Как распознать графомана? Количество написанного не играет здесь решающей роли. Лев Толстой – не графоман, несмотря на его девяностотомное собрание сочинений (и ведь пером писано, а не на клаве нащелкано!). Достоевский – не графоман, несмотря на все его горячечное многословие. Даже Стивен Кинг – и тот не графоман (хотя кое-какие сомнения на этот счет у меня имеются), как бы ни затягивал он свои романы в мучительных поисках подходящей концовки. Этот список можно продолжать бесконечно, как «Темную башню».
Болезненное внимание к форме, даже вычурность, с одной стороны, и «плохой», то есть крайне неординарный, слог, с другой – тоже не приговор. Бабель с его неевклидовым языковым пространством – не графоман. Платонов, который носит язык вывернутым наизнанку, далек от графомании как никто другой. Похоже, что графомания сродни порнографии (не потому ли, что совпадает один из корней?): трудно дать ей точное определение, но we know it when we see it. В чем же все-таки ее тайна? Одна догадка у меня есть.
Как известно, слова – только знаки. Любой текст – это лишь оболочка чего-то большего. Вы можете писать невероятно красиво и изобретательно, но если вам нечего сказать, надолго читатель с вами не останется. Набоков заставляет слова играть в чехарду, прятки и салки, и они слушаются его, как дрессированные собачки, но весь этот цирк приелся бы нам в два счета, если бы мы не чувствовали за ним обаятельной жизненной философии автора, если бы нам не был интересен сам этот вздорный, желчный, полноватый дядька, так беззаветно влюбленный в бабочек и литературу. А если вы со своими мыслями интересны не только себе, но и другим, можете штамповать хоть по роману в месяц – и пусть даже ваша писательская техника далека от идеальной, читатели все равно будут кричать: еще! еще!
Если вам есть что сказать, самый естественный и самый трудный путь – сказать это просто. (Вспоминается рассказ одной редактрисы, моей хорошей знакомой. Что вы хотели этим сказать? – спрашивает она переводчицу по поводу очередной невнятной, запутанной фразы. То-то и то-то, отвечает та. А можно я тогда так и скажу? – вежливо говорит моя знакомая.) Но если простота для вас хуже воровства, пожалуйста – финтите и кувыркайтесь, начищайте свой текст, как лакированные туфли, но знайте, что за это придется отвечать. Чем необычнее вы пишете, тем важнее должно быть то, ради чего вы так стараетесь. Блеск формы и нищета содержания – невыносимый диссонанс. Да и количество написанного раздражает тем больше, чем меньше мы из него извлекаем. Так что главный секрет графомана – это умение писать ни о чем или почти ни о чем, сосредоточенность на самом тексте в ущерб тому, что этот текст должен выразить.
Есть ли графоманы среди переводчиков? Сколько угодно. Если вы переводите «то, что написано» вскользь – не заглядывая за текст, не переселяясь в тот мир, что прячется за ним, и не ощущая его всей своей шкурой, – вы графоман. Ели вы знаете много редких и красивых слов и употребляете их только ради того, чтобы на них полюбоваться, – поздравляю, вы он (или в лучшем случае она). При этом ваша производительность может быть заоблачной, у вас может не быть отбою от заказов, но вы все равно производите макулатуру – много макулатуры, и поздравлять вас с этим у меня не поворачивается язык.
Может, я и правда объяснил что-то важное хотя бы себе, а может, просто перегрелся на весеннем солнышке, которое наконец-то добралось и до нашего захолустья. Или еще один вариант – я и сам тоже…
Закончу-ка я этот пост, от греха подальше.
Болезненное внимание к форме, даже вычурность, с одной стороны, и «плохой», то есть крайне неординарный, слог, с другой – тоже не приговор. Бабель с его неевклидовым языковым пространством – не графоман. Платонов, который носит язык вывернутым наизнанку, далек от графомании как никто другой. Похоже, что графомания сродни порнографии (не потому ли, что совпадает один из корней?): трудно дать ей точное определение, но we know it when we see it. В чем же все-таки ее тайна? Одна догадка у меня есть.
Как известно, слова – только знаки. Любой текст – это лишь оболочка чего-то большего. Вы можете писать невероятно красиво и изобретательно, но если вам нечего сказать, надолго читатель с вами не останется. Набоков заставляет слова играть в чехарду, прятки и салки, и они слушаются его, как дрессированные собачки, но весь этот цирк приелся бы нам в два счета, если бы мы не чувствовали за ним обаятельной жизненной философии автора, если бы нам не был интересен сам этот вздорный, желчный, полноватый дядька, так беззаветно влюбленный в бабочек и литературу. А если вы со своими мыслями интересны не только себе, но и другим, можете штамповать хоть по роману в месяц – и пусть даже ваша писательская техника далека от идеальной, читатели все равно будут кричать: еще! еще!
Если вам есть что сказать, самый естественный и самый трудный путь – сказать это просто. (Вспоминается рассказ одной редактрисы, моей хорошей знакомой. Что вы хотели этим сказать? – спрашивает она переводчицу по поводу очередной невнятной, запутанной фразы. То-то и то-то, отвечает та. А можно я тогда так и скажу? – вежливо говорит моя знакомая.) Но если простота для вас хуже воровства, пожалуйста – финтите и кувыркайтесь, начищайте свой текст, как лакированные туфли, но знайте, что за это придется отвечать. Чем необычнее вы пишете, тем важнее должно быть то, ради чего вы так стараетесь. Блеск формы и нищета содержания – невыносимый диссонанс. Да и количество написанного раздражает тем больше, чем меньше мы из него извлекаем. Так что главный секрет графомана – это умение писать ни о чем или почти ни о чем, сосредоточенность на самом тексте в ущерб тому, что этот текст должен выразить.
Есть ли графоманы среди переводчиков? Сколько угодно. Если вы переводите «то, что написано» вскользь – не заглядывая за текст, не переселяясь в тот мир, что прячется за ним, и не ощущая его всей своей шкурой, – вы графоман. Ели вы знаете много редких и красивых слов и употребляете их только ради того, чтобы на них полюбоваться, – поздравляю, вы он (или в лучшем случае она). При этом ваша производительность может быть заоблачной, у вас может не быть отбою от заказов, но вы все равно производите макулатуру – много макулатуры, и поздравлять вас с этим у меня не поворачивается язык.
Может, я и правда объяснил что-то важное хотя бы себе, а может, просто перегрелся на весеннем солнышке, которое наконец-то добралось и до нашего захолустья. Или еще один вариант – я и сам тоже…
Закончу-ка я этот пост, от греха подальше.
👍55🔥34😁25❤19🤷♀5👎1👏1
Forwarded from В активном поиске слов 🕵️♀️ (Полина Казанкова)
#переводчикиокнигах Сегодня у меня в гостях Владимир Олегович Бабков, переводчик английского языка, сооснователь и преподаватель школы художественного перевода «Азарт», автор книги «Игра слов. Практика и идеология художественного перевода» и одноименного канала. Я попросила Владимира Олеговича назвать трех его самых любимых авторов. Мне было интересно узнать, чем эти авторы ему нравятся, и чему у них можно поучиться.
Любимых авторов у меня много, и поставить кого-то из них на призовые места трудно. Назову тех, что первыми приходят на ум. Чехов – за редкое благородство души и умение выразить все что нужно чистейшим русским языком без нарочитых формальных ухищрений. Платонов – за не уступающий чеховскому гуманизм, которому он находит выражение, наоборот, поодаль от оживленных языковых магистралей. Томас Вулф – за невероятный драйв, прекрасный слух и чувство ритма. Он заводится с полоборота, набирает гоночную скорость за доли секунды и мчит гладко, как «феррари».
Поучиться у всех троих можно виртуозному владению языком, которое не превращается в самоценность, а служит чему-то большему.
Telegram
Игра слов
Меня зовут Владимир Бабков, я перевожу книжки с английского и учу их переводить. Это канал о художественном переводе с небольшой примесью офтопа.
А основной офтоп тут: @shlomokitchen
А основной офтоп тут: @shlomokitchen
❤28🔥4👎2🥰1
Часа в два, три, четыре пополуночи – по-английски это small hours of the morning, но по-нашему все-таки еще глубокая ночь, – лежащий рядом мобильник начинает мигать и завывать. Это воздушная тревога – eine kleine Nachtmusik. Потом заснуть удается не сразу: мешают kleine Nachtgedanken, маленькие ночные мысли, почему-то совсем не военные. Казалось бы, когда летят ракеты, музы должны заткнуться. Но стоит затихнуть очередному далекому «бум», как они принимаются подталкивать друг друга локотками и перешептываться. Что делать – приходится слушать.
EINE KLEINE NACHTGEDANKE №1
Перевод часто сравнивают с исполнительскими искусствами – актерской игрой или, скажем, исполнением музыкальных произведений. Общего и правда много, но есть и принципиальная разница. Композитор и драматург пишут именно ради того, чтобы их сочинения исполнялись – иначе существование этих опусов остается неполным. Но оригинал книги существует полноценно: у него уже есть читатели, и никакие переводы ему, в общем-то, не нужны. Чтобы сделать аналогию более близкой, можно представить себе, что где-то в духовных эмпиреях заранее витает идея книги, и автор воплощает ее на своем языке, а переводчик следом за ним – на своем. Только вот средства воплощения у них разные: если автор пишет, допустим, концерт для фортепиано с симфоническим оркестром, то в распоряжении переводчика есть всего-навсего волшебная флейта и надежды маленький оркестрик, в лучшем случае под управлением любви. Так чего же тут удивляться, если звучание выходит, мягко говоря, не совсем похожим?
EINE KLEINE NACHTGEDANKE №1
Перевод часто сравнивают с исполнительскими искусствами – актерской игрой или, скажем, исполнением музыкальных произведений. Общего и правда много, но есть и принципиальная разница. Композитор и драматург пишут именно ради того, чтобы их сочинения исполнялись – иначе существование этих опусов остается неполным. Но оригинал книги существует полноценно: у него уже есть читатели, и никакие переводы ему, в общем-то, не нужны. Чтобы сделать аналогию более близкой, можно представить себе, что где-то в духовных эмпиреях заранее витает идея книги, и автор воплощает ее на своем языке, а переводчик следом за ним – на своем. Только вот средства воплощения у них разные: если автор пишет, допустим, концерт для фортепиано с симфоническим оркестром, то в распоряжении переводчика есть всего-навсего волшебная флейта и надежды маленький оркестрик, в лучшем случае под управлением любви. Так чего же тут удивляться, если звучание выходит, мягко говоря, не совсем похожим?
❤44👍9😁5👏3🤔1
МАЛЕНЬКАЯ НОЧНАЯ МЫСЛЬ №2,
или Чиппендейл спешит на помощь
По широте диапазона литература не уступает мебельному производству. Одни авторы штампуют товары повседневного спроса вроде обычных столов и стульев, непритязательные, но надежные; другие подолгу возятся со своими вычурными резными изделиями, призывая на помощь дух Чиппендейла, и зачастую не знают, удастся ли их продать даже с умеренной выгодой. Граница между этими областями – точнее, отраслями – размыта сама по себе и еще больше размывается из-за того, что иные краснодеревщики не прочь устроить себе отпуск от высокого искусства и порезвиться на чужой поляне, накатав между делом детективчик-другой. Но, как правило, писатели все же более или менее придерживаются однажды выбранного амплуа – и правильно поступают, так как сама технология производства сильно зависит от конечного продукта.
Переводчику как существу вторичному придерживаться одной специализации гораздо сложнее. Выбравших надежный ширпотреб порой тянет «на серьезное» от скуки и неудовлетворенных амбиций, а у шибко привередливых заодно с деньгами порой кончается и терпение. Профессиональная склонность к лицедейству тоже толкает к тому, чтобы попробовать себя в разных жанрах и на разных уровнях. Но мышечная память – упрямая вещь. Если встанешь к конвейеру хотя бы на годик-другой, а потом тебе снова подвернется заказ на бюро в стиле английского рококо, дух Чиппендейла может уже не явиться на помощь, а в этом случае твой шедевр имеет все шансы оказаться подозрительно похожим на табуретку.
или Чиппендейл спешит на помощь
По широте диапазона литература не уступает мебельному производству. Одни авторы штампуют товары повседневного спроса вроде обычных столов и стульев, непритязательные, но надежные; другие подолгу возятся со своими вычурными резными изделиями, призывая на помощь дух Чиппендейла, и зачастую не знают, удастся ли их продать даже с умеренной выгодой. Граница между этими областями – точнее, отраслями – размыта сама по себе и еще больше размывается из-за того, что иные краснодеревщики не прочь устроить себе отпуск от высокого искусства и порезвиться на чужой поляне, накатав между делом детективчик-другой. Но, как правило, писатели все же более или менее придерживаются однажды выбранного амплуа – и правильно поступают, так как сама технология производства сильно зависит от конечного продукта.
Переводчику как существу вторичному придерживаться одной специализации гораздо сложнее. Выбравших надежный ширпотреб порой тянет «на серьезное» от скуки и неудовлетворенных амбиций, а у шибко привередливых заодно с деньгами порой кончается и терпение. Профессиональная склонность к лицедейству тоже толкает к тому, чтобы попробовать себя в разных жанрах и на разных уровнях. Но мышечная память – упрямая вещь. Если встанешь к конвейеру хотя бы на годик-другой, а потом тебе снова подвернется заказ на бюро в стиле английского рококо, дух Чиппендейла может уже не явиться на помощь, а в этом случае твой шедевр имеет все шансы оказаться подозрительно похожим на табуретку.
❤21👍18💯8💔5👀2👎1
МАЛЕНЬКАЯ НОЧНАЯ МЫСЛЬ №3
Вечный упрек любителей профессионалам: вы-де переводите без любви, а потому у вас выходит черт знает что, – бьет мимо цели, поскольку профессионалов нанимают именно потому, что они умеют стабильно выдавать продукт приличного уровня. Даже не питая страстной любви к книге, которую берется перевести, профессионал отыскивает в ней достоинства, оправдывающие его усилия, и с привычной сноровкой игнорирует ее недостатки. Если же он принимает заказ, который по тем или иным причинам не может выполнить качественно, это говорит не о его профессионализме, а наоборот, о нехватке оного – о досадном просчете, связанном вдобавок с репутационными рисками. А вот любителям как раз бывает свойственно вцепиться в предмет своей любви и насиловать его невзирая на отчаянные крики жертвы. Хорошим профессионалам это отлично известно: ведь многие из них, если не все, когда-то были любителями.
Вечный упрек любителей профессионалам: вы-де переводите без любви, а потому у вас выходит черт знает что, – бьет мимо цели, поскольку профессионалов нанимают именно потому, что они умеют стабильно выдавать продукт приличного уровня. Даже не питая страстной любви к книге, которую берется перевести, профессионал отыскивает в ней достоинства, оправдывающие его усилия, и с привычной сноровкой игнорирует ее недостатки. Если же он принимает заказ, который по тем или иным причинам не может выполнить качественно, это говорит не о его профессионализме, а наоборот, о нехватке оного – о досадном просчете, связанном вдобавок с репутационными рисками. А вот любителям как раз бывает свойственно вцепиться в предмет своей любви и насиловать его невзирая на отчаянные крики жертвы. Хорошим профессионалам это отлично известно: ведь многие из них, если не все, когда-то были любителями.
💯23❤10😁5👍4👎1
Ответьте, как вам больше нравится: одна мысль в голове
Anonymous Poll
50%
крутится
37%
вертится
14%
не вижу разницы
🔥2❤1
Многие различия между английской и русской грамматикой очевидны, и переводчики отдают им должное. Однако есть различия более тонкие, и они часто игнорируются даже в хороших переводах. В основном они связаны с порядком слов – скажем, дополнений при общем глаголе или эпитетов при общем существительном. Но сейчас я напишу не о них, а о, наверно, еще менее заметной мелочи – о позиции авторской ремарки, сопровождающей прямую речь. Что я имею в виду, проще объяснить на примерах.
С тем, что Наталья Трауберг – прекрасная переводчица, спорить трудно, да я и не собираюсь. Если говорить только о переводах с английского, Трауберг – это русские Льюис, Честертон, Грин (очень рекомендую «Конец одного романа» в ее исполнении, если кто не читал), обожаемый ею Вудхаус… Но вот несколько цитат из ее перевода «Песков Марса» Кларка (несколько неожиданный выбор для терциария доминиканского ордена, правда?):
1. – Хорошо, – сказал врач, – что до старта космолета еще двенадцать часов.
2. – Вы позволяете курить? – спросил он. – А как же кислород?
– Они бы взбунтовались, – рассмеялся Норден, – если б я не давал им курить три месяца. А кислорода на это уходит немного.
3. – Значит, – с обезоруживающей улыбкой сказал Норден, – мне мало придется объяснять вам.
Даже не заглядывая в оригинал, могу уверенно предположить, что Наталья Леонидовна просто воспроизвела в переводе структуру этих отрывков. Дерзну предложить варианты, более естественные для русского уха:
1. – Хорошо, что до старта космолета еще двенадцать часов, – сказал врач.
2. – Они бы взбунтовались, если б я не давал им курить три месяца, – усмехнулся Норден. [Долго хохотать в этом месте ему не стоит - ВБ] – А кислорода на это уходит немного.
3. Норден обезоруживающе улыбнулся.
– Значит, мне мало придется вам объяснять.
Пока я не могу формализовать эту закономерность, да и нужно ли? Видно только, что в английском авторская ремарка норовит встрять в прямую речь пораньше, а русский с его склонностью к саспенсу (вспомните, как долго нам порой приходится дожидаться главных слов в длинных фразах) терпеливо выдерживает паузу. В целом – еще один пример того, что расслабляться переводчикам нельзя ни на секундочку, потому что зловредная английская грамматика только этого и ждет.
С тем, что Наталья Трауберг – прекрасная переводчица, спорить трудно, да я и не собираюсь. Если говорить только о переводах с английского, Трауберг – это русские Льюис, Честертон, Грин (очень рекомендую «Конец одного романа» в ее исполнении, если кто не читал), обожаемый ею Вудхаус… Но вот несколько цитат из ее перевода «Песков Марса» Кларка (несколько неожиданный выбор для терциария доминиканского ордена, правда?):
1. – Хорошо, – сказал врач, – что до старта космолета еще двенадцать часов.
2. – Вы позволяете курить? – спросил он. – А как же кислород?
– Они бы взбунтовались, – рассмеялся Норден, – если б я не давал им курить три месяца. А кислорода на это уходит немного.
3. – Значит, – с обезоруживающей улыбкой сказал Норден, – мне мало придется объяснять вам.
Даже не заглядывая в оригинал, могу уверенно предположить, что Наталья Леонидовна просто воспроизвела в переводе структуру этих отрывков. Дерзну предложить варианты, более естественные для русского уха:
1. – Хорошо, что до старта космолета еще двенадцать часов, – сказал врач.
2. – Они бы взбунтовались, если б я не давал им курить три месяца, – усмехнулся Норден. [Долго хохотать в этом месте ему не стоит - ВБ] – А кислорода на это уходит немного.
3. Норден обезоруживающе улыбнулся.
– Значит, мне мало придется вам объяснять.
Пока я не могу формализовать эту закономерность, да и нужно ли? Видно только, что в английском авторская ремарка норовит встрять в прямую речь пораньше, а русский с его склонностью к саспенсу (вспомните, как долго нам порой приходится дожидаться главных слов в длинных фразах) терпеливо выдерживает паузу. В целом – еще один пример того, что расслабляться переводчикам нельзя ни на секундочку, потому что зловредная английская грамматика только этого и ждет.
❤57👍24💯10🤔5😁3👎1🔥1
#книжныйклубазарт
В ближайший вторник, 21 числа, в восемь вечера по московскому времени, начнется очередная онлайн-встреча Клуба. Обсудим рассказ Ричарда Йейтса - писателя, посмертная известность которого сильно превзошла прижизненную. Конечно, этому здорово помогли Ди Каприо и Кейт Уинслет, сыгравшие главные роли в экранизации его романа "Дорога перемен", но ведь не только же в них дело. Как обычно, выкладываю гайд к обсуждению и напоминаю, что влиться в нашу компанию можно посредством отправки письма на адрес perevodasart@mail.ru и последующего внесения месячного взноса в 1 (одну) тысячу рублей.
ГАЙД к рассказу Ричарда Йейтса «Настоящий джазовый пианист»
1. Оценки за содержание и исполнение по десятибалльной шкале
2. Общее впечатление (вкратце)
ВОПРОСЫ
1. Все ли в этой истории выглядит психологически правдоподобным?
2. В чем главная необычность рассказа с точки зрения формы?
3. Сочувствуете ли вы кому-нибудь из персонажей?
4. Американцы в Европе – знакомая тема. Фицджеральд, Хемингуэй, Йейтс – что у них в этом смысле общего и в чью пользу сравнение?
5. Как вам кажется, насколько важно, что пианист – «цветной»?
6. Есть ли в рассказе места – сцены, детали, – которые особенно удались автору?
7. При жизни Йейтса критики все время его хвалили, но книги продавались плохо. Да и сейчас многие писатели называют его сильно недооцененным. Как думаете, почему? Или вы с ними не согласны?
8. Интересно сравнить Йейтса с Тобиасом Вулфом, чей рассказ мы недавно обсуждали (их, кстати, и без нас сравнивают), тем более что Кен Платт смахивает на Таба из рассказа Вулфа «Охотники на снегу». В чью пользу выйдет это сравнение?
9. Перевод понравился? Как вы относитесь к превращению мухи в бокал (и, соответственно, жужжания в бульканье)? Может, еще что-нибудь любопытное заметили?
10. Насколько симпатичен вам сам Йейтс – его, как выразился кто-то из писателей, congenital inability to sugarcoat (генетическая неспособность приукрашивать)?
В ближайший вторник, 21 числа, в восемь вечера по московскому времени, начнется очередная онлайн-встреча Клуба. Обсудим рассказ Ричарда Йейтса - писателя, посмертная известность которого сильно превзошла прижизненную. Конечно, этому здорово помогли Ди Каприо и Кейт Уинслет, сыгравшие главные роли в экранизации его романа "Дорога перемен", но ведь не только же в них дело. Как обычно, выкладываю гайд к обсуждению и напоминаю, что влиться в нашу компанию можно посредством отправки письма на адрес perevodasart@mail.ru и последующего внесения месячного взноса в 1 (одну) тысячу рублей.
ГАЙД к рассказу Ричарда Йейтса «Настоящий джазовый пианист»
1. Оценки за содержание и исполнение по десятибалльной шкале
2. Общее впечатление (вкратце)
ВОПРОСЫ
1. Все ли в этой истории выглядит психологически правдоподобным?
2. В чем главная необычность рассказа с точки зрения формы?
3. Сочувствуете ли вы кому-нибудь из персонажей?
4. Американцы в Европе – знакомая тема. Фицджеральд, Хемингуэй, Йейтс – что у них в этом смысле общего и в чью пользу сравнение?
5. Как вам кажется, насколько важно, что пианист – «цветной»?
6. Есть ли в рассказе места – сцены, детали, – которые особенно удались автору?
7. При жизни Йейтса критики все время его хвалили, но книги продавались плохо. Да и сейчас многие писатели называют его сильно недооцененным. Как думаете, почему? Или вы с ними не согласны?
8. Интересно сравнить Йейтса с Тобиасом Вулфом, чей рассказ мы недавно обсуждали (их, кстати, и без нас сравнивают), тем более что Кен Платт смахивает на Таба из рассказа Вулфа «Охотники на снегу». В чью пользу выйдет это сравнение?
9. Перевод понравился? Как вы относитесь к превращению мухи в бокал (и, соответственно, жужжания в бульканье)? Может, еще что-нибудь любопытное заметили?
10. Насколько симпатичен вам сам Йейтс – его, как выразился кто-то из писателей, congenital inability to sugarcoat (генетическая неспособность приукрашивать)?
👍15❤4👎1🤝1
Как-то на очередной встрече Голышева с читателями – кажется, в Переделкино – ее ведущий, поэт и переводчик Дима Веденяпин, сказал, что слышал о нем от нескольких общих знакомых одну и ту же фразу: «Я обожаю Голышева». В точности так – обожаю. И правда, я не знаю в нашем пестром, разнородном и, увы, далеко не таком дружном, как многим кажется, литературном сообществе другого человека, который пользовался бы – да нет, он не пользуется; скажем лучше, вызывает – вызывал бы такую универсальную симпатию. Сколько раз я видел, как при появлении Голышева лица людей светлеют и на них расплываются улыбки! И еще одна привычная картинка застряла в памяти: стоит Голышев у стеночки, в пиджаке и ботинках – не в туфлях, упаси Бог, а в настоящих добротных ботинках, черных, круглоносых, начищенных до блеска, – кто-то перед ним держит его за пуговицу (хорошо, если фигурально) и что-то ему рассказывает, а он – слушает. Что-что, а слушать он умеет. И сочувствовать; не в смысле жалеть, если на что-нибудь жалуешься, хотя умеет и это, а просто быть очень внимательным, все понимать и сопереживать, о чем бы ни шла речь. Но ведь это и есть то, чем занимаются переводчики. И непонятно, то ли это умение возникает по ходу долгой практики перевоплощений, то ли наоборот, именно оно и зовет в профессию. Мне-то кажется, что второе.
А переводы его – ну что о них можно сказать кроме того, что уже сто раз сказано? Слово «искусство» загоняли в хвост и в гриву, до полного обессмысливания, но если вернуться к его нормальному смыслу, переводы Голышева – это оно и есть. Их всегда приятно читать, но еще большее удовольствие – сравнивать их с оригиналом. Это еще и отличная школа, которой не заменят никакие курсы. Не потому даже, что эти переводы очень техничны в самом лучшем смысле, а потому, что, читая их, все время видишь напряженную согласованную работу ума и души – то, без чего хороший перевод появиться не может.
С днем рождения, дорогой Виктор Петрович! Мы вас уважаем, обожаем и просто любим – и никуда вы от этого не денетесь.
А переводы его – ну что о них можно сказать кроме того, что уже сто раз сказано? Слово «искусство» загоняли в хвост и в гриву, до полного обессмысливания, но если вернуться к его нормальному смыслу, переводы Голышева – это оно и есть. Их всегда приятно читать, но еще большее удовольствие – сравнивать их с оригиналом. Это еще и отличная школа, которой не заменят никакие курсы. Не потому даже, что эти переводы очень техничны в самом лучшем смысле, а потому, что, читая их, все время видишь напряженную согласованную работу ума и души – то, без чего хороший перевод появиться не может.
С днем рождения, дорогой Виктор Петрович! Мы вас уважаем, обожаем и просто любим – и никуда вы от этого не денетесь.
❤119❤🔥38🥰6
ДВА СТАНДАРТА
Это тема, на которую мне давно хотелось порассуждать – но и не хотелось тоже, потому что она, скажем так, деликатна и касается многих (в том числе и меня самого), причем не в тех местах, где это прикосновение может доставить удовольствие. И все-таки обходить ее нечестно.
Речь вот о чем. Тех, кто сейчас занимается переводом литературы в широком смысле – по старинке его можно назвать художественным переводом – и не без оснований считает это своей профессией, сейчас тьма-тьмущая. Но подход к этой профессии, понимание ее сущности и целей, у переводчиков разные. Сильно огрубляя общую картину, мы можем свести их взгляды к двум устойчивым стандартам, которые существовали издавна, но в последние два-три десятка лет оформились довольно ясно и будут так или иначе существовать дальше. Конечно, эти точки зрения смешиваются в разных пропорциях и между ними далеко не всегда можно провести четкую границу, но все же полезно сформулировать их в их, так сказать, кристаллическом виде – хотя бы для того, чтобы начинающие или уже начавшие, но еще не совсем окостеневшие в своих мнениях товарищи могли встать перед зеркалом и, вглядываясь в свое отражение с той же мукой и недоумением, что и прекрасный Микки Рурк, сожравший чужое сердце (вполне подходящий образ для переводчика), спросить вслед за ним: who am I? кто я? Ведь от ответа на этот вопрос зависит ваш имидж и, не побоюсь этого слова, позиционирование в профессии, а еще – не побоюсь и этих слов – ваши скиллы, которыми вы будете козырять, и харибды, которые поджидают вас впереди, чтобы ненароком слопать.
Сделать это мне вздумалось в форме диалога (приятно же почувствовать себя капельку Платоном) между двумя коллегами, переводчиками А и Б. То, что оба они мужского пола, – досадная условность, на которую я вынужден пойти, дабы как следует вжиться в эти роли. И необходимый дисклеймер: оба они не имеют с реальными людьми ничего общего, кроме того, что их с ними объединяет.
А: Привет! Ты, говорят, переводчик?
Б: (неуверенно) Ну… типа да.
А: Отлично! Я тоже. Профессионал?
Б: (с сомнением) Э-э… вроде того.
А: Прекрасно! И я. Знаешь что? Давай поделимся опытом. Расскажем, как мы все это делаем. Может, переймем что-нибудь друг у друга – что-нибудь полезное…
Б: Да? (чешет в затылке) Ладно, давай попробуем.
А: Вот скажи – у тебя много публикаций?
Б: Ну… десятка три, наверно. Штук десять книжек, пара дюжин рассказов.
А: (с легким презрением) А что так мало? Недавно этим занимаешься?
Б: Да нет… Лет десять будет.
А: Сколько же времени у тебя уходит на одну среднюю книжку?
Б: Среднюю – это как?
А: Ну, листов в десять-пятнадцать.
Б: Э-э… Не больше года. (собравшись с духом) Но если как следует работать, могу и в полгода уложиться. Если больше ничего не делать…
А: А ты еще что-нибудь делаешь?
Б: А как иначе прожить-то?
А: Какой же ты после этого профессионал? Профессия кормить должна.
Б: Тебя кормит?
А: Конечно.
Б: И сколько у тебя уходит на эту… среднюю?
А: Не больше полутора месяцев. (гордо) Но если работать как следует, уложусь и в месяц.
Б: Ничего себе! Я печатаю, и то медленней. Так у тебя же это… извини… наверно, что-то вроде подстрочника выходит?
А: (возмущенно) Ничего подобного! Я же профессионал. А потом, что значит подстрочник? Когда близко к тексту переводишь – это плюс, а не минус. Стиль автора сохраняется, понимаешь. Не то что у этих советских мастодонтов, у которых сплошная… как ее.. доместикация, вот! У меня читатель получает натуральный продукт.
(продолжение следует)
Это тема, на которую мне давно хотелось порассуждать – но и не хотелось тоже, потому что она, скажем так, деликатна и касается многих (в том числе и меня самого), причем не в тех местах, где это прикосновение может доставить удовольствие. И все-таки обходить ее нечестно.
Речь вот о чем. Тех, кто сейчас занимается переводом литературы в широком смысле – по старинке его можно назвать художественным переводом – и не без оснований считает это своей профессией, сейчас тьма-тьмущая. Но подход к этой профессии, понимание ее сущности и целей, у переводчиков разные. Сильно огрубляя общую картину, мы можем свести их взгляды к двум устойчивым стандартам, которые существовали издавна, но в последние два-три десятка лет оформились довольно ясно и будут так или иначе существовать дальше. Конечно, эти точки зрения смешиваются в разных пропорциях и между ними далеко не всегда можно провести четкую границу, но все же полезно сформулировать их в их, так сказать, кристаллическом виде – хотя бы для того, чтобы начинающие или уже начавшие, но еще не совсем окостеневшие в своих мнениях товарищи могли встать перед зеркалом и, вглядываясь в свое отражение с той же мукой и недоумением, что и прекрасный Микки Рурк, сожравший чужое сердце (вполне подходящий образ для переводчика), спросить вслед за ним: who am I? кто я? Ведь от ответа на этот вопрос зависит ваш имидж и, не побоюсь этого слова, позиционирование в профессии, а еще – не побоюсь и этих слов – ваши скиллы, которыми вы будете козырять, и харибды, которые поджидают вас впереди, чтобы ненароком слопать.
Сделать это мне вздумалось в форме диалога (приятно же почувствовать себя капельку Платоном) между двумя коллегами, переводчиками А и Б. То, что оба они мужского пола, – досадная условность, на которую я вынужден пойти, дабы как следует вжиться в эти роли. И необходимый дисклеймер: оба они не имеют с реальными людьми ничего общего, кроме того, что их с ними объединяет.
А: Привет! Ты, говорят, переводчик?
Б: (неуверенно) Ну… типа да.
А: Отлично! Я тоже. Профессионал?
Б: (с сомнением) Э-э… вроде того.
А: Прекрасно! И я. Знаешь что? Давай поделимся опытом. Расскажем, как мы все это делаем. Может, переймем что-нибудь друг у друга – что-нибудь полезное…
Б: Да? (чешет в затылке) Ладно, давай попробуем.
А: Вот скажи – у тебя много публикаций?
Б: Ну… десятка три, наверно. Штук десять книжек, пара дюжин рассказов.
А: (с легким презрением) А что так мало? Недавно этим занимаешься?
Б: Да нет… Лет десять будет.
А: Сколько же времени у тебя уходит на одну среднюю книжку?
Б: Среднюю – это как?
А: Ну, листов в десять-пятнадцать.
Б: Э-э… Не больше года. (собравшись с духом) Но если как следует работать, могу и в полгода уложиться. Если больше ничего не делать…
А: А ты еще что-нибудь делаешь?
Б: А как иначе прожить-то?
А: Какой же ты после этого профессионал? Профессия кормить должна.
Б: Тебя кормит?
А: Конечно.
Б: И сколько у тебя уходит на эту… среднюю?
А: Не больше полутора месяцев. (гордо) Но если работать как следует, уложусь и в месяц.
Б: Ничего себе! Я печатаю, и то медленней. Так у тебя же это… извини… наверно, что-то вроде подстрочника выходит?
А: (возмущенно) Ничего подобного! Я же профессионал. А потом, что значит подстрочник? Когда близко к тексту переводишь – это плюс, а не минус. Стиль автора сохраняется, понимаешь. Не то что у этих советских мастодонтов, у которых сплошная… как ее.. доместикация, вот! У меня читатель получает натуральный продукт.
(продолжение следует)
🔥28👍5❤1👎1
ДВА СТАНДАРТА
(продолжение)
Б: Не уважаешь, значит, советскую школу?
А: Да за что их уважать-то? Они гамбургер от макинтоша отличить не могли. Выругаться не могли как следует. И сами не умели, и цензура за горло держала…
Б: А сейчас ее нету?
А: Ну… вроде как и есть, но пока непонятно, что можно, а чего нельзя. Давай пока замнем для ясности и будем считать, что нету.
Б: (ухмыляясь) Ну давай. И что, редакторы твои переводы совсем не правят?
А: Правят, конечно. Я, правда, не всегда в курсе…
Б: (изумленно) То есть как? Тебе правку не показывают, что ли?
А: Не каждый раз. Да я особо и не настаиваю. Если и покажут, с ними спорить – это гороху наесться надо. Тем более что они все равно не послушают, сделают по-своему.
Б: И ты им позволяешь?
А: Ну так это их работа, нет? Им за это платят. А наша работа кончается, когда мы перевод сдаем и гонорар получаем. А ты что, споришь с ними?
Б: Бывает. Но уж правку обсуждаем обязательно.
А: И если ты не согласен?..
Б: Упираюсь.
А: А если они тоже упрутся?
Б: Пойдут к черту.
А: (ухмыляясь) А не ты первый туда отправишься вместе со своим переводом?
Б: (замявшись) Случается и такое.
А: Так какой же ты после этого профессионал? Кто ж тебе после этого еще что-нибудь закажет?
Б: Эти не закажут – другие найдутся. Ты вот лучше скажи, как ты книги для перевода выбираешь?
А: (удивленно) Что значит – выбираю? Что дадут, то и перевожу.
Б: То есть как это? А если не нравится?
А: Нравится, не нравится… Я профессионал или кто? А ты что, не на все соглашаешься, что ли?
Б: Естественно. Мне же с этой книгой потом жить – полгода, а то и год…
А: Понятно. Ты небось еще и читаешь до конца то, что тебе предлагают, и только потом решаешь, взяться или нет. Ну, мне-то проще: месячишко и потерпеть можно, встретились – разбежались… Главное, чтоб заплатили вовремя.
Б: Ясненько. То есть, ты должен редактору угодить. Сдал – принял, получил следующий заказ… И даже прочесть не успеваешь новую книжку, прежде чем за перевод сесть?
А: Ну да. А чего ее заранее читать-то? Я люблю переводить и читать одновременно – чтобы отразить, так сказать, непосредственное впечатление. А насчет редактора – так для кого мы еще работаем? У нас есть заказчики.
Б: А как же читатели?
А: (после секундной паузы) Знаешь, если честно, читатели мне до фонаря. Они все равно ничего не понимают.
Б: (воодушевленно) Тут ты прав! И я того же мнения.
А: (подозрительно) Редактор тебе не авторитет, на читателей тебе чихать… Так кто же для тебя главный?
Б: (напыжившись) Автор!!!
А: Чего?! А он-то здесь каким боком? Он же по-нашему даже читать не умеет.
Б: Ну, он, конечно, перевод прочесть не может… (снова взбодрившись) Но я в высшем смысле! Потому что (сбивчиво) когда переводишь, тут только ты – и он… и больше никого вокруг… ну, может, кто-то еще там… наверху…
А: Боже, что ты городишь. Автор права продал, денежки получил – и окей, ему по барабану, как там его перевели, в наших этих… хрембенях.
Б: Авторы бывают разные. И потом, я это… в высшем смысле…
А: Вот заладил! Ну хорошо, давай подытожим. Книгу ты берешь не всякую – капризничаешь. То тебе не так, это не эдак. Делаешь долго. Потом с редакторами препираешься. Подрабатываешь на стороне – ну это понятно, куда еще деваться. И какая у тебя после этого репутация?
Б: В целом неплохая. В узком кругу… (вдруг встрепенувшись) А давай я тоже подытожу. Ты стоишь на конвейере. Штампуешь переводы один за другим, плевать из чего. Получается бог знает что, редактор потом переписывает – или не переписывает, неважно, тебе это без разницы. И какая у тебя после этого репутация?
А: (вдохновенно) Великолепная! От заказов отбою нет! Ученики, опять же…
Б: (недоверчиво) У тебя и ученики есть?
А: А как же! Я курсы веду.
Б: И я…
Озадаченно смотрят друг на друга.
ХОРОМ: Но чему ты можешь научить?
(продолжение)
Б: Не уважаешь, значит, советскую школу?
А: Да за что их уважать-то? Они гамбургер от макинтоша отличить не могли. Выругаться не могли как следует. И сами не умели, и цензура за горло держала…
Б: А сейчас ее нету?
А: Ну… вроде как и есть, но пока непонятно, что можно, а чего нельзя. Давай пока замнем для ясности и будем считать, что нету.
Б: (ухмыляясь) Ну давай. И что, редакторы твои переводы совсем не правят?
А: Правят, конечно. Я, правда, не всегда в курсе…
Б: (изумленно) То есть как? Тебе правку не показывают, что ли?
А: Не каждый раз. Да я особо и не настаиваю. Если и покажут, с ними спорить – это гороху наесться надо. Тем более что они все равно не послушают, сделают по-своему.
Б: И ты им позволяешь?
А: Ну так это их работа, нет? Им за это платят. А наша работа кончается, когда мы перевод сдаем и гонорар получаем. А ты что, споришь с ними?
Б: Бывает. Но уж правку обсуждаем обязательно.
А: И если ты не согласен?..
Б: Упираюсь.
А: А если они тоже упрутся?
Б: Пойдут к черту.
А: (ухмыляясь) А не ты первый туда отправишься вместе со своим переводом?
Б: (замявшись) Случается и такое.
А: Так какой же ты после этого профессионал? Кто ж тебе после этого еще что-нибудь закажет?
Б: Эти не закажут – другие найдутся. Ты вот лучше скажи, как ты книги для перевода выбираешь?
А: (удивленно) Что значит – выбираю? Что дадут, то и перевожу.
Б: То есть как это? А если не нравится?
А: Нравится, не нравится… Я профессионал или кто? А ты что, не на все соглашаешься, что ли?
Б: Естественно. Мне же с этой книгой потом жить – полгода, а то и год…
А: Понятно. Ты небось еще и читаешь до конца то, что тебе предлагают, и только потом решаешь, взяться или нет. Ну, мне-то проще: месячишко и потерпеть можно, встретились – разбежались… Главное, чтоб заплатили вовремя.
Б: Ясненько. То есть, ты должен редактору угодить. Сдал – принял, получил следующий заказ… И даже прочесть не успеваешь новую книжку, прежде чем за перевод сесть?
А: Ну да. А чего ее заранее читать-то? Я люблю переводить и читать одновременно – чтобы отразить, так сказать, непосредственное впечатление. А насчет редактора – так для кого мы еще работаем? У нас есть заказчики.
Б: А как же читатели?
А: (после секундной паузы) Знаешь, если честно, читатели мне до фонаря. Они все равно ничего не понимают.
Б: (воодушевленно) Тут ты прав! И я того же мнения.
А: (подозрительно) Редактор тебе не авторитет, на читателей тебе чихать… Так кто же для тебя главный?
Б: (напыжившись) Автор!!!
А: Чего?! А он-то здесь каким боком? Он же по-нашему даже читать не умеет.
Б: Ну, он, конечно, перевод прочесть не может… (снова взбодрившись) Но я в высшем смысле! Потому что (сбивчиво) когда переводишь, тут только ты – и он… и больше никого вокруг… ну, может, кто-то еще там… наверху…
А: Боже, что ты городишь. Автор права продал, денежки получил – и окей, ему по барабану, как там его перевели, в наших этих… хрембенях.
Б: Авторы бывают разные. И потом, я это… в высшем смысле…
А: Вот заладил! Ну хорошо, давай подытожим. Книгу ты берешь не всякую – капризничаешь. То тебе не так, это не эдак. Делаешь долго. Потом с редакторами препираешься. Подрабатываешь на стороне – ну это понятно, куда еще деваться. И какая у тебя после этого репутация?
Б: В целом неплохая. В узком кругу… (вдруг встрепенувшись) А давай я тоже подытожу. Ты стоишь на конвейере. Штампуешь переводы один за другим, плевать из чего. Получается бог знает что, редактор потом переписывает – или не переписывает, неважно, тебе это без разницы. И какая у тебя после этого репутация?
А: (вдохновенно) Великолепная! От заказов отбою нет! Ученики, опять же…
Б: (недоверчиво) У тебя и ученики есть?
А: А как же! Я курсы веду.
Б: И я…
Озадаченно смотрят друг на друга.
ХОРОМ: Но чему ты можешь научить?
😁52👏18❤10🔥8👍1👎1
#книжныйклубазарт
Второй сезон Клуба, как и весенний семестр в Школе, стремительно приближается к концу (хочется добавить: как и весь мир, но воздержусь, пожалуй). Осталось всего две встречи, первая из них - 19 мая, как обычно, в 20.00 мск. Гайд к разговору ниже; боюсь, успеем обсудить не больше половины намеченного, но ничего, остаток дообсудим в чате. Если хотите присоединиться, пишите на perevodasart@mail.ru и покупайте билетик за тысячу рублей (дает право на встречу и на месяц болтовни в чате Клуба).
ГАЙД к рассказу Грэма Грина «Намек на объяснение» (The Hint of an Explanation)
1. Оценки за содержание и исполнение по десятибалльной шкале
2. Общее впечатление (вкратце)
ВОПРОСЫ
1. Какой была ваша первая реакция на рассказ – недоумение, восхищение, равнодушие, что-нибудь другое? Изменилось ли это впечатление позже?
2. Ивлин Во, который учился с Грином в Оксфорде, потом жаловался, что Грин смотрел там на своих однокашников свысока – считал, что они ведут себя слишком по-детски. Тем не менее, героями его собственных сочинений часто бывают дети, как в нашем рассказе и в «Конце праздника». Зачем ему это?
3. Насколько автобиографичным кажется вам рассказчик?
4. Грин как-то назвал себя «католическим агностиком» (a Catholic agnostic). Как эта двойственность отражается в его прозе, что первая дает второй?
5. Проза Грина насыщена – часто даже перенасыщена – символами. В этом отношении она похожа на плохой трип, где все вокруг наполнено смыслом, иногда зловещим. Эти символы обычно еще и многослойны. По этому поводу несколько вопросов:
А) Проследите за развитием и наполнением, например, символов поезда и хлеба (и его разнообразных ипостасей);
Б) Какие еще символы (символические детали) есть в этом рассказе? Как Грин их обыгрывает?
В) Имя злодея – Блэкер. Что в нем есть еще, кроме очевидной черноты?
6. Какой-то священник упрекал Грина в том, что зло в его прозе обладает загадочным обаянием (по-английски mystique). Что бы вы ему ответили? Есть ли это обаяние у Блэкера?
7. А почему злодеи вообще всегда интереснее праведников? (Не потому ли Гоголь сжег Костанжогло?)
8. Одного Дьявола мы уже проходили – у Бене, в «Дьяволе и Дэниеле Уэбстере». В чем разница между ним и Блэкером? Факультативный вопрос: какой образ ближе к истине? ))
9. Как бы вы коротко охарактеризовали стиль Грина?
10. Насколько удачно заглавие?
11. Какие мелочи показались вам самыми выразительными (if any)?
12. Какие промахи редактора и корректора вы заметили в переводе?
13. И еще о переводе. Грин пишет довольно экономно; наш рассказ объемом примерно в пол-листа. Однако Голышев умудрился и его сократить почти на две тысячи знаков, при этом, кажется, ничего особенно не потеряв. Можете объяснить, как он это делает? Или вы заметили важные потери?
Второй сезон Клуба, как и весенний семестр в Школе, стремительно приближается к концу (хочется добавить: как и весь мир, но воздержусь, пожалуй). Осталось всего две встречи, первая из них - 19 мая, как обычно, в 20.00 мск. Гайд к разговору ниже; боюсь, успеем обсудить не больше половины намеченного, но ничего, остаток дообсудим в чате. Если хотите присоединиться, пишите на perevodasart@mail.ru и покупайте билетик за тысячу рублей (дает право на встречу и на месяц болтовни в чате Клуба).
ГАЙД к рассказу Грэма Грина «Намек на объяснение» (The Hint of an Explanation)
1. Оценки за содержание и исполнение по десятибалльной шкале
2. Общее впечатление (вкратце)
ВОПРОСЫ
1. Какой была ваша первая реакция на рассказ – недоумение, восхищение, равнодушие, что-нибудь другое? Изменилось ли это впечатление позже?
2. Ивлин Во, который учился с Грином в Оксфорде, потом жаловался, что Грин смотрел там на своих однокашников свысока – считал, что они ведут себя слишком по-детски. Тем не менее, героями его собственных сочинений часто бывают дети, как в нашем рассказе и в «Конце праздника». Зачем ему это?
3. Насколько автобиографичным кажется вам рассказчик?
4. Грин как-то назвал себя «католическим агностиком» (a Catholic agnostic). Как эта двойственность отражается в его прозе, что первая дает второй?
5. Проза Грина насыщена – часто даже перенасыщена – символами. В этом отношении она похожа на плохой трип, где все вокруг наполнено смыслом, иногда зловещим. Эти символы обычно еще и многослойны. По этому поводу несколько вопросов:
А) Проследите за развитием и наполнением, например, символов поезда и хлеба (и его разнообразных ипостасей);
Б) Какие еще символы (символические детали) есть в этом рассказе? Как Грин их обыгрывает?
В) Имя злодея – Блэкер. Что в нем есть еще, кроме очевидной черноты?
6. Какой-то священник упрекал Грина в том, что зло в его прозе обладает загадочным обаянием (по-английски mystique). Что бы вы ему ответили? Есть ли это обаяние у Блэкера?
7. А почему злодеи вообще всегда интереснее праведников? (Не потому ли Гоголь сжег Костанжогло?)
8. Одного Дьявола мы уже проходили – у Бене, в «Дьяволе и Дэниеле Уэбстере». В чем разница между ним и Блэкером? Факультативный вопрос: какой образ ближе к истине? ))
9. Как бы вы коротко охарактеризовали стиль Грина?
10. Насколько удачно заглавие?
11. Какие мелочи показались вам самыми выразительными (if any)?
12. Какие промахи редактора и корректора вы заметили в переводе?
13. И еще о переводе. Грин пишет довольно экономно; наш рассказ объемом примерно в пол-листа. Однако Голышев умудрился и его сократить почти на две тысячи знаков, при этом, кажется, ничего особенно не потеряв. Можете объяснить, как он это делает? Или вы заметили важные потери?
❤15👍4
НЕОБХОДИМОСТЬ СВОБОДЫ: СЛОВО В ЗАЩИТУ ПОДСТРОЧНИКА
Те, кто переводил со мной на семинарах начало «Морского волка» Джека Лондона, конечно, распознали аллюзию. Этому каналу далеко до журнала «Атлантик», но, может быть, и мое эссе прочтет какой-нибудь дородный господин…
Присказка, как ей и положено, не имеет ничего общего со сказкой, которую я собираюсь рассказать, с этой смесью лжи и намеков… ну как тут рассуждать самостоятельно, если ассоциации не дают и шагу ступить? Попробую с третьей попытки взять за рога если не быка, то хотя бы наш неизменный тотем, улитку.
Почему мы – ну хорошо, некоторые из нас – так не любим подстрочники? Ведь с точки зрения грамматики они ничуть не хуже шедевров отечественной переводческой классики, но по сравнению с ней обладают как минимум одним бесспорным преимуществом: подстрочники – это дыхание времени, неумолимая поступь прогресса. Язык меняется во многом именно благодаря им. Сколько рекламных калек вошло в нашу жизнь если не навечно, то явно надолго? Сколько новостных заголовков, да и самих журналистских текстов, давно строится по иноземным синтаксическим лекалам? И эти перемены не остановить, как бы ни старались мы на шишковский манер заменять все лоферы говноступами. В холиварах, посвященных переводам популярных книг, давно звучит уже привычный упрек читателей помоложе: вы достали нас своим Гоголем еще в школе! засуньте свой креатив себе в ухо! Возьмите наконец словарь, переведите все слова по порядку и перескажите нам оригинал в точности не на вашей старческой фене, а тем языком, на котором говорят нормальные челы, то есть мы!
И правда, не пора ли ревнителям древлего благочестия смириться и заткнуться? У положительного ответа на этот вопрос есть очевидный резон. Однако более продуктивным представляется здесь смешанный, клиентоориентированный подход. Возьмись я обучать переводу худлита искусственный интеллект, непременно сказал бы ему: чувак (или чувиха, в зависимости от того, как оно себя позиционирует, – я же уважаю ейные права), если ты переводишь умное для яйцеголовых – валяй, доместицируй во весь опор, пускай в ход все русское и народное, что только найдется в твоей электронной башке, всех этих гоголей-шмоголей, и пускай твои клиенты с яйцами вместо головы упиваются твоим литературным даром. Но если берешься переводитьпопсу нет, туфту то есть трэш для зумеров, которые прочли в жизни полторы книжки, не стесняйся – гони чистый подстрочник, и они будут в восторге.
Но мне как законченному бумеру, отягощенному вдобавок человеческими моральными принципами (боже, кому они когда помогали? только и знают что мешать), не позволяет достичь этой бесстрастной и, несомненно, весьма рациональной универсальности одна зловещая многоликая фигура – автор. Если принять ее в расчет, у подстрочника сразу обнаруживаются два серьезных минуса.
Первый: подстрочник забивает всякое авторское своеобразие. Язык даже самых безграмотных читателей – это не копия английского, а пиджин, англо-русская смесь, и инородность подстрочника заглушает авторский голос даже для них.
И второй: авторы даже самых что ни на есть популярных бестселлеров – это люди, которые, как правило, прочли на своем языке больше полутора книжек. Они неплохо знают своего Шекспира, не говоря уж о миллионе более современных культурных мотивчиков, звучащих в их языке, и потому их сочинения прочно сидят корнями в их родной культурно-языковой почве. И если мы ходим сделать свой перевод фактом нашей собственной литературы – а это почему-то кажется уместным, – нам не хватит для этого даже тех русскоязычных шекспиров, которые у нас есть благодаря Пастернаку, Лозинскому и прочим доисторическим существам, и неизбежно придется добавлять в свой продукт порцию гоголя-моголя. А какую именно – пусть каждый решает сам в зависимости от своего возраста, образования и тех языковых привычек, от которых никто из нас не в силах избавиться.
Те, кто переводил со мной на семинарах начало «Морского волка» Джека Лондона, конечно, распознали аллюзию. Этому каналу далеко до журнала «Атлантик», но, может быть, и мое эссе прочтет какой-нибудь дородный господин…
Присказка, как ей и положено, не имеет ничего общего со сказкой, которую я собираюсь рассказать, с этой смесью лжи и намеков… ну как тут рассуждать самостоятельно, если ассоциации не дают и шагу ступить? Попробую с третьей попытки взять за рога если не быка, то хотя бы наш неизменный тотем, улитку.
Почему мы – ну хорошо, некоторые из нас – так не любим подстрочники? Ведь с точки зрения грамматики они ничуть не хуже шедевров отечественной переводческой классики, но по сравнению с ней обладают как минимум одним бесспорным преимуществом: подстрочники – это дыхание времени, неумолимая поступь прогресса. Язык меняется во многом именно благодаря им. Сколько рекламных калек вошло в нашу жизнь если не навечно, то явно надолго? Сколько новостных заголовков, да и самих журналистских текстов, давно строится по иноземным синтаксическим лекалам? И эти перемены не остановить, как бы ни старались мы на шишковский манер заменять все лоферы говноступами. В холиварах, посвященных переводам популярных книг, давно звучит уже привычный упрек читателей помоложе: вы достали нас своим Гоголем еще в школе! засуньте свой креатив себе в ухо! Возьмите наконец словарь, переведите все слова по порядку и перескажите нам оригинал в точности не на вашей старческой фене, а тем языком, на котором говорят нормальные челы, то есть мы!
И правда, не пора ли ревнителям древлего благочестия смириться и заткнуться? У положительного ответа на этот вопрос есть очевидный резон. Однако более продуктивным представляется здесь смешанный, клиентоориентированный подход. Возьмись я обучать переводу худлита искусственный интеллект, непременно сказал бы ему: чувак (или чувиха, в зависимости от того, как оно себя позиционирует, – я же уважаю ейные права), если ты переводишь умное для яйцеголовых – валяй, доместицируй во весь опор, пускай в ход все русское и народное, что только найдется в твоей электронной башке, всех этих гоголей-шмоголей, и пускай твои клиенты с яйцами вместо головы упиваются твоим литературным даром. Но если берешься переводить
Но мне как законченному бумеру, отягощенному вдобавок человеческими моральными принципами (боже, кому они когда помогали? только и знают что мешать), не позволяет достичь этой бесстрастной и, несомненно, весьма рациональной универсальности одна зловещая многоликая фигура – автор. Если принять ее в расчет, у подстрочника сразу обнаруживаются два серьезных минуса.
Первый: подстрочник забивает всякое авторское своеобразие. Язык даже самых безграмотных читателей – это не копия английского, а пиджин, англо-русская смесь, и инородность подстрочника заглушает авторский голос даже для них.
И второй: авторы даже самых что ни на есть популярных бестселлеров – это люди, которые, как правило, прочли на своем языке больше полутора книжек. Они неплохо знают своего Шекспира, не говоря уж о миллионе более современных культурных мотивчиков, звучащих в их языке, и потому их сочинения прочно сидят корнями в их родной культурно-языковой почве. И если мы ходим сделать свой перевод фактом нашей собственной литературы – а это почему-то кажется уместным, – нам не хватит для этого даже тех русскоязычных шекспиров, которые у нас есть благодаря Пастернаку, Лозинскому и прочим доисторическим существам, и неизбежно придется добавлять в свой продукт порцию гоголя-моголя. А какую именно – пусть каждый решает сам в зависимости от своего возраста, образования и тех языковых привычек, от которых никто из нас не в силах избавиться.
🔥26❤20🤔6👍4😁4
Есть ли у каждого переводчика свой стиль? Многие читатели предпочли бы, чтобы его не было, поскольку он им не нужен и неинтересен. Однако в действительности на каждый перевод непременно ложится нестираемый отпечаток личности его создателя.
Есть ли свой стиль у плохих переводчиков? Из сказанного выше с неизбежностью следует, что да, но он мало на что влияет. Разница между двумя плохими переводами, имеющими разных авторов, похожа на разницу между тухлыми яйцами и гнилыми помидорами: букет у того и другого свой, но употреблять внутрь ни то ни другое не рекомендуется. Поэтому сравнивать плохие переводы нет большого смысла; гораздо интересней (и полезнее) пытаться уловить движения той призрачной тени, которая маячит за текстом хорошего перевода – и, стараясь не мешать яркой индивидуальности автора оригинала, тем не менее оттеняет ее (the pun intended) своей собственной.
На вчерашней онлайн-встрече нашего книжного клуба мы обсуждали рассказ Грэма Грина «Намек на объяснение» в переводе Виктора Голышева (текущий сезон посвящен рассказам почти исключительно в его переводах). В гайде к этому обсуждению был вопрос о том, как Голышеву удалось сократить довольно сухой и экономный текст Грина (объем русскоязычной версии рассказа заметно меньше объема оригинала, что вообще характерно для переводов Голышева) фактически без потерь. Я не знал прямого ответа на этот вопрос – но, готовясь к встрече, наткнулся на место, предлагающее если не искомое объяснение, то по крайней мере намек на него. Вот как Грин описывает главного отрицательного героя своей истории, демонического персонажа по имени Блэкер:
He was very ugly to look at, with one wall-eye and a head the shape of a turnip, with the hair gone on the crown, and he was unmarried.
Количество слов в этой фразе – 29, знаков с пробелами – 135. Я попытался перевести ее с ходу, не задумываясь, и вот что у меня вышло:
Он был на редкость безобразен с виду – бельмо на глазу, голова в форме луковицы, на макушке заметная плешь, – и, что неудивительно, холост.
Слов здесь 22 – почти столько же, сколько в оригинале за вычетом артиклей, – а знаков 139, что тоже вполне соответствует оригиналу. А вот что мы видим в переводе Голышева:
Уродлив с виду, глаз с бельмом, голова репой, плешивый и не женат.
Cлов – 12 (можете проверить), знаков – 66! (не удержался от восклицательного знака), то есть более чем вдвое меньше, чем в оригинале. Голышев говорит мало, но он говорит смачно.
То, что переводчики не в силах убрать себя из своих творений, может показаться досадным, но так ли уж это плохо? В конце концов, наши любимые актеры нравятся нам вовсе не за безликость, а именно за то, что они узнаваемы в любой роли. Для того, чтобы разглядеть за очередной маской лицо талантливого переводчика, нужен гораздо более острый глаз, но если бы у этого лица не было своего, необщего выраженья, то и надетая на него маска выглядела бы намного менее выразительной.
Есть ли свой стиль у плохих переводчиков? Из сказанного выше с неизбежностью следует, что да, но он мало на что влияет. Разница между двумя плохими переводами, имеющими разных авторов, похожа на разницу между тухлыми яйцами и гнилыми помидорами: букет у того и другого свой, но употреблять внутрь ни то ни другое не рекомендуется. Поэтому сравнивать плохие переводы нет большого смысла; гораздо интересней (и полезнее) пытаться уловить движения той призрачной тени, которая маячит за текстом хорошего перевода – и, стараясь не мешать яркой индивидуальности автора оригинала, тем не менее оттеняет ее (the pun intended) своей собственной.
На вчерашней онлайн-встрече нашего книжного клуба мы обсуждали рассказ Грэма Грина «Намек на объяснение» в переводе Виктора Голышева (текущий сезон посвящен рассказам почти исключительно в его переводах). В гайде к этому обсуждению был вопрос о том, как Голышеву удалось сократить довольно сухой и экономный текст Грина (объем русскоязычной версии рассказа заметно меньше объема оригинала, что вообще характерно для переводов Голышева) фактически без потерь. Я не знал прямого ответа на этот вопрос – но, готовясь к встрече, наткнулся на место, предлагающее если не искомое объяснение, то по крайней мере намек на него. Вот как Грин описывает главного отрицательного героя своей истории, демонического персонажа по имени Блэкер:
He was very ugly to look at, with one wall-eye and a head the shape of a turnip, with the hair gone on the crown, and he was unmarried.
Количество слов в этой фразе – 29, знаков с пробелами – 135. Я попытался перевести ее с ходу, не задумываясь, и вот что у меня вышло:
Он был на редкость безобразен с виду – бельмо на глазу, голова в форме луковицы, на макушке заметная плешь, – и, что неудивительно, холост.
Слов здесь 22 – почти столько же, сколько в оригинале за вычетом артиклей, – а знаков 139, что тоже вполне соответствует оригиналу. А вот что мы видим в переводе Голышева:
Уродлив с виду, глаз с бельмом, голова репой, плешивый и не женат.
Cлов – 12 (можете проверить), знаков – 66! (не удержался от восклицательного знака), то есть более чем вдвое меньше, чем в оригинале. Голышев говорит мало, но он говорит смачно.
То, что переводчики не в силах убрать себя из своих творений, может показаться досадным, но так ли уж это плохо? В конце концов, наши любимые актеры нравятся нам вовсе не за безликость, а именно за то, что они узнаваемы в любой роли. Для того, чтобы разглядеть за очередной маской лицо талантливого переводчика, нужен гораздо более острый глаз, но если бы у этого лица не было своего, необщего выраженья, то и надетая на него маска выглядела бы намного менее выразительной.
❤67👍18🤔3
Дорогие друзья,
канал этот я ни шатко ни валко веду уже четыре с хвостиком года (почему-то тут мне померещился Буба Касторский со словами: и так, как я веду, уже никто не может весть… – но я его прогнал), и сейчас чувствую, что надо взять паузу. Слишком уж много в мире болтовни, хочется хоть чуть-чуть и хоть ненадолго уменьшить ее количество. И вам невредно будет от меня отдохнуть, и мне, может, окажется полезней, если поменьше пара будет уходить в свисток.
Но если не отпишетесь, буду благодарен. Во-первых, иногда я все же планирую возникать здесь с текущими новостями Школы и Клуба (ни та ни другой покамест работы не прекращают – у Школы летнего перерыва и не предвидится, а в Клубе осталась заключительная встреча сезона, про нее еще напишу), а во-вторых, если мне в голову придет какая-нибудь мыслишка касательно перевода, которая прикинется потенциально полезной, я, конечно, сразу прибегу сюда, чтобы поделиться ею с вами. Увы, в ближайшее время мне предстоит много житейских хлопот, так что и без перевода найдется чем занять мозги, но боюсь, что своего места в них он так просто не уступит даже на короткое время. Ну, посмотрим.
А пока пожелаю вам хорошего лета (ах как хочется добавить «мирного», но это кажется совсем уж несбыточным), хороших книжек – если переведенных, то чтоб как следует, а если нет, то чтоб самим перевести захотелось. Ведь если ты, прочитавши книгу, думаешь: эх, хороша, вот бы перевести, – это для нее и ее автора (пускай он об этом и не знает) самая высокая оценка и самая лучшая похвала.
канал этот я ни шатко ни валко веду уже четыре с хвостиком года (почему-то тут мне померещился Буба Касторский со словами: и так, как я веду, уже никто не может весть… – но я его прогнал), и сейчас чувствую, что надо взять паузу. Слишком уж много в мире болтовни, хочется хоть чуть-чуть и хоть ненадолго уменьшить ее количество. И вам невредно будет от меня отдохнуть, и мне, может, окажется полезней, если поменьше пара будет уходить в свисток.
Но если не отпишетесь, буду благодарен. Во-первых, иногда я все же планирую возникать здесь с текущими новостями Школы и Клуба (ни та ни другой покамест работы не прекращают – у Школы летнего перерыва и не предвидится, а в Клубе осталась заключительная встреча сезона, про нее еще напишу), а во-вторых, если мне в голову придет какая-нибудь мыслишка касательно перевода, которая прикинется потенциально полезной, я, конечно, сразу прибегу сюда, чтобы поделиться ею с вами. Увы, в ближайшее время мне предстоит много житейских хлопот, так что и без перевода найдется чем занять мозги, но боюсь, что своего места в них он так просто не уступит даже на короткое время. Ну, посмотрим.
А пока пожелаю вам хорошего лета (ах как хочется добавить «мирного», но это кажется совсем уж несбыточным), хороших книжек – если переведенных, то чтоб как следует, а если нет, то чтоб самим перевести захотелось. Ведь если ты, прочитавши книгу, думаешь: эх, хороша, вот бы перевести, – это для нее и ее автора (пускай он об этом и не знает) самая высокая оценка и самая лучшая похвала.
❤161🙏29😢9🤝2😭1
#книжныйклубазарт
На крайней, а может быть, даже и последней, но уж во всяком случае завершающей сезон встрече Клуба вечером 23-го числа поговорим о раннем рассказе Кадзуо Исигуро "Лето после войны". Этот рассказ, написанный им в неполные тридцать лет, - что-то вроде увертюры ко многим его романам. Вообще интересная биография у человека: болтался в юности по Америке, сочинял песенки, мечтал стать бардом вроде Коэна или Дилана, а стал тем, кем стал, - и правильно сделал, второму Дилану вряд ли Нобелевку бы дали, сколько можно. Ну ладно, это я заболтался, а хотел-то просто выложить гайд и напомнить, что при желании к нам можно присоединиться посредством письма на perevodasart@mail.ru и взноса в тысячу рублей. Да, кстати: если хотите почитать русский перевод, скажите в комментах, я дам - у переводчика разрешения спрашивать не надо. В сети я его почему-то не нашел, хотя оригинал у Гранты в свободном доступе.
ГАЙД к рассказу Кадзуо Исигуро «Лето после войны»
1. Оценки за содержание и исполнение по десятибалльной шкале
2. Общее впечатление (вкратце)
ВОПРОСЫ
1. Автор одновременно рассказывает нам две истории – псевдовоспоминание о детстве и историю дедушки. Первая – открытая, вторая восстанавливается по намекам (и полунамекам). Восстановим ее вместе.
2. Рассказ написан от первого лица; Исигуро явно хочет, чтобы мы поверили, что это мемуар или на худой конец автофикшен. Зачем ему это? Или вы и вправду верите, что в этой истории есть что-то автобиографическое?
3. Насколько симпатичен вам второй из главных героев – дедушка? Какую мораль автор предлагает нам вывести из этой истории? Или никакую?
4. Какие символы есть в рассказе, что они означают?
5. Присмотримся к началу и концу рассказа. Какой подтекст стоит за ними?
6. Попробуем расшифровать самую, может быть, сложную сцену – разговор гостя с дедушкой на рассвете. Что за ней скрывается?
7. Все ли намеки автора понятны вам полностью? Все ли они позволяют сделать однозначные выводы?
8. Вы поняли, что мальчик – сирота? Исигуро дает это понять буквально двумя штрихами. По крайней мере, я насчитал два, а вы?
9. Когда Исигуро вручали Нобелевскую премию, про него было сказано: «Memory, time and a lifelong sense of self-deception are central themes in his work. His language is marked by restraint, even when describing dramatic events.» Очень точное описание этого раннего рассказа, правда? Видите ли вы в том, как Исигуро трактует эти главные для него темы, что-нибудь специфически японское? Если да, что его проза выигрывает от этого в чисто литературном смысле?
10. Как вы охарактеризовали бы писательскую технику Исигуро в целом, какую вы видите за ней идеологию и насколько она вам нравится?
На крайней, а может быть, даже и последней, но уж во всяком случае завершающей сезон встрече Клуба вечером 23-го числа поговорим о раннем рассказе Кадзуо Исигуро "Лето после войны". Этот рассказ, написанный им в неполные тридцать лет, - что-то вроде увертюры ко многим его романам. Вообще интересная биография у человека: болтался в юности по Америке, сочинял песенки, мечтал стать бардом вроде Коэна или Дилана, а стал тем, кем стал, - и правильно сделал, второму Дилану вряд ли Нобелевку бы дали, сколько можно. Ну ладно, это я заболтался, а хотел-то просто выложить гайд и напомнить, что при желании к нам можно присоединиться посредством письма на perevodasart@mail.ru и взноса в тысячу рублей. Да, кстати: если хотите почитать русский перевод, скажите в комментах, я дам - у переводчика разрешения спрашивать не надо. В сети я его почему-то не нашел, хотя оригинал у Гранты в свободном доступе.
ГАЙД к рассказу Кадзуо Исигуро «Лето после войны»
1. Оценки за содержание и исполнение по десятибалльной шкале
2. Общее впечатление (вкратце)
ВОПРОСЫ
1. Автор одновременно рассказывает нам две истории – псевдовоспоминание о детстве и историю дедушки. Первая – открытая, вторая восстанавливается по намекам (и полунамекам). Восстановим ее вместе.
2. Рассказ написан от первого лица; Исигуро явно хочет, чтобы мы поверили, что это мемуар или на худой конец автофикшен. Зачем ему это? Или вы и вправду верите, что в этой истории есть что-то автобиографическое?
3. Насколько симпатичен вам второй из главных героев – дедушка? Какую мораль автор предлагает нам вывести из этой истории? Или никакую?
4. Какие символы есть в рассказе, что они означают?
5. Присмотримся к началу и концу рассказа. Какой подтекст стоит за ними?
6. Попробуем расшифровать самую, может быть, сложную сцену – разговор гостя с дедушкой на рассвете. Что за ней скрывается?
7. Все ли намеки автора понятны вам полностью? Все ли они позволяют сделать однозначные выводы?
8. Вы поняли, что мальчик – сирота? Исигуро дает это понять буквально двумя штрихами. По крайней мере, я насчитал два, а вы?
9. Когда Исигуро вручали Нобелевскую премию, про него было сказано: «Memory, time and a lifelong sense of self-deception are central themes in his work. His language is marked by restraint, even when describing dramatic events.» Очень точное описание этого раннего рассказа, правда? Видите ли вы в том, как Исигуро трактует эти главные для него темы, что-нибудь специфически японское? Если да, что его проза выигрывает от этого в чисто литературном смысле?
10. Как вы охарактеризовали бы писательскую технику Исигуро в целом, какую вы видите за ней идеологию и насколько она вам нравится?
❤20👍6
https://gorky.media/context/samyi-britanskii-yaponets
Видите, как полезно иногда помолчать: сразу хоть и небольшой, а результат 🙂
Видите, как полезно иногда помолчать: сразу хоть и небольшой, а результат 🙂
Горький
Самый британский японец
Анализ рассказа Кадзуо Исигуро «Лето после войны»
Проза Кадзуо Исигуро завораживает своей способностью говорить об очень важных и порой болезненных темах не прямо, а различными окольными путями. С тем, как писатель овладевал этой техникой, нас знакомит…
Проза Кадзуо Исигуро завораживает своей способностью говорить об очень важных и порой болезненных темах не прямо, а различными окольными путями. С тем, как писатель овладевал этой техникой, нас знакомит…
🔥27❤🔥4❤2