#зрс #туми

Большинство из них разъедутся по разным уголкам страны — не такой огромной, сравнивая с размерами Земли, но гигантской, опираясь на размеры их погибающей деревни.

Перед тем как уйти, Минхо целует его в щеку — совсем нежно, почти воздушно. Как показывали на обложках журналов и в мангах, иронично не зацикленных на романтике. А еще ему удавалось видеть, как Феликс прижимается своими губами к Джисону — точно также, как он сам к Сынмину, поэтому, наверняка, в этом нет ничего такого, если ему следует выразить чувства глубокой привязанности и той любви, которая раньше никогда не разгоралась в его сердце. Даже к тем шестерым парням, что заслонили их со всех сторон, крепко прижимаясь друг к другу.

Но это только в порозвевших мыслях, тихо спрятанных от посторонних глаз — на деле Сынмин просто улыбается им всем, а не одному только Минхо, и незаметно поджимает губы, скрывая накатывающую тоску. Минхо отчаянно цепляется за кончики его пальцев и неловко бормочет о хорошем лете, будто все это имеет смысл сейчас, но его руки начинают дрожать сильнее, когда он тянется к мягкой щеке.

— Я буду скучать, — Сынмин говорит громко, и обмякшая ладонь мертво падает вниз, соприкасаясь лишь с собственным телом.

— Напишешь мне письмо? — бормочет Джисон, уткнувшись в чужую грудь.

— Мы не в том времени, когда есть телефоны? — глухо хихикает Чонин, заполняя повисшую тишину общими смешками и недовольным «Эй!», спустившимся ярким громом.

Минхо знает, что должен поддаться этим чувствам: посмеяться с остальными или сказать что-то слащавое в ответ, купаясь в одобрительном мурлыканье или заинтересованных взглядах. Должен... в мыслях Сынмин стоит с этими дурацкими набитыми сумками и помогает закидывать всякий хлам в багажник. Прячет мимолетую тоску за погасшим солнцем, и все равно целует Минхо отчаянно — последний шанс признаться. Но сейчас все еще яркий день и Сынмин не смотрит на него, теряясь между звонким смехом Чанбина и дурацкими наставлениями Чана.

— И не забудь про зарядку! Я серьезно, с тебя будет требоваться отчет каждый день! — Чан улыбается, зажимая горло Сынмина своей сильной рукой. Тот кряхтит недовольно, но не сопротивляется совсем, времени, так-то, не много осталось.

— Я тебе вечером еще картину занесу! Столько на нее потратил, но она того стоит! — Хенджин снова перехватывает обмякшего Сынмина, мечтательно кружа его в танце. Будто в этом есть какой-то смысл, когда они просто болтают о всяком, не приглушая звонкие голоса музыкой, — Ты только поставь ее в комнате где-то, а то закинешь на чердак еще... знаю я таких!

— Да я бы никогда!

— Побереги силы на дорогу! — окликает его Чанбин, подмигивая Феликсу — тот понимает без слов, запечатляя этот момент на старенький папин фотоаппарат, резко съедающий качество.

Минхо смотрит на них с улыбкой на губах и натянутой искренностью. Сердце больно стучит в груди, намекая на гнилую тоску — и если никто из них не говорит об этом вслух, не значит, что они не знают. Сынмин не вернется на следующее лето, и большинство из них разъедутся по разным уголкам страны — не такой огромной, сравнивая с размерами Земли, но гигантской, опираясь на размеры их погибающей деревни.

Сынмин уходит раньше, чем уходил обычно. У него еще в шкафах валяются вещи и какие-то книжки нелепо прячутся под кроватью, а до отъезда меньше часа.

Минхо смотрит ему вслед. Долго, прозрачными взглядами впитывая его образ себе в память. Оставляя под сердцем редкие касания и последние объятия, стертые минутой ранее. Поцеловать удалось только в мыслях — и то совсем невинно, будто его щеки не пылают каждый раз, столкнувшись с чарующими глазами Сынмина.

ну надо же что то на последний день лета залить

— не бэйбите айдолов!
айдолы и их бэктанцоры ин квесчн:

скрашивают мою осень с самого первого дня

это я фоткала честно

такой внеплановый камбек кошачьей мяты если здесь еще кто то есть конечно