​Когда Уолтер Уайт произносит свой знаменитый монолог (про I am the one who knocks и I am the danger), мы, захваченные мощной игрой Крэнстона, привычно забываем самое главное: что Уолтер Уайт врет, и в момент произнесения этого монолога он никакая не danger, а просто безгласный наемный работник, фактически целыми днями торчащий в подземной лаборатории и варящий товар для настоящего босса Гаса Фринга, который Уайта и за человека-то не считает, более того, ищет повода от Уайта избавиться. Правда, далее по ходу действия Уайт обыграет Фринга и действительно превратится в ту еще danger, но показательно, что тогда ему уже не будут нужны пафосные монологи: став тем, кто он есть, герой теряет нужду в воображаемой саморепонзентации, нацеленной на другого. Это подталкивает нас к мысли, что репрезентация всегда лжет, потому что субъект никогда не находится в том же месте , из которого говорит его воображающее, охочее до дешевых театральных эффектов эго. Проще говоря, субъект и эго всегда находятся в разных местах, что может, конечно, сбивать нас с толку, но может и указывать на истину, во всяком случае негативно, по формуле "никогда не ищи субъекта там, где/откуда говорит его эго.

В другой серии ВВ (кстати, одной из соседних с монологом про danger) Уолтер Уайт сидит во врачебной приемной с другим раковым больным. Оба они в нелепых халатиках, и сосед Уайта, видно, испуганный своими печальными перспективами, пытается как-то заговорить с Уолтером, излить ему душу, пожаловаться. Последний грубо обрывает соседа и снова пускается в пафосный монолог про то, что мол надо жить дерзко, по своим правилам, быть мужиком, быть сувереном и всё в том же духе. Тут же - вот нарочито тут же - идет монтажная склейка, и нам показывают, как изможденный Уолтер в своем лабораторном заточении рутинно натягивает, аки контрацептив, свой опостылевший желтый рабочий комбинезон, а прямо над ним висит камера, через которую его хозяин Гас Фринг следит за своим то ли работником, то ли пленником. Контраст двух сцен очевиден, подчеркнут, и этот контраст говорит нам о различии между эго и субъектом куда больше многих пространных теоретических построений. Вот только если понятно, где тут эго, то где тут субъект, вот вопрос... Субъект - это Фринг? Или - камера? Или - сам зритель, видящий Уолтера с ракурса той же камеры (тем самым становясь камерой, становясь Фрингом, становясь сувереном)?

Ну и для полноты картины: ещё через пару серий Уолтер, подавленный и избитый, рыдает в истерике перед своим растерянным сыном. Позже, когда он приходит в себя, Уайт говорит сыну: я не хочу, чтобы ты запомнил меня таким, рыдающим и беспомощным, мямлящим, не способным и слова сказать - в общем, скажем мы, совершенно обесчеловеченным, казалось бы, десубъективированным. А сын - вот уж где стихийный психоаналитик! - ему отвечает: запомнить тебя таким, отец, было бы не так уж и плохо. Ведь это впервые за долгое время ты был самим собой. Был настоящим. То есть - добавим мы от себя - был без эго, был не эго. А кем же тогда?..

В последнее время, отойдя от постоянного чтения и прослушивания лекций, я стал замечать свою зависимость от знания, а точнее от получения сего, это состояние отягощает и даже сжигает внутреннюю рациональность, превращая субъекта в прострационную куклу ощущений не давая выбраться из трясины уныния. Вчера я смог пересилить эту тягучую субстанцию и, за долгое время, сесть за чтение.
Везунчиком стала книга «Макдональдизация общества». Я выбрал её по двум причинам:
1. Моё исследование геноцида как феномена, ибо в этой книге приводится интересное понимания холокоста.
2. Близость с Бодрияровским дискурсом.
Прочитав на одном дыхании ~100 страниц я благополучно лег спать с чистой душой.
Проснувшись, мне снова хочется взяться за книгу, наконец-то. Правда я так же понимаю, что это плохо, у меня не всегда могу
!потреблять! знания, а это значит, что состояние иной рациональности(назовем ее так) тяготеет над миром как дамоклов меч.
В итоге что Шопенгауэр, что Ваномас и Хованский были правы в том, что книги для идиотов.

Частичная мобилизация есть показатель провала СВО, это было предсказуемо, Россия шла по пути Германии в ПМВ и ВМВ. С 21 сентября, несмотря на формат частичности, можно официально называть действия на Украине войной.

Развитие сетей быстрого питания и замороженной готовой еды способствовало развитию покупки и продажи времени в 20 веке, даже настолько, что уже во второй половине начали появляться различные исследования данного феномена. Время стало одним из главных объектов экономической меновой стоимости, покупая что-то из еды быстрого приготовления мы не просто покупаем проданное время рабочего, затраченное на продукт, как раньше, но и покупаем своё же сэкономленное. В цену продукта входит эфемерное будущее. Мы платим за то, чего ещё нет и не будет. Номинальность продукта становится всё более явной, настолько, что система экономических отношений стала шутить сама над собой, превращая и это в продукт для продажи. Так же, как
«Матрица настолько сильная, что может себе позволить фильм обличающий её», так и система меновых экономических отношений.
И проблема в том, что мы сами загнали себя в ловушку пустой коробочки за 600.000
В нашем мире прострации и наебалова нельзя быть счастливым. Чем больше людей это понимает, тем больше людей спиваются.

Сегоднешний день будет огромной скорбью для французской науки, ведь 9 октября 2022 года скончался Бруно Латур, человек, который внёс в социологию науки огромный вклад, человек, который, по версии журнала Literary Magazine, входил в 10-ку философов, влияющих на мир. Один из создателей нашумевшей акторно-сетевой теории и просто великий человек. Его книги, в свое время, открыли мне глаза на состояние современной науки. Спасибо за всё🙏

Стоит вспомнить выпуск журнала Logos_ 2017 года, посвященный Бруно Латуру

И конечно же прекрасную лекцию Дмитрия Хаустова о акторно-сетевой теории

Беларусская академическая жизнь погибла, не успев дать плоды, ибо было уже мертворождена. В нашей стране нет четкой сформированной системы развития науки, есть лишь остаток прошлого, советского метода. Проблема ли это государства, либо самих академиков – вопрос открытый, но есть надежда на подростающих исследователей, которые смогут основать самобытную академическую среду и развить на её базе популизаторские проекты.

Эх, были времена
P.S. можете написать, что на западные нет кандидатов, все же мы дохуя умные.

Понятие насилия в философии, как некий политический дискурс, проявился совсем недавно, в ХХ веке, как не странно, ведь именно этот век стал прорывным в истории, по праву его можно назвать веком политической ангажированности, от нацисткой Германии до коммунистической России, от традиционализма Эволы до более либерального Агамбена. Тогда весь мир переживал всплеск политической автономии мысли, и конечно же это настроение не обошло и «насилие». Начали появляться текста исследующие данное понятие, дающие ему оценку и объяснение в рамках «властного» дискурса. В первую очередь на это повлияла идеология Марксизма, почти все, кто занимался этой темой, если откинуть Ханну Арендт, были тесно связаны с учением Маркса. Первый толчок дал знаменитый философ, зачинатель огромного количества тем, Вальтер Беньямин, его небольшое эссе навело такого шума, жаль правда уже после его смерти, что многие именитые философы того времени со своими многотомными работами могли бы позавидовать. Уже все остальные создавая свои собственные концепты опирались на идеи божественного и мифического насилия, на порочный круг создающего и поддерживающего насилия. Мишель Фуко, Джорджо Агамбен, Ханна Арендт(хотя и не без доли критики), Славой Жижек – все они внесли огромный вклад в развитие темы строя свой дом на фундаменте эссе Беньямина.

Что дальше? Да хуй его знает, мне скучно просто.

Антипсихиатрия, пусть и имея дальние корни в экзистенциально-феноменологической психиатрии и являясь какой никакой реакцией на психиатрические практики и её стигматизацию «больного», всё же является «продуктом своей эпохи», как бы обозначил Жорж Дюби. Антипсихиатрия вываливает разам огромное количество проблем в значимое время для интеллектуального мира(1960-е), пусть и не торопясь на них отвечать. Представители данного движения, такие как Рональд Лэйнг, который считается основателем, Дэвид Купер, Франко Базалья, Томас Сас, Мишель Фуко не внесли ничего нового на сцену, но открыли кулисы, скрывающие всё нагромождение острых проблем. Раньше такой массовый перформанс был невозможен из-за настроение эпохи позитивизма, взор интеллектуалов был прикован к другим вопросам, но толчок развития неомарксизма и всплеск студенческой пассионарности смог настроить механизм, осталось только потянуть за рычаг. Среди «представителей» данного движение были не многие(Дэвид Купер) причислявшие себя к нему, поэтому можно с уверенностью сказать, что это внутренняя перепалка между психотерапевтами, попытка совершить переворот в психиатрической методологии определения и лечения болезней. Эта ещё одна революция 1960-ых годов, на ровне с сексуальной революцией, студенческими восстаниями и т.д. и как все революции тех лет она быстро ушла с первых полос, окончательно преобразовавшись в философию психиатрии в 1990-ые.

Психиатрия до переосмысления роли репрессивных практик в 1940-ых(В Италии намного позже)

Многие, при прочтении книг, не уделяют слишком большого внимания переведу этих самых книг, а зря, ведь если при прочтении художественной литературы вы теряете лишь тонкие моменты, колкости и нюансы, заложенные автором в определенные речевые конструкции или словах, то при прочтении философской литературы, даже с хорошим переводом, вы теряете слишком много, настолько, что вполне можете пойти по другой дорожке мысли, нежели заложенной автором, и это не плохо, если делать сноски на авторскую интерпретация. В сфере преподавания же подобные ремарочки звучат не компетентно, если вы поставили цель передать суть идей философа. В одном слове может содержать невероятная простыня смыслов, что просто не передается на другой язык. Читая вы будете понимать термин исходя из лингвистических и культурных особенностях своего языка, поэтому и нужны огромное количество ссылок с трактованием категорий. Именно так определяется толковый перевод, тот, что наполнен ссылками с разъяснениями перевода, поэтому переводчик должен владеть не только языком, но и философским дискурсом переводимого.

Как пример я могу привести термин «безумия» в философии Мишеля Фуко.
Исходя из нашего языка и его культурной коннотации это слово имеет некий магический флёр. Он слишком романтизирован и нагромождён "возвышенными" подтекстами, потому-что нашу культуру не сильно задела просвещеньческая пелена, захватившая западную Европу в начале 17 века. Во Французском языке же, и конкретике у Фуко, безумие лишено подобной мысли ещё со времён Декарта, как заявляет сам Мишель. Безумие рождается не в внутри душевной сути человека, а в стенах клиник. Безумие отождествляется с отстранением «отстранен не потому-что безумен, но безумен, потому-что отстранен» как пишет Фуко.
Безумец перестал является субъектом носителя истины, он отождествился с неразумием и стал антагонимом рациональности, что не простимо в эпоху возвеличивание разума.

Питер Брейгель Старший. Безумная Грета. 1563 год.

Картина иллюстрирует понимание безумия того времени.
Разбор картины можете прочитать тут.
https://arzamas.academy/mag/954-dullegriet

Андрияка. "В новогоднюю ночь". 1984 год.

Мы поём про вечные чувства
Давая побитым надежду
Мы пьём по вечерам за искусства
С пола поднимая одежду

Бунтуем лишь книг прочитав
Борясь с проблемами прошлого
Идём, свою душу отдав
На пустые улицы города

Закрывая окно мы пишем стихи
Чтобы солнце нам не мешало
Про звёзды, про лето, про сосен листки
Чтоб сердце мадам подрастало

А сами закончив работу
Ложимся в Декартовский сон
Где ложь, как закон мироздания
Принимает всех в свое лоно