#ловичертенка

8. Бесславные ублюдки

Первая могучая волна ублюдков хлынула в русские переводы – сначала и главным образом в ту их разновидность, которая сравнительно недавно обрела гордое имя АВП, – еще в годы перестройки. С тех пор утекло много грязной воды, но и теперь слово bastard, обычно звучащее в устах носителей вполне невинно, а то и с оттенком восхищения, часто переводят именно этой вызывающе грубой калькой. Да, в наших книгах лишь изредка можно встретить, скажем, умного ублюдка или обаятельного ублюдка (clever bastard, charming bastard), зато хитрые, ловкие и жадные ублюдки (sneaky, twisty, greedy bastards) попадаются на каждом шагу. Конечно, я не предлагаю называть последних пройдохами, пронырами и жадинами – эти слова едва ли пригодятся для перевода современной книжки, если она не детская, – но в русском языке хватает других удобных возможностей: есть у нас и скользкий тип, и просто какой-то мутный, да и сукина сына никто не отменял.

Странно, что ходовые словари здесь не помогают переводчикам, а наоборот, даже сбивают их с толку. Первым вариантом перевода bastard в интересующем нас непрямом значении Мультитран предлагает сволочь (это тоже чересчур грубо), а дальше (хотя и после неожиданно скромного подлеца) начинается подлинное празднество духа: отморозок, скот, недоделок, сволота, сучара, паскуда, гнида, падла… Так и хочется воскликнуть: ай да составитель словаря, ай да отморозок! Сколько хороших слов знает, сучара!

ИСТОРИЯ ОДНОГО ГРАФА

Кто из нас не читал «Графа Монте-Кристо»? Но едва ли многие знают, что история русских переводов этой книги – а точней, практически единственного ее русского перевода, – не менее поразительна, чем история ее главного героя.

Дюма-старший написал эту сагу объемом примерно 80 авторских листов (сам я не считал, но верю здесь Норе Галь) в 1844 году. Во Франции ее опубликовали примерно годом позже, и почти сразу же, в 1845-46 годах, в Санкт-Петербурге вышел перевод Владимира Строева – тот самый, который нас и интересует и которому была суждена исключительно долгая, но при этом полная разнообразных при(а скорее, зло)ключений жизнь. Прямо как самому графу.

Владимир Строев был дядька интересный, но пересказывать Википедию я не буду. То есть буду, но другую статью. Читали все, значит, его перевод, и не знали горя аж до 1929 года (горя, конечно, было хоть отбавляй, но по другим поводам), когда с ним произошла первая метаморфоза: его переиздали в «Академии» под редакцией Михаила Лозинского, которого, думаю, представлять не надо.

Через пару лет это издание повторили, и одновременно с ним (согласитесь, странно) вышло другое, теперь уже в редакции Лидии Олавской, которая еще и перевела какие-то куски романа заново. Олавская тоже была дама интересная, причем настолько, что шаловливый Лозинский сочинял про нее стихи, где называл ее Пентесилеей, уподоблял зачем-то Петру Великому, восхищался ее юным ликом (тогда ей было 38, но не будем придираться) и осушал в ее честь громокипящий кубок. Чем уж ее не устроила редакция «Графа», вышедшая из-под пера такого топового поклонника, непонятно, но факт есть факт: в 1931 г. перевод В. Строева прирос добавкой «и Л. Олавской» и позже совершенно вытеснил из обихода редакцию Лозинского.

Ну, а в 1935 году Олавскую сослали из Питера, теперь уже Ленинграда, в Чкалов, он же Оренбург, где она и провела следующий десяток лет, а тем временем за ее со Строевым увесистого дитятю взялись еще две интересные дамы: Вера Максимовна Топер – та самая, из кашкинцев, – и молодая, но азартная Нора Галь. В 1946 году многострадальный «Граф» вышел уже под их редакцией, и тут я наконец прямо процитирую Википедию: «…в последующие десятилетия (по настоянию Галь и Топер, недовольных качеством своей работы) этот вариант печатался либо как «перевод Л. И. Олавской и В. М. Строева», либо без указания фамилий переводчиков. [Замечу здесь в скобочках, что Олавская умерла только в 1975 году – а как насчет того, чтобы ее спросить?] В 1991 году Нора Галь заново переработала перевод романа для 15-томного собрания сочинений Дюма… однако и в этот раз не добилась удовлетворительных результатов и настояла, чтобы в выходных данных этого издания был указан особый псевдоним — “Г. Нетова”».

Не знаю, как для вас, а для меня все это сплошные загадки. Начнем с первой послевоенной редакции: ну ладно, недовольны вы качеством своей работы – так или признайте, как та такса, что не смогли, и оставьте перевод нетронутым, или уж возьмите, елки-палки, на себя ответственность, и пишите: перевод таких-то под редакцией нас. И что это за выбор: или стыдливо прятать свои фамилии (а чего тогда курочили чужой перевод?), или наоборот, ставить на титуле только их, а имена переводчиков не упоминать вовсе (но вы ж вроде недовольны были собой, так чего тогда лезете в главные?).

Но самое удивительное случилось все же потом: объясните мне, зачем Нора Галь снова решила наступить на те же грабли (при том что перевод Строева и Олавской честила последними словами еще тогда, в сороковых) и почему, раз уж сделала это и опять села в лужу, вновь не сумела выйти из этой ситуации приличным способом? Ведь что мы в результате имеем – измордованный вконец перевод 1845 года, под которым его последнему редактору даже подписаться стыдно и она прикрывается какой-то выдуманной Неточкой…

А мы-то, бедные, что ж – читали и ничего не заметили? И знаете ли вы другой перевод, которому без малого 180 лет и который били-били, а он все еще жив?

Вот уж правда, за битого двух небитых дают.

Цитатка к позавчерашнему дню рожденья Риты Райт:

"1965 год оказался особенно плодотворным для Риты Райт-Ковалевой – в этот год она перевела на русский язык ставший культовым роман Джерома Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи» и несколько его рассказов, романы Уильяма Фолкнера «Город» и «Особняк» и роман Франца Кафки «Процесс»."

Это по сколько ж листов в месяц? (да еще и Фолкнера 🤦‍♂️) Да, были люди в (не) наше время...

Нашел в мемории на полит.ру, но, похоже, лажа какая-то, трудно поверить.

upd. Точно, лажа! Сэлинджер в ее переводе вышел сначала в журнале "ИЛ" в 1960 году. Не верьте статьям! Не читайте интернет, там все врут!!!

Оффтоп. Смотрели Blow-Up Антониони? Найдите убийцу того, кто только притворяется кошкой ☝️

#ловичертенка

9. Пунктуация прямой речи

По численности и широте ареала эту большую семью бесенят с общим видовым названием «черт обычный пунктуационный» (не путать с пунктуальным) надо было бы поставить на второе место. Как человек, исправивший в студенческих переводах десятки тысяч кавычек на тире (о дефисах вместо тире грустно умолчу), прописных на строчные и наоборот, а точек, запятых и двоеточий на запятые, двоеточия и точки, позволю себе дать тем, кто знаком с этим семейством на личном печальном опыте, неприличный совет: пунктуацию прямой речи надо просто выучить.

Впрочем, знание школьных правил спасает не всегда. Разберу здесь один непростой случай (а когда-нибудь потом, может, и другие) – тот, когда глаголы говорения в авторских ремарках отсутствуют, но подразумеваются. Сам я не люблю эти стяжки и стараюсь их избегать, но как раб лампы верный союзник автора переводчик не всегда может позволить себе делать то, что ему нравится. Обычно в таких ситуациях выручает порядок слов:

– Ладно. – Он икнул. – Давай с ними покончим.
– Ладно, – икнул он. – Давай с ними покончим.
– Ладно, – икнул он, – давай с ними покончим.

Во втором и третьем вариантах подразумевается «сказал он, икнув», и это видно по порядку слов, а разница в пунктуации зависит от того, сколько фраз произносит ваш персонаж – одну или две. Но бывают и случаи потруднее:

– А если, – в глазах у него вспыхнула надежда, – если ты все-таки дашь мне денег?
– А если… – В глазах у него вспыхнула надежда. – Если ты все-таки дашь мне денег?

Тут вы можете и представить себе призрачное «сказал он, и...», и считать, что его там нет, и от этого (и еще от возможного желания сделать на авторской ремарке дополнительный акцент) будет зависеть ваше решение.

Как-то так, вздохнул я.

Спектр отношения переводчиков к писателям, этому сине-ква-нон самого их существования, чрезвычайно широк. На одном его краю – мнение, выраженное, например, современным переводчиком с немецкого и хозяином переделкинских мастерских Александром Филипповым-Чеховым: «Перевод книги несильно отличается от изготовления горшка. У вас есть набор скиллов, набор умений плюс некоторый бэкграунд, и вы с этим набором делаете продукт. Творческая профессия — это писатель, а переводчик не творческая. Есть представление, что в нашей работе есть некий элемент свободы, но на самом деле его нет» (из интервью «Горькому»). Не знаю, как вам, а мне это очень напоминает рассуждения одного платоновского героя: «Червь – это простая страшная трубка, у которой внутри ничего нет – одна пустая вонючая тьма». А другая крайняя точка зрения воплотилась в известных анекдотах о переводчицах советского периода Рите Райт-Ковалевой («Воннегут страшно проигрывает в оригинале») и Норе Галь («Я не умею плохо писать по-русски»).

Если честно, хорошо понимаю обе крайности. Но истина, как обычно, out there где-то посередине. Нельзя позволять себе скатиться с этого условного горба в одну из зияющих под ним ям, и помогают этому два простых правила. От излишней гордыни спасает правило: не надо переводить фигню (и тогда ты никогда не сможешь посмотреть на своего автора сверху вниз). А от самоуничижения: не надо переводить фигово (и тогда ты никогда не перестанешь себя уважать).

P.S. Не поймите неправильно: Воннегут, разумеется, не фигня.

По этому поводу я бы еще вот что добавил. Голышев умудрился взять от советской школы все лучшее и при этом всегда был и, разумеется, остается совершенно несоветским. Я говорю сейчас именно о профессиональной стороне дела (а впрочем, как отделить ее от личной? я бы не взялся): как раз того, что было в советской школе советского в плохом смысле, у него совершенно нет. Например, внутренней цензуры. И это - позаимствую у него любимое словцо - просто изумительно.

Когда говорят о русской школе перевода, обязательно вспоминают и Виктора Голышева. Наша школа перевода «Азарт» начиналась с групп Виктора Голышева и Владимира Бабкова, и вот уже 9 лет, весной и осенью, мы проводим циклы семинаров под руководством Виктора Петровича. Никто не знает, где мы все окажемся осенью, но осень нашего патриарха пусть будет мирной, солнечной и насыщенной яркими красками, как книги, которые он для нас перевел. 87 – дело нешуточное, но впереди еще много всего, крепкого здоровья для долгого пути!

По поводу голышевского дня рожденья я хотел, как обычно, рассказать про виновника какой-нибудь анекдот – в хорошем, разумеется, смысле, то есть историю из жизни, – но решил вместо этого написать кое-что всерьез. В конце концов, 87 – не шутка.

Начну с одного своего детского впечатления. Летом после восьмого класса я устроился подработать в подсобное хозяйство кардиологического санатория на Ярославском шоссе (ну а где еще лечить сердечников, как не на шоссе? очень удобно). И вот в этом самом хозяйстве – а там и коровы свои были, и теплицы с помидорами, и даже яблоневый сад, – увидел как-то валяющийся без призору лист кровельного железа и вздумал его убрать. Перевернул – а под ним куча мышей, в том числе только что народившихся, но и взрослых тоже. Мыши были вполне бодрые, но, как бы это сказать, несколько сплюснутые сверху, а те молоденькие, что лежали рядком, еще и с боков. Они, конечно, запищали и отчасти разошлись, но сохраняя при этом свою необычную форму. А я лишний раз убедился в том, что проявлять инициативу – всегда плохая идея, вернул железо в первоначальное состояние и пошел есть зеленые яблоки.

Так вот, в советское время и я, и большинство окружавших меня людей были примерно как эти мыши – бодрые и довольно любопытные, но в некотором роде сплюснутые с отдельных или даже со всех сторон и при этом совершенно не догадывающиеся о своем квадратном сечении. Почти все, включая меня, – но не Голышев. После нашего знакомства – какой это был год, 79-й или 80-й? – не помню, – я часто ездил к нему домой на Тишинку, сначала находя для этого какие-то поводы, а позже и обходясь без оных, просто потрепаться, – и делал это, как теперь понимаю, не только в силу его колоссального обаяния и обаяния его замечательной семьи, а во многом и потому, что его тесная кухонька – я едва вписывался там на табуретку между маленьким столиком и выступом стены – была пространством абсолютной свободы. И хотя тело мое вынужденно приобретало в этом углу сплюснутую форму, душа потихоньку расправлялась.

Вот этим – своей удивительной внутренней свободой в условиях постоянного и во многом незаметного внешнего давления – Голышев и уникален. И именно это помогло ему взять от советской школы перевода все лучшее и вежливо отказаться от худшего – включая и внутреннюю цензуру. Если бы не этот его rugged individualism, он не стал бы таким титаном перевода даже при всей своей необычайной одаренности. А так – стал. И мне смешно, когда про него принимаются рассуждать в том духе, что вот, мол, советский зубр, и в переводах его это видно. Ничего там не видно, кроме шикарной техники и вообще профессионализма высшей марки. А еще – настоящей свободы и неповторимого голышевского обаяния.

С днем рождения, дорогой Виктор Петрович!

Ну-с, все ваши поздравления имениннику переданы, ответная благодарность получена, каковую и пересылаю далее по назначению. Приятно было убедиться – и здесь, и в фейсбуке, – что Голышева знают, ценят и любят по-прежнему – и все ж таки в первую очередь, наверно, не за личное обаяние, с которым у него полный порядок, а за его переводы. Посему воспользуюсь случаем и скажу заодно пару слов о том, на какую продолжительность жизни своего продукта хороший переводчик может рассчитывать – или, по крайней мере, надеяться.

Недавно у нас уже был большой разговор на эту тему – помните, из-за нового перевода Джейн Остен, – и я уж забыл, что тогда наплел, но рискну высказать свое теперешнее мнение в надежде на то, что оно придется не слишком уж вразрез с тогдашним. Рассуждения о том, что переводы-де быстро стареют и чуть ли не каждому поколению требуется новый, кажутся мне неубедительными. Ведь эта точка зрения, по сути, сводится к взгляду на переводы как на адаптации оригиналов для все более бестолковой публики – но так можно черт знает до чего докатиться. Ну давайте тогда адаптируем Джоконду смайликом. Можно, конечно, сочинить на шекспировский сюжет «Вестсайдскую историю», но «Ромео и Джульетты» это все же не отменяет.
Так то оригиналы, скажете вы. А перевод – всего лишь слепок с оригинала, для каждого поколения свой.

А вот и нет. Хороший перевод – уж тут-то мое мнение никогда не менялось – это факт другой культуры, а стало быть, книга в своем праве. Возьмем, скажем, Карлсона. Шведам он даром не нужен. Но лунгинский Карлсон уже вовсе не швед; он стал нам родным. Жадный, подлый, трусливый, зато с моторчиком – чем не наш культурный герой? И когда нас в очередной раз кинут, подставят, разведут как последних лохов, стоит нам только пробормотать себе под нос «спокойствие, только спокойствие!» – как жизнь чудом налаживается, и мы уже опять готовы кидаться и подставляться. И зачем нам, скажите, новый толстый летучий негодяй, если нашему сердцу так мил старый?

А потому не нужен нам новый «1984», новый «Свет в августе», новая «Вся королевская рать» и новый «Мост короля Людовика Святого». Ничто не мешает этим переводам жить столько же, сколько их оригиналам, – а может, и дольше.

Знаю, спорно. Можете не согласиться. Ну а мне-то уж на оставшуюся жизнь точно хватит голышевских переводов этих книг, и других не надо.

#ловичертенка

10. Перевод I think как «(я) думаю»

Казалось бы, ничего плохого. Но беда в том, что в русских переводах слишком часто думают тогда, когда ситуация к этому не располагает, и даже те герои, кому это вообще не очень идет. Если вас спросят: «Ты вчера ужинал?» или «Ну что, я права?», вы вряд ли ответите: «Думаю, да» или «Я так не думаю» (второе, калька вежливого английского отказа или отрицания, по-русски выглядит и вовсе загадочно). В диалогах на английском вводное I think попадается постоянно, но у его бедных носителей просто нет такого удобного словечка, как «по-моему» – не говорить же на каждом шагу «in my (humble) opinion», а просторечия вроде methinks годятся далеко не всегда. К тому же англоязычные люди часто добавляют это I think просто ради приличия: я, мол, считаю так, а ты наверняка по-другому, но обоим приходится терпеть, у нас же плюрализм и толерантность.

В общем, прежде чем пустить этого культурного чертика к себе в перевод, не забудьте подумать.

Если я говорю языком человеческим и авторским, а умного редактора не имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий.

Умный редактор долготерпит, милосердствует, умный редактор не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Умный редактор никогда не перестает [помогать], хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.

Когда я был начинающим переводчиком, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как пообщался с умным редактором, то оставил младенческое.

И теперь пребывают сии три: издатель, читатель и умный редактор; но умный редактор из них больше.

#ловичертенка

11. «Ожидать» вместо «ждать»

Словари в один голос утверждают, что эти слова – полные синонимы. И все они неправы. Возможно (кстати, это слово совершенно так же нельзя считать абсолютно точным синонимом может быть и его сокращенной версии может), весь секрет здесь в том, что слова ожидать и ожидание слишком уж часто употребляются в «официальном» контексте: «Время ожидания составляет пять минут», «Ожидается дождь», «Ожидайте, гражданин!».

Но вот чудеса: стоит поставить перед этим глаголом частицу не, как он превращается в стилистически нейтральный! Этого я от нее не ожидал, говорим мы, и никакой канцелярщины в этом не слышится. Больше того: для восстановления стилистической «нормальности» глаголу ожидать достаточно даже тени отрицательной частицы, как во фразе: «Разве такого можно было ожидать?»

Этот чертик – хороший пример того, что далеко не все нужные нам оттенки слов можно отыскать в словарях. В тех сложных ситуациях, когда словари молчат, остается полагаться на свой внутренний голос – хотя он, конечно, тот еще трикстер и любит подставлять подножки, когда ничего плохого от него не ждешь. И тем более не ожидаешь.

СТЕЙНБЕК, АПДАЙК, СТАЙРОН, ДЖОН (№1)

Еще совсем недавно я думал о Джоне Ле Карре: как жаль, что такой чудесный писатель так быстро и бесповоротно устарел! Судьба, которую напрасно называют слепой – она все видит и слышит, паршивка, – усмехнулась, выждала, пока я посмотрю Tinker Tailor Soldier Spy с Гэри Олдменом и налюбуюсь на симпатичных русских во втором сезоне Slow Horses с ним же, и только потом, идеально выбрав момент, подкинула в ближайший ко мне буккроссинг Smiley’s People: а припади-ка к истокам. Я начал читать и поразился тому, как злободневно все это выглядит и как точно Ле Карре описывает наших славных соотечественников за границей, этих любителей достопримечательностей. Конечно, скоро не выдержал и сунулся в русский перевод: интересно стало, как у нас справлялись с этой очень сложной и качественной прозой.

Татьяна Алексеевна Кудрявцева – именно она перевела «Команду Смайли» – заслуживает почетного звания железной леди русского перевода. Работала в Наркоминделе с Вышинским и Молотовым; позже лет двадцать, с начала шестидесятых и примерно до смерти Брежнева, управляла отделом прозы и поэзии в «Иностранке» – сам я ее в этом качестве не застал, но по словам очевидцев рука у нее была твердая, а нрав крутой. Часто ездила за рубеж (умели же некоторые) и перезнакомилась там со всем литературным бомондом; переводила Стейнбека, Апдайка, Стайрона и кого только не. В середине девяностых, на встрече с приехавшим к нам из естественного любопытства Норманом Мейлером, коего в комплекте с очередной молодой женой (кажется, шестой по счету) ревниво сопровождала лично, позволила мне приблизиться на пол пушечного выстрела и сказала: а вот он тоже книжку вашу перевел, – после чего легким движением бровей дала мне понять, что аудиенция окончена. Впрочем, относилась она ко мне вроде бы неплохо; подозреваю, что с ее любезного согласия мне и достался тот хулиганский детективчик Мейлера (правда, с ним связана довольно неприятная история – как-нибудь потом расскажу, – но ТА тут уже ни при чем). А я по серости и не читал тогда – и вплоть до нынешнего времени – никаких ее переводов. Так давайте воспользуемся удобным случаем и вместе, сине ира эт студио, заглянем в один из них?

Фрагмент для анализа можно выбрать откуда угодно, но я почему-то зацепился за начало третьей главы. Дело это, понятно, не быстрое; придется повозиться с каждой фразой по очереди. А пока просто окунитесь в атмосферу тревожного зябкого лондонского утра, которую Ле Карре воссоздает так здорово, что не надо никакого кино:

'Knew him personally at all, did you, sir?' the Detective Chief Superintendent of Police asked respectfully in a voice kept deliberately low. 'Or perhaps I shouldn't enquire.'

The two men had been together for fifteen minutes but this was the Superintendent's first question. For a while Smiley did not seem to hear it, but his silence was not offensive, he had the gift of quiet. Besides, there is a companionship about two men contemplating a corpse. It was an hour before dawn on Hampstead Heath, a dripping, misty, no-man's hour, neither warm nor cold, with a heaven tinted orange by the London glow, and the trees glistening like oilskins. They stood side by side in an avenue of beeches and the Superintendent was taller by a head: a young giant of a man, prematurely grizzled, a little pompous perhaps, but with a giant's gentleness that made him naturally befriending. Smiley was clasping his pudgy hands over his belly like a mayor at a Cenotaph, and had eyes for nothing but the body lying at his feet in the beam of the Superintendent's torch. The walk this far had evidently winded him, for he puffed a little as he stared. From the darkness round them, police receivers crackled on the night air. There were no other lights at all; the Superintendent had ordered them extinguished.

'He was just somebody I worked with,' Smiley explained after a long delay.
'So I was given to understand, sir,' the Superintendent said.

СТЕЙНБЕК, АПДАЙК, СТАЙРОН, ДЖОН (№2)

– Вы совсем не знали его лично, нет, сэр? – почтительно, тихим голосом спросил старший инспектор сыскной полиции. – Или, возможно, лучше не спрашивать.

At all добросовестно переведено здесь как «совсем», а did you – как «нет», но на русском эти добавки не работают или работают не так, как надо. В оригинале они нужны только для того, чтобы смягчить интонацию и показать, что полицейский в обществе Смайли робеет: шутка ли, начальник секретной службы, хоть и в отставке. Уберите их, и вопрос превратится в допрос; не спасет даже вежливое sir.

Но в переводе совсем кажется странным (можно сказать «мы совсем не знакомы», но «я совсем не знаю его лично» не говорят, потому что нельзя знать лично, но не совсем, да и само слово лично в этой комбинации с равным успехом пристегивается к любому из местоимений), а нет и вовсе лишним. Да и вторая реплика вышла ненатуральной: после или ждешь второго вопроса, а получаешь утверждение с книжным возможно. Тут стоило бы отойти от подстрочника подальше и заговорить более естественным языком: «Вы ведь не были знакомы с ним лично, сэр? Простите за неуместное любопытство» – что-нибудь в этом духе.

Но советовать, как известно, легко. Посмотрим, что будет дальше.

СТЕЙНБЕК, АПДАЙК, СТАЙРОН, ДЖОН (№3)

Мужчины торчали здесь уже добрых четверть часа, но старший инспектор только сейчас задал первый вопрос.

Повторю для удобства оригинал:

The two men had been together for fifteen minutes but this was the Superintendent's first question.

В переводе этой короткой фразы мне не нравится очень многое. Начну с самого простого. Во второй ее половине хорошо бы изменить порядок слов: …но инспектор задал первый вопрос только сейчас, – потому что так логичнее, а еще потому, что слова первый вопрос лучше убрать с акцентированного последнего места, чтобы читатель не ждал от полицейского второго вопроса.

А вот с первой половиной все гораздо хуже. Сразу бросается в глаза диковатое торчали: напомню, что вообще-то эти люди заняты расследованием преступления. Совершенно ясно, что переводчице нужна была замена для слова стояли – оно понадобится ей дальше, – но подобрать что-нибудь более подходящее было совсем нетрудно – например, провели (здесь или вместе). Добрая четверть часа тоже удивляет, особенно в связке с торчанием: а что, надо было уложиться в пять минут и умчаться на место другого убийства? Сколько у них там народу истребляют в мирное время? Остается только порадоваться, что эта злосчастная четверть хотя бы добрая, а не битая. (Замечу, кстати, что не знаю, допустимо ли здесь множественное число, добрых; мне кажется, что правильнее добрую, но настаивать не рискну.)

И наконец, переводить men как мужчины тоже незачем. Пожалуй, в наше время, когда в девяти детективах из десяти за преступниками гоняются крутые тетки, способные голыми руками свернуть шею любому маньяку, такое напоминание о поле героев, и без того не вызывающем сомнений, выглядит даже новаторским или уж как минимум оригинальным, но Ле Карре писал свою книгу еще до эры победившей политкорректности (и относился к ней, между прочим, с изрядным скепсисом). Английское men, означающее, как мы знаем, и просто людей, в оригинале совсем не обращает на себя внимания даже несмотря на то, что повторяется в этом абзаце несколько раз, – а вот изобилие мужчин в переводе (вы сами позже увидите, сколько их там) воспринимается совсем иначе. И в этой фразе легко было бы обойтись без них, хотя бы местоимением.

СТЕЙНБЕК, АПДАЙК, СТАЙРОН, ДЖОН (№4)

Смайли, казалось, слушал, но не слышал, впрочем, молчание его не воспринималось как оскорбление, такой уж у него был дар – сохранять спокойствие.

Оригинал:

For a while Smiley did not seem to hear it, but his silence was not offensive, he had the gift of quiet.

Начну опять с ерунды. Почему слушал, но не слышал? В оригинале этого нет; там просто как будто бы не услышал (пропустил мимо ушей). Далее, очевидная пауза перед впрочем требует не запятой, а точки с запятой. Но по сравнению с главным это и правда мелочи.

А главных неприятностей здесь две. Первая – искажение смысла. При чем тут спокойствие? И так ясно, что кадровый контрразведчик, пусть даже экс, при виде мертвеца вряд ли закудахчет от ужаса и примется бегать кругами. Да и какая связь между самоконтролем и манерой игнорировать собеседника? Речь в оригинале совсем о другом – а именно, об умении Смайли мирно, «не обидно» молчать в чужом присутствии.

Кудрявцева знала английский очень хорошо. Она получила капитальное языковое образование, работала в МИДе (точнее, НКИДе), редактировала пастернаковского Шекспира (ничего себе), была «выездной», что по тогдашним временам огромная редкость, участвовала в конференциях ЮНЕСКО – так почему она споткнулась, казалось бы, на ровном месте?

В том-то и штука, что знание языка тут ни при чем. По этой ошибке хорошо видно, что Кудрявцева не вникает в текст; она скользит поверху, как конькобежец по льду. Но переводчик должен если и не спускаться в батискафе под лед, то уж как минимум внимательно вглядываться сквозь его толщу вниз, потому что именно там, а не на гладкой, безупречно отполированной литературной поверхности, происходит самое важное – жизнь замечательных рыб. Переводить надо не головой (впрочем, отключать мозги тоже плохая привычка), а другими органами – сердцем, душой, нутром, кишками, choose what you like.

Вторая неприятность не менее существенна (да и корень у нее тот же самый), хотя на первый взгляд таковой не кажется. Это стилистический сбой. Снисходительно-философское такой уж у него был дар совсем не в духе Ле Карре. «Ну почему зло всегда побеждает добро? – Так уж устроен мир, сынок». – «Ну почему, почему этот Смайли так спокоен?! – Такой уж у него дар». Есть многое на свете, друг Горацио… Рассказчик Ле Карре (допустим, что это не сам автор, хотя он к нему максимально близок) говорит совсем другим тоном – он не пожимает плечами и не разводит руками. Но переводчица не замечает этого; вот уж действительно, слушает, но не слышит.

Хоть и не люблю этой тактики, все же предложу в виде исключения примерный вариант перевода – разумеется, далеко не единственный:

Смайли словно бы не услышал его; впрочем, он умел (обладал даром) молчать так, что окружающих это не задевало.

СТЕЙНБЕК, АПДАЙК, СТАЙРОН, ДЖОН (№5)

На этот раз начнем с оригинала:

Besides, there is a companionship about two men contemplating a corpse.

Мы вытащили из текста прекрасную ниточку; шелк такого качества производят только писатели самого высокого класса. Вся картинка, которую описывает эта фраза, держится на одном-единственном слове – contemplating. Именно оно объясняет, почему между стоящими над мертвым телом людьми возникает чувство товарищества: потому что, глядя на это тело, они думают о жизни и смерти, о том, что и им не избежать конца, возможно, такого же неприглядного, а поскольку оба они «из органов», то еще, может быть, и о тщете их усилий, направленных на борьбу со злом, которое все равно берет свое. Ведь contemplate значит не просто view or consider with continued attention, но и, как торопится пояснить тот же Вебстер, meditate on.

А что в переводе?

А потом, когда двое стоят над трупом, возникает атмосфера товарищества.

Опорное слово исчезло, и в результате сквозь фразу просвечивает только кадр из банального голливудского боевика: двое хороших парней делают хай-файв над трупом плохого парня, которого только что общими усилиями отправили на тот свет. Даже в самом слове труп есть оттенок неуважения, и в лучшем случае читатель объяснит себе «атмосферу товарищества» лишь тем, что двое наблюдателей пока еще живы и сообща радуются этому вдохновляющему обстоятельству. Но для Ле Карре, который ни на секунду не упускает из виду глубокий психологический фон происходящего, такая трактовка явно скудновата.

Не буду предлагать свой вариант перевода этой замечательной фразы, очень характерной для Ле Карре, чтобы не лишать вас удовольствия поразмыслить над ней самим. Когда все мы поймем, как непросто ее перевести, между нами наверняка возникнет атмосфера товарищества.

СТЕЙНБЕК, АПДАЙК, СТАЙРОН, ДЖОН (№6)

На Хэмпстедской пустоши еще не рассвело – стоял предрассветный, мокрый, туманный ничейный час, ни тепло и ни холодно, а над головой – оранжевое от отсвета Лондона небо, и деревья блестят, точно из клеенки.

Тут довольно много технической возни; займемся ею, а в оригинал заглянем позже.

1. Хемпстед-Хит – это лесопарк, и называть его пустошью, то есть переводить название буквально, не стоит, тем более что уже в этой фразе есть деревья.

2. Сразу ясно, что ничейный час – это no-man’s hour, игра на английском no-man’s land, означающем нейтральную полосу земли, но по-русски это, по-моему, не звучит. Лучше было бы и здесь не переводить в лоб, а написать, к примеру, промежуточный или даже межеумочный (не знаю, как вам, а мне всегда приятно пустить в ход редкое, залежавшееся без дела словцо).

3. Слово предрассветный стоит не на месте. Можно написать мокрый, туманный предрассветный час (хотя мокрый час тоже вызывает сомнения), но ставить эти прилагательные подряд через запятую, да еще начиная с предрассветного, нельзя: это все равно что написать, например, так: наступило летнее, теплое, солнечное утро.

4. Оранжевое от отсвета Лондона небо – это очень неуклюже. Замечу кстати, что умение точно, ловко и красиво описать пейзаж – редкое и ценное качество, признак писателя (и переводчика, между прочим, тоже) высокого класса.

5. Правильно или ни тепло ни холодно, или не тепло и не холодно, но не микс.

6. В сочетании блестят, точно из клеенки не хватает причастия; сделанные по понятным причинам писать не хочется, но выкинуть его просто так нельзя. Тогда уж надо было писать блестят, как клеенчатые.

Не многовато ли мусора? А что там в оригинале?

It was an hour before dawn on Hampstead Heath, a dripping, misty, no-man's hour, neither warm nor cold, with a heaven tinted orange by the London glow, and the trees glistening like oilskins.

Похоже, Ле Карре справился со всеми техническими трудностями легко и непринужденно – во всяком случае, моего английского не хватает, чтобы поймать его на какой-нибудь неловкости. Правда, тут есть одна загадка: почему heaven, а не sky? Кроме того, что так почему-то красивее, ничего в голову не приходит. Поможете разобраться?

СТЕЙНБЕК, АПДАЙК, СТАЙРОН, ДЖОН (№7)

Мужчины стояли в буковой аллее, инспектор на голову выше Смайли, этакий преждевременно поседевший молодой гигант, который держался, пожалуй, немного напыщенно, но в нем чувствовалась некая мягкость, свойственная иным крупным мужчинам, что сразу же располагало.

Оригинал дам сразу же:

They stood side by side in an avenue of beeches and the Superintendent was taller by a head: a young giant of a man, prematurely grizzled, a little pompous perhaps, but with a giant 's gentleness that made him naturally befriending.

Как и со всеми длинными фразами, с этой много технических хлопот – но раз уж взялись за гуж, будем разбираться.

Мужчины, которых мы уже обсуждали в посте №3, попадаются здесь аж дважды. Но не буду снова тратить на них время (хотя, когда я вижу такое начало фразы, у меня в голове почему-то сразу звучит пронзительный женский голос: мужчина, вы здесь не стояли!). Лучше отмечу еще две мелочи, а потом перейду к главному.

Первая. В переводе добавлено слово иным, не имеющее аналога в оригинале. Автор говорит: великанам свойственна мягкость. Переводчица поправляет: не всем. Зачем она это делает? Неужели глупый Ле Карре не знает, что великаны бывают суровые и жестокие? Да знает, конечно, просто полагается на то, что и читатель кое-что соображает и не станет, как иногда шутят писатели, подавать на него в суд за злонамеренное искажение действительности. Я бы не стал обращать внимание на эту крошечную добавку, если бы за ней не сквозила общая для многих переводчиков советской поры тяга к разжевыванию оригинала «для тупых».

И вторая. Располагало без зависимых слов в конце провисает. Это разговорное сокращение здесь неуместно – вы же не пустите к себе в перевод старые мемы вроде это намекало или это доставляет, не объясняя, что, кому и на что.

Но главный недостаток русского варианта этой фразы – нескладный, разболтанный синтаксис. Давайте выделим из английского прототипа то, что я называл в своей книжке «несущей конструкцией» фразы:

They stood side by side and the Superintendent was taller: a giant, (grizzled, pompous,) but with a giant 's gentleness.

С синтаксисом здесь все в порядке. А теперь проделаем ту же операцию с переводом:

Мужчины стояли в буковой аллее, инспектор на голову выше, этакий гигант, но в нем чувствовалась некая мягкость.

Это какая-то синтаксическая каша, причем отсутствие сильных знаков препинания не позволяет даже прочитать фразу с вразумительной интонацией.

Можно было бы придраться и еще кое к чему – например, к неудачно выбранному слову напыщенно, – но хватит и этого. И так уже второй подряд нудный пост получился.

СТЕЙНБЕК, АПДАЙК, СТАЙРОН, ДЖОН (№8)

Смайли, сложив, словно мэр у памятника неизвестному солдату, пухлые ручки на животике, неотрывно смотрел на тело у своих ног в свете луча от карманного фонаря офицера.

Кто этот трогательный пупсик с пухлыми ручками на животике? Знакомьтесь: бывший начальник МИ-6, они там все такие лапочки. Похоже, переводчица перепутала Ле Карре с Агатой Кристи, а Смайли – с Пуаро. Последний внешне и впрямь не более чем карикатурный антоним Шерлока Холмса (а внутренне – его карикатурный, утрированный синоним), однако Ле Карре в эти игры не играет и его протагонист не имеет ничего общего с шаржем (пусть и навыворот) на великого сыщика с Бейкер-стрит. Но, может быть, Смайли и в оригинале смахивает на Муми-тролля или Винни-Пуха? Посмотрим:

Smiley was clasping his pudgy hands over his belly like a mayor at a Cenotaph, and had eyes for nothing but the body lying at his feet in the beam of the Superintendent's torch.

Ну да, здесь есть pudgy hands – но и только. При сильном желании в них, конечно, можно углядеть что-то слегка комическое, но не в такой же дозе! И belly тут комизма не добавляет: в английском просто нет другого варианта, не abdomen же писать.

Есть в переводе этой фразы и другие неприятности. Разбивать деепричастный оборот сложив пухлые ручки на животике длиннющим сравнительным оборотом ни к чему – их логичнее ставить друг за другом. А зачем, по-вашему, предлог в сочетании луч от фонаря? Правильно, он всего лишь разбивает цепочку родительных: в свете луча карманного фонаря офицера, – но для решения таких задачек существуют способы получше (не буду подсказывать, вы сами наверняка что-нибудь придумаете). Кстати, обратите внимание на то, как умело Ле Карре сшивает свою соответствующую гирлянду разнообразными предлогами: at – in – of.

И наконец, в качестве постскриптума предлагаю еще поразмыслить над стилистической разницей между неотрывно и не отрываясь и выбрать более подходящий к нашему случаю вариант.