всплывает, растет и понемногу принимает форму родного дома, старой готической церкви, деревни его детства, лиц его старушек-тетушек, кухарки Франсуазы, Свана, который часто бывал у них дома, и среди них — лица любимых, прежде всего матери и бабушки. Это крошечное воспоминание в начале задает тон всему роману».

Главные герои текстов, которые вошли в книгу, - минералы, камни. Если ставить в центр всех философских рассуждений человека, то минералы могут показаться всего лишь грудой камней, неодушевленной, мертвой материей.
Но Кайуа в своей философии производит нечто вроде коперниковской революции: человек перестает быть центром вселенной. Теперь в центре - камни. "Камни стары: старше жизни, старше человека. До камней не было ничего - лишь геометрия пустых пространств". Кайуа постоянно, на каждой странице, производит удивительную вещь, некий фантастический трюк. Он пишет длинную поэму в прозе, подыскивает словесные соответствия для того, чтобы выразить свои ощущения от разных камней, которыми он поистине заворожен.

Обыкновенно Юнссон считается не просто hard-boiled, крутым, но и признанным мастером короткого рассказа. Без сомнения, так и есть, но «Конвой» — один из великих шведских романов ХХ века.

Это книга избранных статей, написанных в последние двенадцать лет, и устроена она как разговор о литературе: отправной точкой так или иначе оказываются чужие тексты, авторы этих текстов и исторические обстоятельства, в которых им (авторам и текстам) пришлось существовать. В нее не вошли эссе, более прямо обращенные к повседневной реальности: некоторые из них устарели, некоторые чересчур актуальны. Тем не менее эта книга о чтении и письме так или иначе имеет дело с историей — и кажется мне чем-то вроде экспоната в невеселой кунсткамере, где выставлены те, кто в историю попал.

Эту нарочитую, искусственную фантастику я оставил в стороне, будучи убежден, что подлинная, жизнеспособная фантастика не может родиться из простого решения во что бы то ни стало создавать произведения, способные озадачить. Она не может возникнуть как результат игры или пари, или эстетической теории. Она должна появляться на свет, так сказать, преодолевая препятствия, конечно, при участии и благодаря посредничеству художника, но почти насильственно направляя его вдохновение и руку, а в каких-то крайних случаях даже вопреки его воле.