Вчера сфоткал молодежь на лавке. Малой заметил и повернулся ко мне со словами:

— ДЯДЬ! ТЫ ЧЁ?

Дядь. Вот это «дядь» прям резануло по ушам. Хотя как еще подростку обратиться к 40-летнему мужику? Скажи спасибо что не 19 век на дворе, был бы уже не дядей, а дедом.

Всё потому что, несмотря на возраст, ментально до сих пор пребываю в каком-то постподростковом периоде — типичная проблема всех наркоманов. И это, действительно, проблема, а не экстравагантная особенность, потому что твой «внутренний ребенок» (которого, сука, уже хочется сдать в детдом), постоянно втягивает в какой-то бестолковый блудняк.

Если твоя молодость неслась на всех парах, словно Сапсан в районе Бологого, разгон до таких скоростей в 40 заканчиваются реанимацией — всё ж таки, колеса и механика твоего состава уже не та. Если в 20-25 просыпаешься наутро непонятно где и непонятно с кем, и приходится определять свое местонахождение по геопозиции в телефоне — это прикольно. Но когда попадаешь в подобные ситуации в 40 — это стыдно. А как жить спокойно и трезво — и получать от этого существования удовольствие, — совершенно непонятно.

Короче, никогда не понимал людей, которые заявляют с гордостью, что не чувствуют себя на свой возраст. Нечем тут гордится. «Блажен, кто смолоду был молод, блажен кто вовремя созрел…»

они/их

Разговоры о важном. Патриотическое воспитание. Основы религиозных культур. Лига безопасного интернета. Разработка курса НВП в школах. Ну и так далее.

Глядя на современных школьников невольно начинаешь ценить собственное перестроечное детство, когда чиновники поголовно были заняты воровством и криминалом и не ебали юные мозги престарелыми гештальтами.

Встречайте оркестр

Надвигается

Сегодня мой профессиональный праздник — день борьбы с наркоманией. Недавно был у терапевта и когда разделся по пояс женщина заметила шрамы от подшивок блокаторов опиатов на животе. «Ранения?» - спросила врач. «Да, — ответил я. — Получены в ходе ожесточенных боёв с самим собой».

В среде выздоравливающих зависимых существует мнение, что непосредственное употребление веществ есть следствие некоего болезненного состояния сознания, в котором наркоман пребывает всю жизнь. И неважно употребляет он наркотики или нет: торчать можно на чем угодно — работе, чувствах, сексе, религии, еде и т.д. В качестве симптомов упоминают одержимость, постоянное впадение в крайности и сосредоточение на чем-то одном в ущерб всему остальному.

В принципе, это не новость: что-то такое я диагностировал в себе ещё годиков так в 20-25 интуитивно, без умных книжек. Разница лишь в том, что я отношусь к этому не только как к проблеме, но и как к способности, которую можно использовать.

Наркоманы — самые целеустремленные люди, которых я встречал в жизни. Если торчек хочет употребить, его не остановит ничего. Видели картинки и ролики с парнями, что копают закладки посреди улицы, не взирая на прохожих? Вот это пример туннельного мышления, когда ни мнение окружающих, ни опасность задержания — ничего не может удержать человека от достижения цели. Найдя любимый кайф, наркоман хочет достичь его абсолюта и готов платить всем — отношениями, свободой, здоровьем и жизнью. Представьте что будет, если направить эту энергию в мирное русло?

По работе я часто сталкиваюсь с известным творческими людьми, которые демонстрируют все признаки зависимого мышления, просто им повезло вместо веществ найти любимое дело. Некоторые даже прямо говорят, что избегают экспериментов с наркотиками, понимая, что не смогут остановиться. Тем не менее, их одержимость работой, навязчивое желание сделать так хорошо, как это только возможно и прочее вписываются в картину поведения наркомана.

«Во всем мне хочется дойти до самой сути — в работе, в поисках пути, в сердечной смуте». Говорят, Пастернак был страшным бабником, что, в общем, неудивительно.

В творчестве я часто переживаю состояния и чувства настолько интенсивные, что их можно отнести к наркотическим. Собственно, это, наверно, и есть главная причина, почему я до сих пор живой — у меня есть выбор. И одновременно, это причина по которой я срываюсь: «творческий приход» требует большого платежа авансом — куда-то ехать, что-то искать, много раз снимать — и всё без гарантии результата. В то время как наркотический вариант проще, быстрей и надежней и требует лишь занести три рубля барыге. Но я полон надежд окончательно победить, перейти на светлую сторону и сосредоточится на здоровом кайфе. Чего я, собственно, и хотел пожелать всем моим боевым товарищам в этот день.

Спрашивают, как обстоят мои дела на профессиональном/международном уровне. Отвечаю: никак. По двум причинам.

Во-первых, блудняк, в который попала наша деревня (с), накладывает определенные ограничения. Работая с иностранными галлереями и подаваясь на премии, я рискую получить клеймо иноагента. Товарищу майору не объяснить, что Франция — родина фотографии, а ярмарка в большом дворце Парижа — важнейшее мировое событие. Страшен даже не статус как таковой, а возможные последствия для людей и организаций, с которыми я сотрудничаю.

Впрочем, будем реалистами: если захотят признать — один хуй признают, так что переходим ко второй, более важной причине.

Публикации, выставки и премии за рубежом изрядно надувают паруса и поднимают самооценку. Я благодарен судьбе за каждую встречу на своем профессиональном пути, это был важный этап в творчестве, но, кажется, я его прошел. Международное признание это круто, но всё равно это не сравнится с тем, когда тебя любят и понимают на родине. Серьезно: когда на улицах подходят люди, чтобы пожать руку — это дорогого стоит.

Сведущий человек может грамотно разобрать и автора, и произведение, но для того, чтобы в полной мере прочувствовать то, что происходило в момент съемки, нужен личный контекст. Грубо говоря, чтобы оценить красоту картинки, сделанной в спальном районе, надо пожить в спальном районе — я так считаю. Статистика в соцсетях показывает что большинство подписчиков россияне 30-40 лет, то есть люди с тем же опытом и культурным кодом. 8 из 10 человек не имеют никакого отношения к фотографии — и это, наверно, самые ценные зрители, так как мне выпала честь познакомить их с документальной фотографией.

Когда незнакомый человек говорит, что мои фотографии рифмуются с его чувствами и воспоминаниями, я переживаю, как бы это сказать… соединение с чем-то большим. Это, наверно, и есть чудо искусства: мгновение жизни величиной в 1/30 секунды позволяет двум незнакомым людям понять друг о друге что-то принципиально важное. В конечном итоге эти картинки мои настолько, насколько каждого из тех, кто увидел в них что-то личное. Может, не все смогут оценить композиционные приемы и художественные средства, да и хуй бы с ними — это всего лишь инструменты для того чтобы передать сообщение, — и только оно имеет значение.

Самое простое и, одновременно, самое сложное — понять свое время, место и дело. Кажется, мне это удалось: фотографии привлекают внимание, а книги расходятся так, что каждый год приходится допечатывать тиражи. Поэтому хочется просто продолжать делать то что я делаю так долго, как получится. Здесь.

P.S. Кстати, если раньше по статистике (экстремистского) инстаграмма третьим городом после Москвы и Петербурга был Париж, то сегодня — Челябинск! Это, безусловно, успех.

После съемок в Чечне (закон запрещает дать ссылку на тот материал) меня, наверно, месяц донимали расспросами. И было очень неловко что-то говорить, потому что я видел как там работают люди на постоянной основе. Не снимают втихаря, а открыто занимаются правозащитой и журналистикой. Яйца, конечно, у них железные.

Минимум, который мы можем и должны сделать — уделить внимание их работе.

https://youtu.be/54tt5xAS3sM

У моей православной маменьки (православной настолько, что она протестовала против чтения Омара Хайяма во время учебы сестры в институте) появилось милое guilty pleasure — она смотрит на ютубе документальные ролики о жизни какой-то арабской семьи. «Такие сильные женщины, так ловко хозяйство ведут, я прям поражаюсь…»

Боже, храни ютуб и его алгоритмы.

Пару недель назад опубликовал картинку с остановки нашего дачного поселка, а спустя несколько дней мне написали ребята в кадре и предложили показать окрестные деревни. Я даже и не подозревал, что у нас там так красиво. Часов пять лазили по оврагам вдоль реки, погрузившись в тот самый детский дзен, когда теряешь счет времени, а возвращаешься домой грязный, мокрый и довольный.

Вспомнил, что почти всё своё детство провел на воде. Каждый год родители отправляли меня в ссылку к деду на спасательную станцию базы ГИМС, где я научился вязать рыболовные сети раньше, чем научился мастурбировать. Разбудите меня ночью и я отвечу что брошенный в реку окурок загрязняет воду и уничтожает малька в объеме двух кубометров.

В каментах вижу, что некоторые переживают за безопасность детей в их естественной среде обитания. Но дети, самом деле, крайне живучи. По иронии судьбы, на той спасательной станции я постоянно тонул, травился, ломался и резался, а вечерами втихаря бегал сидеть за костром с «опасными» бездомными, которые жили в шалашах на берегу. Как-то раз я мастерил кораблик и вскрыл ладонь стамеской, да так, что её внутреннее содержание моментально стало внешним. Перепугавшись получить от деда люлей, начал сливать кровь с пирса в речку — должна же она когда-то закончится? В тот момент, когда я уже любовался звездочками в глазах меня, к счастью, заметили люди, подхватили и отвезли в скорую.

Для ночевки на базе у меня был выбор из двух опций: старый рундук в сарае и каюта в целом корабле — разумеется, я выбирал второе. Корабль был странный, назывался «Поиск», вечно стоял пришвартованный и редко куда выходил. Только годы спустя в моей голове сложился пазл и я понял его истинное предназначение — в особенности, холодного, прикрученного к полу металлического стола, за которым я обедал — «Поиск» искал утопленников.

Путешествия по притонам могут оказаться захватывающим исследованием моральных глубин, на которые способен опускаться человек, но ровно до тех пор, пока не начинаешь находить там детей. Вчера с Максом насмотрелись такого лютого пиздеца, что даже язык не поворачивается упоминать происходящее в одном предложении со словом «дети».

Ад пуст, все бесы здесь.