Переводчик поэзии супротив переводчика прозы все равно что хирург супротив терапевта - а Кружков умеет оперировать на открытом сердце и еще ни одного автора не зарезал. Приходите к нему учиться, дело того стоит

https://prosodia.ru/catalog/shtudii/amerikanskaya-poeziya-v-russkom-dykhanii-o-knige-grigoriya-kruzhkova/
Американская поэзия в русском дыхании – о книге Григория Кружкова

Цитата из статьи:
Григорий Кружков занимает в пространстве современной русской словесности место особое и не поддающееся однозначному определению: поэт (и «взрослый», и «детский»), переводчик, эссеист и мыслитель, он прежде всего — носитель культуры слова.

А еще Григорий Кружков ведет семинар перевода поэзии в нашей школе, группа на весенний семестр набирается, тестовые задания принимаем до 28 февраля perevodasart.ru/test/

Еще немного о передаче просторечий и диалектов. В последнее время мне попались сразу два современных перевода, авторы которых в попытке сохранить особенности нестандартной речи – в одном случае ирландской, в другом негроамериканской (стараюсь быть политкорректным) – нещадно ломают русский язык как бог на душу положит, в том числе и орфографически. Выглядит это, по-моему, страшно нелепо и оскорбительно для глаза и уха. Привычный же «советский» способ передавать неправильную или диалектную речь более или менее стандартными русскими просторечиями и присказками теперь кажется недостаточным, поскольку многие из них, все эти «ей-ей» и «ни дать ни взять», порядком устарели и выглядят как минимум очень условными – литературными в плохом смысле слова. А если вовсе убрать речевую необычность, сильно обеднишь оригинал. Как же быть?

Мне кажется, выход здесь только один, хоть и не идеальный: надо по мере возможности и без лишнего фанатизма пускать в ход те просторечия, которые еще не слишком раздражают своей условностью и архаичностью, а остальные потери компенсировать увеличением красочности разговорного языка за счет необычных словесных оборотов и вывертов. Это требует немалой изобретательности – ну так никто и не обещал, что будет легко. Украду у одной участницы нашего книжного Клуба понравившееся мне вчера сравнение переводчика с канатоходцем (спасибо, Яна!): если переборщит со стилизацией, свалится в одну сторону (взбесит читателя неестественностью), а если недотянет – в другую (засушит оригинал). Добавлю к этой картинке, что пройти по канату абсолютно ровно не может никто: нельзя выпускать из рук балансир хорошего вкуса и чувства меры, и если ты качнулся в одну сторону, постарайся тут же качнуться в другую. Только тогда у тебя есть шанс не грохнуться.

Хороший пример в этом духе – голышевский перевод рассказа Бене «Дьявол и Дэниел Уэбстер», который мы как раз вчера и обсуждали. В одном месте дьявол вклеивает в свою речь французское словцо contretemps, на что фермер, его собеседник, откликается так: I don't know what you mean by contertan. Понимая, что ломать орфографию в переводе – опасная затея, Голышев просто заменяет оба слова на русское «ляпсус», но чувствует потерю и буквально через пару строк добавляет в свой перевод красочки, переводя не слишком яркое «”In the midst of life–“ said the stranger, kind of pious» гораздо более живописным «Во цвете лет… – промолвил приезжий, скорчивши постную мину». Скомпенсировал? По-моему, вполне. Ну а там, где можно подыскать адекватную замену американскому овсу, Голышев ее находит: слова Уэбстера «You've certainly given yourself the devil's own row to hoe, Neighbour Stone» превратились в почти безупречно точное: «Да, сосед Стоун, попросили вы у дьявола рогожу…» (подразумевается продолжение: «…теперь отдадите и кожу»). В итоге перевод вышел отличный – вчера прозвучало даже такое мнение, что, мол, лучше оригинала. Знай наших, Бене.

Получил на предыдущий пост сердитый комментарий: «Если перевод лучше оригинала, то это говно, а не перевод!». Сначала хотел ответить просто: «Если человек не понимает шутки, то это не человек, а…», – но вдруг призадумался. Действительно ли это всего лишь шутка, которую мы так охотно повторяем с легкой руки Довлатова? Какой-то червячок во мне был явно иного мнения. Хорошо, сказал я этому червячку; допустим, ты прав. Тогда представь, что ты переводчик и тебе говорят: старайся изо всех сил, но будь осторожен! Если нечаянно превзойдешь оригинал, то твой перевод, как та самая карета в тыкву, мигом превратится в говно. Ну как работать в таких условиях?

А теперь шутки в сторону. Кого мы больше любим, маму или папу? Что лучше – мороженое или к бабушке на дачу? Апельсин или помидор? Рюмка водки или кружка пива? Эти вещи нельзя сравнивать, потому что их нельзя сравнивать никогда.

Примерно в таких же отношениях находятся и оригинал с переводом. Очень трудно избавиться от предубеждения, что второй – это только более или менее точная копия первого. При этом к переводу еще почему-то предъявляются дополнительные требования: например, чтобы он был полностью понятен всем современникам, даже если оригинал написан давным-давно и сами носители его языка понимают в нем дай бог половину, да и то криво. Именно поэтому так азартно обсуждаются перепереводы, в которых нам мерещится этакое приближение к Альмутасиму, погоня за недостижимым идеалом. Но на самом деле перевод с оригиналом несравнимы, потому что принадлежат к разным культурам и иногда вписываются в них с разным успехом.

Может ли перевод выстрелить в своей культуре громче, чем оригинал в своей? Да, и мы знаем такие случаи. Шведы не очень-то любят Карлсона, но боюсь, что для русскоязычных Линдгрен навсегда останется в первую очередь именно его создательницей. Здесь, несомненно, есть заслуга Лунгиной, но то, что этот засранец с пропеллером пришелся нам так по сердцу, нельзя объяснить только ею. Успех Сэлинджера на его родине, при всем тамошнем к нему интересе, несравним с популярностью Холдена Колфилда в исполнении Райт-Ковалевой. Более современный пример – «Вегетарианка» Хан Ган, после триумфа английского перевода которой премию Букера и начали делить пополам между автором и переводчиком. И так далее, и так далее…

Но бывает и наоборот. Как бы ни любили у нас «Пересмешника» Харпер Ли и как бы хорошо его ни перевели, ему никогда не занять в нашей культуре место, сравнимое с местом оригинала в своей, просто потому, что рабство – это не наша проблема. А русский перевод «Монте-Кристо» благополучно живет у нас уже не первую сотню лет, хотя его трудно причислить к эталонным…

Короче говоря, перевод – книга в своем праве, и судить ее надо по другим законам. Сонеты Маршака – то есть я хотел сказать, сонеты Шекспира в переводе Маршака – уже никогда не выпихнуть из русской культуры, хоть переведи их еще сто двадцать пять раз (что, несомненно, будет сделано). Даже сравнивать переводы одной и той же книги между собой не всегда корректно, особенно если оба они хороши – это как сравнивать книги разных писателей.

Можем ли мы сказать, что язык перевода чище, правильней, красивее, лучше ложится нам на душу? Иногда можем, хотя билингвов, способных оценить качество двух языков одинаково уверенно, среди нас не так много. Но и это мало что решает. Несложно писать лучше Дэна Брауна, и многие из нас на это способны. Но придумать такую фигню, как Дэн Браун, и воплотить ее на бумаге – сложно: для этого надо быть Джоном Малковичем Дэном Брауном. И даже плохой перевод его книги разойдется не хуже самого хорошего…

В общем, спасибо тебе, неведомый комментатор, за то, что заставил меня еще раз обо всем этом подумать. И пусть я слегка запутался в своих мыслях, но одно понял точно и хочу сказать это вам: братья и сестры, переводите как можно лучше и ничего не бойтесь. Даже когда часы пробьют полночь, ваш перевод не обязательно превратится в говно.

Хотя – чего уж греха таить – порой бывает и такое.

При переводе сложноподчиненных предложений с английского (и не только) на русский часто приходится кардинально менять синтаксис в сторону упрощения. К примеру, рассказ Тобиаса Вулфа In the Garden of the North American Martyrs начинается так:

When she was young, Mary saw a brilliant and original man lose his job because he had expressed ideas that were offensive to the trustees of the college where they both taught.

Вроде бы ничего головоломного, но попробуем перевести эту фразу в лоб:

Когда Мэри была молодой, она видела, как один умный и оригинальный человек потерял работу, потому что высказывал идеи, которые были неприятны членам попечительского совета колледжа, где они оба преподавали.

Вместо одной запятой мы получили пять, да еще волей-неволей добавили одну подчинительную связку со словом как там, где автор оригинала воспользовался удобной английской конструкцией saw (him) lose. Вулфу только и надо было что проследить за разнообразием союзов: when – because – that – where, но на русском фраза выглядит гораздо тяжелее. Так что переводчику тут придется напрячь мозги и избавиться от как можно большего количества подчинений – например, так:

Когда Мэри была еще молодой, один ее умный и изобретательный коллега-преподаватель потерял работу только потому, что его идеи не понравились попечителям их колледжа.

Ничего особенно сложного в такой пересборке длинных фраз нет и при достаточном навыке она происходит почти автоматически, но стоит расслабиться и на секунду потерять бдительность, как английский синтаксис прольется в перевод, точно вода сквозь решето. А расплачиваться за этот ваш промах будет читатель: он-то оригинала не видел, а по переводу поди еще пойми, кто, кого, когда и по какой причине.

ИХ ТАМ НЕТ

Интересно, что критика, даже бестактная и неумная, часто заставляет лишний раз задуматься на важную тему и еще раз не без пользы объяснить что-то хотя бы себе самому. Когда я скопировал в фейсбук предыдущий пост, одному незнакомцу страшно не понравилось, что в моем переводе фразы Вулфа появилось слово «только», у которого нет аналога в оригинале; он заявил, что это «простейшая смысловая ошибка», и обвинил меня в «очевидном непрофессионализме». Спорить с такими критиками, конечно, бесполезно, однако кое-какие мысли по этому поводу у меня возникли. Изложу их тут.

Во-первых, мне опять стало больно и обидно: ну почему переводчики стихов – ого-го, соперники, а мы, переводчики прозы, не больше чем рабы? Никому ведь не придет в голову упрекать переводчика-поэта за то, что у него там какие-то не те слова: все понимают, что слово в слово стихи перевести невозможно. При этом все то и дело рассуждают о поэтичности прозы разных писателей – ну и куда прикажете девать при переводе эту поэтичность?

Во-вторых, я все-таки попробовал снова встать на чужую точку зрения: а действительно, зачем добавлять в перевод свои слова, если их там – то бишь в оригинале – нет? Зачем иногда, наоборот, выкидывать слова, которые там есть? Зачем писать одно, если автор написал буквально другое? Короче говоря – зачем совершать простейшие смысловые ошибки?

И знаете, что я на это себе ответил? Причин может быть миллион и маленькая тележка. Их столько, что я давно уже махнул рукой на то, чтобы каждый раз искать для себя оправдание, и просто доверяюсь своим, скажем так, животным инстинктам. Задним числом я почти всегда могу себе что-то объяснить – к примеру, во фразе из рассказа Вулфа мне могли не понравиться стоящие рядом слова «работу потому» или захотелось фиксировать «плавающую» запятую (без слова «только» ее можно поставить и перед словом «потому», и после), а может, возникли и еще какие-нибудь тайные ощущения, подсунувшие мне это совсем необязательное слово; бог весть. Конкретная причина не так уж важна. Знаю только, что если мы и впрямь будем, как попугаи, повторять за автором каждое слово, ни черта хорошего из этого не выйдет. Потому что мы не слова переводим, а суть – так, как мы ее понимаем, а понимаем мы ее всегда немножко по-разному, что ж тут поделаешь. В данном случае я не вижу большого искажения смысла оригинала, поскольку другой причины для увольнения имярека вроде как и не было.

Приведу еще один примерчик в тему. Вот цитата из другого рассказа все того же Вулфа, «За чистую монету» (The Benefit of the Doubt), – именно этот рассказ мы будем обсуждать в книжном клубе 24 числа сего месяца:

The bus was packed with wet, steamy people. They swayed into one another at the stops and turns, and it was during one of these mash-ups that Mallon felt the hand casing his rear pockets, both empty: his billfold, passport tucked inside, was buttoned into the breast pocket of his suit jacket.

А вот перевод Голышева:

Автобус был набит мокрым, парным народом. При остановках и на поворотах люди наваливались друг на друга; во время одной из таких свалок Мэллон и почувствовал руку щипача в заднем брючном кармане – пустом, поскольку бумажник и паспорт были застегнуты на пуговицу в нагрудном кармане пиджака.

В оригинале жулик залез к герою в оба задних кармана, а в переводе – только в один. Простейшая смысловая ошибка? Очевидно. Но что это изменило? Да ничего.

Чтобы написать что-нибудь путное, будь то перевод или нет, пишущему нужна – необходима – хоть какая-то внутренняя свобода. А она недостижима, если связывать себя чужими словами по рукам и ногам.

Мы не рабы. Рабы – не мы.

И помогите наконец маме помыть раму.

#книжныйклубазарт

Раз уж повадился выкладывать здесь гайды к каждой клубной встрече, сделаю это и сейчас. Встреча будет 24 марта в восемь вечера мск, возможность вступить в Клуб всегда есть, для этого надо написать на perevodasart@mail.ru, там все объяснят.

ГАЙД для обсуждения рассказа Тобиаса Вулфа «За чистую монету»

1. Оценки за содержание и исполнение по десятибалльной шкале.
2. Общее впечатление (вкратце). Если какие-то места (сцены) показались вам особенно выразительными, скажите об этом.

ВОПРОСЫ

1. Опишите стиль Вулфа. Кого из писателей он вам напоминает и чем?
2. Как и рассказ Бене, который мы обсуждали в прошлом месяце, этот рассказ Вулфа очень американский. Вы согласны? Если да, в чем его американскость?
3. А в чем универсальность?
4. В самом начале рассказа Вулф «включает» дождь (даже грозу!) и «выключает» его только в конце. Зачем этот дождь нужен, как он работает в рассказе? (подсказка: он многофункционален).
5. У главного героя два каунтерпарта (counterparts – помогите найти правильное русское слово): цыган-карманник и шофер. Как они оттеняют и дополняют друг друга?
6. Вспомните всех детей, появляющихся в рассказе. Как работают эти персонажи? Почему Мэллона обворовывают именно дети?
7. А зачем эта история с выздоровевшей дочкой?
8. Чисто техническая деталь – необычное оформление прямой речи (в переводе оно сохранено). Как вы к этому относитесь, что дает такое оформление – точнее, его отсутствие – в данном случае? Стоило ли его сохранять?
9. Почему все кончается Голливудом? Какое послевкусие оставляет такой финал?
10. Ну и о переводе поговорим, конечно. Готовьте вопросы Виктору Петровичу.

Если разбивка текста на абзацы и фразы меняется при переводе в очень заметной степени, это часто приводит к тяжелым, а то и катастрофическим последствиям. Маленькая коллекция рассказов Джерома Told After Supper начинается так:

It was Christmas Eve.
I begin this way because it is the proper, orthodox, respectable way to begin, and I have been brought up in a proper, orthodox, respectable way, and taught to always do the proper, orthodox, respectable thing; and the habit clings to me.

А перевод Марии Колпакчи ("Пирушка с привидениями") – так:

Это было в сочельник. Я начинаю именно так потому, что это самое общепринятое, благопристойное и респектабельное начало, а я был воспитан в общепринятом, благопристойном и респектабельном духе, привык поступать самым общепринятым, благопристойным и респектабельным образом, и эта привычка стала у меня второй натурой.

В оригинале автор делает после первой фразы выразительную паузу, точно смакуя свои слова и приглашая нас оценить их по достоинству. После нее второй абзац кажется почти что подстрочным примечанием для бестолковых, разъясняющим, отчего этот зачин так прекрасен, и тройной повтор тройки эпитетов только добавляет комизма этому приступу самолюбования. Объединив оба абзаца в один, переводчица убрала паузу между ними, и результат выглядит так, будто после первой фразы автор немедленно пускается в долгие, путаные и сбивчивые оправдания, повторяя одно и то же, точно и сам понимает, как неубедительно они звучат.

Деление текста на абзацы и фразы – важнейшая составляющая не только смысловой, но и ритмической организации текста. Менять его при переводе можно и порой даже приходится, но почти всегда рискованно, и идти на этот риск стоит только в том случае, если вы уверены, что выиграете больше, чем проиграете. А это, как показывает опыт, бывает довольно редко.

(PS. В переводе Инны Бернштейн нужный ритм сохранен:

Был канун рождества.
Я начинаю так, потому что это — единственно правильный, добропорядочный, респектабельный способ начинать такие рассказы, а я воспитан в единственно правильном, добропорядочном, респектабельном духе и приучен всегда совершать единственно правильные, добропорядочные, респектабельные поступки; эта привычка очень сильна во мне.)

#книжныйклубазарт

Не грех - или грех? думаю, все-таки не грех - напомнить, что в ближайший вторник, 24 числа сего месяца, в 20.00 мск, обсуждаем на онлайн-встрече Клуба прекрасный рассказ прекрасного Тобиаса Вулфа "За чистую монету" в не менее прекрасном переводе Голышева. Кому нечего делать и некуда девать тысячу рублей, пишите на perevodasart@mail.ru и присоединяйтесь - прекрасно проведете время.

Как распознать графомана? Количество написанного не играет здесь решающей роли. Лев Толстой – не графоман, несмотря на его девяностотомное собрание сочинений (и ведь пером писано, а не на клаве нащелкано!). Достоевский – не графоман, несмотря на все его горячечное многословие. Даже Стивен Кинг – и тот не графоман (хотя кое-какие сомнения на этот счет у меня имеются), как бы ни затягивал он свои романы в мучительных поисках подходящей концовки. Этот список можно продолжать бесконечно, как «Темную башню».

Болезненное внимание к форме, даже вычурность, с одной стороны, и «плохой», то есть крайне неординарный, слог, с другой – тоже не приговор. Бабель с его неевклидовым языковым пространством – не графоман. Платонов, который носит язык вывернутым наизнанку, далек от графомании как никто другой. Похоже, что графомания сродни порнографии (не потому ли, что совпадает один из корней?): трудно дать ей точное определение, но we know it when we see it. В чем же все-таки ее тайна? Одна догадка у меня есть.

Как известно, слова – только знаки. Любой текст – это лишь оболочка чего-то большего. Вы можете писать невероятно красиво и изобретательно, но если вам нечего сказать, надолго читатель с вами не останется. Набоков заставляет слова играть в чехарду, прятки и салки, и они слушаются его, как дрессированные собачки, но весь этот цирк приелся бы нам в два счета, если бы мы не чувствовали за ним обаятельной жизненной философии автора, если бы нам не был интересен сам этот вздорный, желчный, полноватый дядька, так беззаветно влюбленный в бабочек и литературу. А если вы со своими мыслями интересны не только себе, но и другим, можете штамповать хоть по роману в месяц – и пусть даже ваша писательская техника далека от идеальной, читатели все равно будут кричать: еще! еще!

Если вам есть что сказать, самый естественный и самый трудный путь – сказать это просто. (Вспоминается рассказ одной редактрисы, моей хорошей знакомой. Что вы хотели этим сказать? – спрашивает она переводчицу по поводу очередной невнятной, запутанной фразы. То-то и то-то, отвечает та. А можно я тогда так и скажу? – вежливо говорит моя знакомая.) Но если простота для вас хуже воровства, пожалуйста – финтите и кувыркайтесь, начищайте свой текст, как лакированные туфли, но знайте, что за это придется отвечать. Чем необычнее вы пишете, тем важнее должно быть то, ради чего вы так стараетесь. Блеск формы и нищета содержания – невыносимый диссонанс. Да и количество написанного раздражает тем больше, чем меньше мы из него извлекаем. Так что главный секрет графомана – это умение писать ни о чем или почти ни о чем, сосредоточенность на самом тексте в ущерб тому, что этот текст должен выразить.

Есть ли графоманы среди переводчиков? Сколько угодно. Если вы переводите «то, что написано» вскользь – не заглядывая за текст, не переселяясь в тот мир, что прячется за ним, и не ощущая его всей своей шкурой, – вы графоман. Ели вы знаете много редких и красивых слов и употребляете их только ради того, чтобы на них полюбоваться, – поздравляю, вы он (или в лучшем случае она). При этом ваша производительность может быть заоблачной, у вас может не быть отбою от заказов, но вы все равно производите макулатуру – много макулатуры, и поздравлять вас с этим у меня не поворачивается язык.

Может, я и правда объяснил что-то важное хотя бы себе, а может, просто перегрелся на весеннем солнышке, которое наконец-то добралось и до нашего захолустья. Или еще один вариант – я и сам тоже…

Закончу-ка я этот пост, от греха подальше.

Кто ходит в гости по... все равно когда, тот поступает мудро 👇

#переводчикиокнигах Сегодня у меня в гостях Владимир Олегович Бабков, переводчик английского языка, сооснователь и преподаватель школы художественного перевода «Азарт», автор книги «Игра слов. Практика и идеология художественного перевода» и одноименного канала. Я попросила Владимира Олеговича назвать трех его самых любимых авторов. Мне было интересно узнать, чем эти авторы ему нравятся, и чему у них можно поучиться.

Любимых авторов у меня много, и поставить кого-то из них на призовые места трудно. Назову тех, что первыми приходят на ум. Чехов – за редкое благородство души и умение выразить все что нужно чистейшим русским языком без нарочитых формальных ухищрений. Платонов – за не уступающий чеховскому гуманизм, которому он находит выражение, наоборот, поодаль от оживленных языковых магистралей. Томас Вулф – за невероятный драйв, прекрасный слух и чувство ритма. Он заводится с полоборота, набирает гоночную скорость за доли секунды и мчит гладко, как «феррари».

Поучиться у всех троих можно виртуозному владению языком, которое не превращается в самоценность, а служит чему-то большему.

Часа в два, три, четыре пополуночи – по-английски это small hours of the morning, но по-нашему все-таки еще глубокая ночь, – лежащий рядом мобильник начинает мигать и завывать. Это воздушная тревога – eine kleine Nachtmusik. Потом заснуть удается не сразу: мешают kleine Nachtgedanken, маленькие ночные мысли, почему-то совсем не военные. Казалось бы, когда летят ракеты, музы должны заткнуться. Но стоит затихнуть очередному далекому «бум», как они принимаются подталкивать друг друга локотками и перешептываться. Что делать – приходится слушать.

EINE KLEINE NACHTGEDANKE №1

Перевод часто сравнивают с исполнительскими искусствами – актерской игрой или, скажем, исполнением музыкальных произведений. Общего и правда много, но есть и принципиальная разница. Композитор и драматург пишут именно ради того, чтобы их сочинения исполнялись – иначе существование этих опусов остается неполным. Но оригинал книги существует полноценно: у него уже есть читатели, и никакие переводы ему, в общем-то, не нужны. Чтобы сделать аналогию более близкой, можно представить себе, что где-то в духовных эмпиреях заранее витает идея книги, и автор воплощает ее на своем языке, а переводчик следом за ним – на своем. Только вот средства воплощения у них разные: если автор пишет, допустим, концерт для фортепиано с симфоническим оркестром, то в распоряжении переводчика есть всего-навсего волшебная флейта и надежды маленький оркестрик, в лучшем случае под управлением любви. Так чего же тут удивляться, если звучание выходит, мягко говоря, не совсем похожим?

МАЛЕНЬКАЯ НОЧНАЯ МЫСЛЬ №2,
или Чиппендейл спешит на помощь

По широте диапазона литература не уступает мебельному производству. Одни авторы штампуют товары повседневного спроса вроде обычных столов и стульев, непритязательные, но надежные; другие подолгу возятся со своими вычурными резными изделиями, призывая на помощь дух Чиппендейла, и зачастую не знают, удастся ли их продать даже с умеренной выгодой. Граница между этими областями – точнее, отраслями – размыта сама по себе и еще больше размывается из-за того, что иные краснодеревщики не прочь устроить себе отпуск от высокого искусства и порезвиться на чужой поляне, накатав между делом детективчик-другой. Но, как правило, писатели все же более или менее придерживаются однажды выбранного амплуа – и правильно поступают, так как сама технология производства сильно зависит от конечного продукта.

Переводчику как существу вторичному придерживаться одной специализации гораздо сложнее. Выбравших надежный ширпотреб порой тянет «на серьезное» от скуки и неудовлетворенных амбиций, а у шибко привередливых заодно с деньгами порой кончается и терпение. Профессиональная склонность к лицедейству тоже толкает к тому, чтобы попробовать себя в разных жанрах и на разных уровнях. Но мышечная память – упрямая вещь. Если встанешь к конвейеру хотя бы на годик-другой, а потом тебе снова подвернется заказ на бюро в стиле английского рококо, дух Чиппендейла может уже не явиться на помощь, а в этом случае твой шедевр имеет все шансы оказаться подозрительно похожим на табуретку.

МАЛЕНЬКАЯ НОЧНАЯ МЫСЛЬ №3

Вечный упрек любителей профессионалам: вы-де переводите без любви, а потому у вас выходит черт знает что, – бьет мимо цели, поскольку профессионалов нанимают именно потому, что они умеют стабильно выдавать продукт приличного уровня. Даже не питая страстной любви к книге, которую берется перевести, профессионал отыскивает в ней достоинства, оправдывающие его усилия, и с привычной сноровкой игнорирует ее недостатки. Если же он принимает заказ, который по тем или иным причинам не может выполнить качественно, это говорит не о его профессионализме, а наоборот, о нехватке оного – о досадном просчете, связанном вдобавок с репутационными рисками. А вот любителям как раз бывает свойственно вцепиться в предмет своей любви и насиловать его невзирая на отчаянные крики жертвы. Хорошим профессионалам это отлично известно: ведь многие из них, если не все, когда-то были любителями.

Многие различия между английской и русской грамматикой очевидны, и переводчики отдают им должное. Однако есть различия более тонкие, и они часто игнорируются даже в хороших переводах. В основном они связаны с порядком слов – скажем, дополнений при общем глаголе или эпитетов при общем существительном. Но сейчас я напишу не о них, а о, наверно, еще менее заметной мелочи – о позиции авторской ремарки, сопровождающей прямую речь. Что я имею в виду, проще объяснить на примерах.

С тем, что Наталья Трауберг – прекрасная переводчица, спорить трудно, да я и не собираюсь. Если говорить только о переводах с английского, Трауберг – это русские Льюис, Честертон, Грин (очень рекомендую «Конец одного романа» в ее исполнении, если кто не читал), обожаемый ею Вудхаус… Но вот несколько цитат из ее перевода «Песков Марса» Кларка (несколько неожиданный выбор для терциария доминиканского ордена, правда?):

1. – Хорошо, – сказал врач, – что до старта космолета еще двенадцать часов.
2. – Вы позволяете курить? – спросил он. – А как же кислород?
– Они бы взбунтовались, – рассмеялся Норден, – если б я не давал им курить три месяца. А кислорода на это уходит немного.
3. – Значит, – с обезоруживающей улыбкой сказал Норден, – мне мало придется объяснять вам.

Даже не заглядывая в оригинал, могу уверенно предположить, что Наталья Леонидовна просто воспроизвела в переводе структуру этих отрывков. Дерзну предложить варианты, более естественные для русского уха:

1. – Хорошо, что до старта космолета еще двенадцать часов, – сказал врач.
2. – Они бы взбунтовались, если б я не давал им курить три месяца, – усмехнулся Норден. [Долго хохотать в этом месте ему не стоит - ВБ] – А кислорода на это уходит немного.
3. Норден обезоруживающе улыбнулся.
– Значит, мне мало придется вам объяснять.

Пока я не могу формализовать эту закономерность, да и нужно ли? Видно только, что в английском авторская ремарка норовит встрять в прямую речь пораньше, а русский с его склонностью к саспенсу (вспомните, как долго нам порой приходится дожидаться главных слов в длинных фразах) терпеливо выдерживает паузу. В целом – еще один пример того, что расслабляться переводчикам нельзя ни на секундочку, потому что зловредная английская грамматика только этого и ждет.

#книжныйклубазарт

В ближайший вторник, 21 числа, в восемь вечера по московскому времени, начнется очередная онлайн-встреча Клуба. Обсудим рассказ Ричарда Йейтса - писателя, посмертная известность которого сильно превзошла прижизненную. Конечно, этому здорово помогли Ди Каприо и Кейт Уинслет, сыгравшие главные роли в экранизации его романа "Дорога перемен", но ведь не только же в них дело. Как обычно, выкладываю гайд к обсуждению и напоминаю, что влиться в нашу компанию можно посредством отправки письма на адрес perevodasart@mail.ru и последующего внесения месячного взноса в 1 (одну) тысячу рублей.

ГАЙД к рассказу Ричарда Йейтса «Настоящий джазовый пианист»

1. Оценки за содержание и исполнение по десятибалльной шкале
2. Общее впечатление (вкратце)

ВОПРОСЫ

1. Все ли в этой истории выглядит психологически правдоподобным?
2. В чем главная необычность рассказа с точки зрения формы?
3. Сочувствуете ли вы кому-нибудь из персонажей?
4. Американцы в Европе – знакомая тема. Фицджеральд, Хемингуэй, Йейтс – что у них в этом смысле общего и в чью пользу сравнение?
5. Как вам кажется, насколько важно, что пианист – «цветной»?
6. Есть ли в рассказе места – сцены, детали, – которые особенно удались автору?
7. При жизни Йейтса критики все время его хвалили, но книги продавались плохо. Да и сейчас многие писатели называют его сильно недооцененным. Как думаете, почему? Или вы с ними не согласны?
8. Интересно сравнить Йейтса с Тобиасом Вулфом, чей рассказ мы недавно обсуждали (их, кстати, и без нас сравнивают), тем более что Кен Платт смахивает на Таба из рассказа Вулфа «Охотники на снегу». В чью пользу выйдет это сравнение?
9. Перевод понравился? Как вы относитесь к превращению мухи в бокал (и, соответственно, жужжания в бульканье)? Может, еще что-нибудь любопытное заметили?
10. Насколько симпатичен вам сам Йейтс – его, как выразился кто-то из писателей, congenital inability to sugarcoat (генетическая неспособность приукрашивать)?

Как-то на очередной встрече Голышева с читателями – кажется, в Переделкино – ее ведущий, поэт и переводчик Дима Веденяпин, сказал, что слышал о нем от нескольких общих знакомых одну и ту же фразу: «Я обожаю Голышева». В точности так – обожаю. И правда, я не знаю в нашем пестром, разнородном и, увы, далеко не таком дружном, как многим кажется, литературном сообществе другого человека, который пользовался бы – да нет, он не пользуется; скажем лучше, вызывает – вызывал бы такую универсальную симпатию. Сколько раз я видел, как при появлении Голышева лица людей светлеют и на них расплываются улыбки! И еще одна привычная картинка застряла в памяти: стоит Голышев у стеночки, в пиджаке и ботинках – не в туфлях, упаси Бог, а в настоящих добротных ботинках, черных, круглоносых, начищенных до блеска, – кто-то перед ним держит его за пуговицу (хорошо, если фигурально) и что-то ему рассказывает, а он – слушает. Что-что, а слушать он умеет. И сочувствовать; не в смысле жалеть, если на что-нибудь жалуешься, хотя умеет и это, а просто быть очень внимательным, все понимать и сопереживать, о чем бы ни шла речь. Но ведь это и есть то, чем занимаются переводчики. И непонятно, то ли это умение возникает по ходу долгой практики перевоплощений, то ли наоборот, именно оно и зовет в профессию. Мне-то кажется, что второе.

А переводы его – ну что о них можно сказать кроме того, что уже сто раз сказано? Слово «искусство» загоняли в хвост и в гриву, до полного обессмысливания, но если вернуться к его нормальному смыслу, переводы Голышева – это оно и есть. Их всегда приятно читать, но еще большее удовольствие – сравнивать их с оригиналом. Это еще и отличная школа, которой не заменят никакие курсы. Не потому даже, что эти переводы очень техничны в самом лучшем смысле, а потому, что, читая их, все время видишь напряженную согласованную работу ума и души – то, без чего хороший перевод появиться не может.

С днем рождения, дорогой Виктор Петрович! Мы вас уважаем, обожаем и просто любим – и никуда вы от этого не денетесь.

ДВА СТАНДАРТА

Это тема, на которую мне давно хотелось порассуждать – но и не хотелось тоже, потому что она, скажем так, деликатна и касается многих (в том числе и меня самого), причем не в тех местах, где это прикосновение может доставить удовольствие. И все-таки обходить ее нечестно.

Речь вот о чем. Тех, кто сейчас занимается переводом литературы в широком смысле – по старинке его можно назвать художественным переводом – и не без оснований считает это своей профессией, сейчас тьма-тьмущая. Но подход к этой профессии, понимание ее сущности и целей, у переводчиков разные. Сильно огрубляя общую картину, мы можем свести их взгляды к двум устойчивым стандартам, которые существовали издавна, но в последние два-три десятка лет оформились довольно ясно и будут так или иначе существовать дальше. Конечно, эти точки зрения смешиваются в разных пропорциях и между ними далеко не всегда можно провести четкую границу, но все же полезно сформулировать их в их, так сказать, кристаллическом виде – хотя бы для того, чтобы начинающие или уже начавшие, но еще не совсем окостеневшие в своих мнениях товарищи могли встать перед зеркалом и, вглядываясь в свое отражение с той же мукой и недоумением, что и прекрасный Микки Рурк, сожравший чужое сердце (вполне подходящий образ для переводчика), спросить вслед за ним: who am I? кто я? Ведь от ответа на этот вопрос зависит ваш имидж и, не побоюсь этого слова, позиционирование в профессии, а еще – не побоюсь и этих слов – ваши скиллы, которыми вы будете козырять, и харибды, которые поджидают вас впереди, чтобы ненароком слопать.

Сделать это мне вздумалось в форме диалога (приятно же почувствовать себя капельку Платоном) между двумя коллегами, переводчиками А и Б. То, что оба они мужского пола, – досадная условность, на которую я вынужден пойти, дабы как следует вжиться в эти роли. И необходимый дисклеймер: оба они не имеют с реальными людьми ничего общего, кроме того, что их с ними объединяет.

А: Привет! Ты, говорят, переводчик?
Б: (неуверенно) Ну… типа да.
А: Отлично! Я тоже. Профессионал?
Б: (с сомнением) Э-э… вроде того.
А: Прекрасно! И я. Знаешь что? Давай поделимся опытом. Расскажем, как мы все это делаем. Может, переймем что-нибудь друг у друга – что-нибудь полезное…
Б: Да? (чешет в затылке) Ладно, давай попробуем.
А: Вот скажи – у тебя много публикаций?
Б: Ну… десятка три, наверно. Штук десять книжек, пара дюжин рассказов.
А: (с легким презрением) А что так мало? Недавно этим занимаешься?
Б: Да нет… Лет десять будет.
А: Сколько же времени у тебя уходит на одну среднюю книжку?
Б: Среднюю – это как?
А: Ну, листов в десять-пятнадцать.
Б: Э-э… Не больше года. (собравшись с духом) Но если как следует работать, могу и в полгода уложиться. Если больше ничего не делать…
А: А ты еще что-нибудь делаешь?
Б: А как иначе прожить-то?
А: Какой же ты после этого профессионал? Профессия кормить должна.
Б: Тебя кормит?
А: Конечно.
Б: И сколько у тебя уходит на эту… среднюю?
А: Не больше полутора месяцев. (гордо) Но если работать как следует, уложусь и в месяц.
Б: Ничего себе! Я печатаю, и то медленней. Так у тебя же это… извини… наверно, что-то вроде подстрочника выходит?
А: (возмущенно) Ничего подобного! Я же профессионал. А потом, что значит подстрочник? Когда близко к тексту переводишь – это плюс, а не минус. Стиль автора сохраняется, понимаешь. Не то что у этих советских мастодонтов, у которых сплошная… как ее.. доместикация, вот! У меня читатель получает натуральный продукт.

(продолжение следует)