В начале следующего раздела «Против материализма» Харман начинает с тезиса, что Латур отвергает идеализм и утверждает, что между людьми и другими акторами нет абсолютного разрыва. Латур претендует на то, чтобы говорить о реальности в целом, а его утверждение, что материализм оказывается не лучшим способом описания этой реальности, бесцеремонно вторгается в раздел науки, что в последствии даст повод для включение Латура в войну науки 1996 г.. Латур критикует как идеализм, так и натурализм, идеализма, ведь если идеалисты сводят взаимодействия между телами к их явлению в сознании, то натуралисты осуществляют такую же редукцию в обратном направлении. Харман утверждает, что предложенная Латуром трактовка всех «физических» и «ментальных» акторов как занимающих одно и то же положение — это лучший способ закончить войну между натурализмом и идеализмом.
Латур так же сетует на чрезмерную монополию науки на интеллектуальную мысль. Такая ситуация неприемлема. Мы можем любить и уважать науки без того, чтобы превращать философию в их служанку. Наука действительно мыслит, однако это вовсе не значит, будто бы она заслуживает ту монополию на мышление. А в критике материализма заходит так далеко, что аж называет материализм формой идеализма.

Одно из главных достижений Латура, по мнении Хармана, является развеянье мифа о том, что вещи реальны, если они приходят со стороны мира, и нереальны, если добавлены человеческой стороной. Человек и мир не могут играть двойного трибунала реальности, ведь когда субъект и объект приравниваются, соответственно, к человеку и миру, мы оказываемся в бедственном положении, поскольку истина и ложь распределены между двумя разными видами сущих. Данное распределение Латур сравнивает с первичными и вторичными качествами, деление которых он отрицает.

Обычный же подход научных реалистов — приписать первичные качества вещам, а вторичные — тем искажениям, которые люди вносят в вещи своим восприятием. Латур придерживается противоположной стратегии — отрицать различие между первичными и вторичными качествами вообще, поскольку он считает, что все качества конституируются отношениями и, таким образом, являются вторичными.
Заключительный раздел сообщает нам о локальном окказионализме. Начиная с того, что окказионалисты и скептики сходятся во мнениях, когда они отказывают индивидуальным вещам в праве свободно вступать в отношения. Похоже, что это вынуждает их прямо противостоять Латуру, страстному поборнику отношений. Харман утверждает, что Бруно Латур становится первым секулярным окказионалистом. Ведь, по мнению Латура, любое сущее способно сформировать связь между другими сущими, которые до данного момента никогда не взаимодействовали.

Первая страница газеты, в котором в 1909 г. Был опубликован «Обоснование и манифест футуризма» Ф. Т. Маринетти. Заглавная работа футуризма.

Раз я сейчас не в состоянии писать новые интересные тексты, то буду постить потихоньку то, что у меня лежит в папочках со всяким разным



Свобода и ответственность


Тема «Свободы и ответственности» окружает нас повсеместно, его можно рассматривать как с точки зрения закона, так и морали. В эссе я выбрал законную его сторону, рассматривая данную проблему через призму философии Ж.-П. Сартра в частности и в экзистенциональной традиции в общем, хотя и трансформирую ее в сторону классической политической философии. Тезис моего эссе звучит так: «У человека нет безвыходных ситуаций, без свободы выбора».

Из моего тезиса о наличии у человека как минимум двух путей в выходе из ситуации, или же выборов следует, что невозможно оправдывать свои действие словами: «У меня не было выбора», именно этим оправдывались некоторые нацисты на Нюрнбергском процессе (что им не помогло). В любой ситуации есть выбор из нескольких поступков, а это значит, что за любой выбор человек должен нести ответственность, перед собой и обществом, либо же перед законом. И именно ответственность перед законом я ставлю во главу угла, ведь сколько мы бы не говорили о морали – она не всеобща, даже в рамках группы людей, закон же, пусть и в каждой стране разный, но он является более фундаментальной основой для построения осуждений субъекта.

Свобода и ответственность непрерывно связанно, ведь именно из явственности свободы воли можно судить человека, некоторые возможности выбора работают как смягчающее обстоятельство, но как бы мы не смягчали и не оправдывали некоторые выборы он все же остается выбором, который человек совершает. В данном эссе не ставится проблема «желание» субъекта при совершении тех или иных поступков, а лишь оценивает все в рамках строгой общественной власти закона.

Даже если человеку кажется, что выбора нет – это лишь иллюзия отсутствия, находящаяся в его голове, как говорил Ж.-П. Сартр: «Человек обречен быть свободным», хотя и многие понимают ее негативно, применяя негативные коннотации, хотя по своей сути это чисто позитивное утверждение. Он (Сартр) разделяя свободу на внешнюю и внутреннюю утверждал, что, хотя и внешнюю свободу ограничить возможно, то внутренне человек свободен всегда и везде. Даже если человека лишат всего, посадят в тюрьму он все равно внутренне у себя в «душе» будет свободен. Человек не может лишить человека свободы, но в некоторых пониманиях это может сделать бог, но мы не берем и не встраиваем такое пространное понятия в свои рассуждения, иначе оно превратится в разговор о существование бога и его влияние на моральную опору поступка.

Представим ситуацию, в которой у человека якобы нет выбора, например, по своей сути антигуманный кейс: Некому S угрожают смертью, если он не совершит P (противоправное действие) к S1, но, после выполнения P следует P1 (наказание), был ли у него выбор и стоит ли его судить за P? Мой ответ – стоит, потому что у него было как минимум два выбора: Подчиниться, либо, как бы это ужасно не звучало – умереть. Нам дальше не имеет смысла рассматривать данный кейс, ведь у нас уже есть два выбора, что уже отбрасывает тезис о «Отсутствии выбора». Да, возможны контраргументы в виде интерпретации «Свободы выбора», что данное утверждение распространяется на то, что если по итогу выбора человек умирает, то это не выбор. Но этот аргумент лишен смысла, ведь является проблемой определение свободы, что не затрагивается в данном эссе.

Так же можно услышать контраргумент с помещением человека в ситуацию, в которой он беспомощен, например, прикован или ограничен как либо, но и он будет не самостоятелен, ведь для того, чтобы сделать выбор нужна проблема, на которую человек обязан реагировать, эта проблема должна «раздражать» актора поступка, чтобы возбудить ситуацию, что невозможно сделать в его не дееспособности.

Таким образом по ходу эссе мы могли убедиться в верности моего тезиса «У человека нет безвыходных ситуаций, без свободы выбора», ведь в любой ситуации (если не прибегать к спекуляциям, в которых человек не просто не имеет выбора, а скорее не имеет проблемы) есть выбор: сделать или не сделать, поступить или не поступить. Ведь даже осмысленное бездействие – это тоже выбор, но лишь тогда, когда именно субъект «совершает» это бездействие по своей воле.

Как свет во тьме
И ветер в густой мгле
Терпеть, отдавшись лишь судьбе
Отныне ненавистно мне

И в сей же час, словно в отчаянии
Оковы скину я в тюрьме
И разревусь тут, но от счастья
Что предоставлен я себе

Но лишь отчасти

Пришествие Христа в народ как "иудейского" пророка очернило рациональное в иудаизме. Христианство есть слабая попытка переиначить метод экзегезы иудаизма, вышвырнув из неё познание мира через текст и самое главное – познание текста через мир. В Торе написано всё, но не всё сказано, что дает теологам большой простор для рационального толкования. Эта традиция, и то с оговорками, пришла в Христианство только спустя тысячу лет, с приходом схоластики. Но если бы все силы изначально были положены в русло не просто доказательной базы о существовании Бога, но и понимания мира, то Христианство можно было бы назвать прекрасной формой иудаизма. Увы и ах сделать этого невозможно. Своим приходом оно не просто очернило иудаизма, но и отбросило "прогресс" в толковании окружения. Не зря он, по мнению многих, является лжепророком, а новый завет – книгой разврата. Разврата не просто моральных норм, но в первую очередь оно развратило эпистемологическую систему, сложившуюся поколениями.
Раннее Христианство всячески пыталась выстроить традицию преемственности к иудаизму, но получила жёсткий протест со стороны иудеев. Поняв это, оно просто решило отсоединиться, прихватив все значимые текста с собой, тем самым осквернила их пространными толкованиями. Священные текста в иудаизме не просто созданы для возвышения эго бедных слоев населения, оно создано для познания. Бог, как всесущество, создало людей мыслящими и рациональными. Бог дал священный текст, где написано всё нужное о мире. Дело же людей в вычленении смыслов и действительности из текста. Как ранее сказано: понимание мира с оглядкой на текст и понимание текста с оглядкой на мир. Христианство же вводит в заблуждение того, что наш мир грешен, порочен и не подлежит пониманию, опираясь на текст некоторые заявляют, что стоит просто верить писанию, не подвергая его рационализации. Чем и занимался Тертуллиан сказав: «Верую, ибо абсурдно». Это торможения, конечно, история не имеет сослагательного наклонения, но представить, каков был бы мир, если бы такие как Ньютон родились на тысячу лет раньше и их не сковывали нормы церкви.

Подведя итог могу сказать, что раннее Христианство – это бельмо на глазу всего прогресса.

P.S. Я не Религиовед, я не теолог и тем более не иудаист. Я просто мыслящий человек, возможно.

Исследования в области интеллектуальной истории пусть и штука достаточно новая в рамках человеческой мысли, но одновременно и достаточно поздняя, чтобы на базе этой области сложились свои школы: Кембриджская, Варшавская и т.д. Исследователи каждой школы имеют свой собственный взгляд на изучение, тем самым производя свое интеллектуальное пространство, которое можно изучать. Думаю уже ясно, к чему я виду. С появлением работ по интеллектуальной истории, изучающие интеллектуальных историков можно утверждать гипертекстуальность и разрушение метанарратива (по Лиотару) в этой сфере, все это может увести в "дурную бесконечность", где интеллектуальность будет производиться и в последствии изучаться лишь на базе других исследовательских работ данной темы, что приведет к нещите идей в области интеллектуальной истории. Это направлению стоит избегать подобного казуса, чтобы она смогла функционировать как самостоятельная сфера в рамках исторической модели

Продолжу советовать интересные и наполненные информацией курсы лекций (К сожалению снова на английском, но что уж поделать, на эту тему на русском не просто ничего толкового, а вообще ничего нет)

Интеллектуальная история 17-18 века - https://www.youtube.com/playlist?list=PLOxODW9vlVLQ2EpBORnlqxKVfoV01dBZJ
С заголовка можно подумать, что это обычные лекции по истории идей и личностей, коих и на русском много и еще немножко. Но это настолько же верно, насколько и нет, ведь в лекциях применяется методология области интеллектуальной истории, которая, на мой взгляд, максимально полно, на сколько это возможно, рассказывает о действительных идея, выступая неким переводчиком, без очернения мысли прошлого действительностью

Официально заявляю, что админ канал ленивый пиздобол. Хотел про Руссо написать ещё 15 декабря, но всё откладывал, пиздец. Как время освободится (к концу года точно) сделаю серию постов, как было со скандинавской мифологией. Хочется чего-то не тривиального в русском интеллектуальном пространстве, идея есть интеллектуальную историю разобрать и её вклад, но предложения всегда готов выслушать в комментариях.

Господи, помилуй философию.
Я далёк от ИФ РАН, но даже до меня дошла куча информации о нашумевшем событии (увольнением Черняева) и последующей грязи, вылившаяся на институт.
Начинает от обвинении в некомпетентности, заканчивая тем, что все в институте проплачены госдепом США и вообще прозападная помойка...
Насколько же это отвратительно, когда серьезную философскую традицию пытаются уничтожить, чтобы построить на пепле фундамента «столп великой русской философии», в связи с политической ситуацией суть ясна и основные аргументы вытекают именно из политической сферы. Идеологическое насаждение антизападных идей, под эгидой А. Г. Дугина, набирает обороты. И я согласен с автором канала Лаконских щенков, что эта ситуация яйца выеденного не стоит, но подобные волнения в последствии могут вылиться в дальнейшие неприятные инциденты, особенно когда на ситуацию налетят падальщики в лице пропагандистов.
Может это как-то романтично, но я бы хотел, чтобы в такие трудные времена философия была фактором консолидации интеллектуалов, а не ещё одним полем для политических войн.

Пользуюсь возможностью сказать, что интервью Славы КПСС и Феди Букера одно из самых смешных, что я когда либо видел. Это такой сюр, когда взрослые дети рассказываю о своих метаироничных переключениях бунтующих детей.
Нассали в раковины студии ТНТ в центре Москвы? Расскажем это всем и посмеемся)

«Об общественном договоре» Жан-Жака Руссо в наши дни считается одним из основополагающих текстов современной демократической мысли, ведь именно им вдохновлялась эпоха демократических революций, апогеем которых стала Великая Французская революция. Всем нам известно, что французские революционеры вдохновлялись идеями Руссо. Без него не обойдется ни один учебник по истории либерально-демократических идей. Однако, если изучить Руссо в контексте идей его времени, то складывается иная картина.

Из всех книг Руссо «Общественный договор» пользовался наименьшим успехом. Одной из причин стала его незавершенность, она была частью более обширного замысла, носившего название «Политические институты», в котором Руссо надеялся объяснить, как могут выжить небольшие государства в мире, где господствуют крупные коммерческие монархии. Руссо вовсе не стремился к повсеместному учреждению демократического правления. Собственно, он критиковал демократию как «власть для богов, а не для людей». Руссо был убежден, что аристократическая власть предпочтительнее демократии, если только у людей имеется коллективное право принимать либо отвергать законы, предложенные правительством. Достаточно лишь прочесть несколько трудов о различиях между суверенитетом и властью, изданных в Женеве до публикации «Общественного договора», чтобы понять, что Руссо почерпнул ряд своих идей из подобных источников. Еще более важно следующее обстоятельство. Руссо любил маленькие европейские государства и считал, что они находятся в кризисе из-за чрезмерной военной мощи крупных коммерческих монархий, приобретавших все больше имперских черт.

В этом контексте становится очевидной главная проблема, стоявшая перед философом: когда он формулировал различие между суверенитетом и властью, он имел в виду именно такие маленькие республики, как Женева. Руссо считал, что торговля в «неправильных» условиях ведет к роскоши, а роскошь разрушает мораль и религию. Он был убежден, что в крупных государствах люди теряют чувство сопричастности к человечеству и какое-либо общее чувство идентичности или коллективной цели. Задачей Руссо было сделать то, что до него пытались сделать такие авторы, как Франсуа Фенелон: добиться совместимости морали с коммерческим обществом и обратить вспять тенденцию современной политики становиться все более коррумпированной, а современных людей – все более эгоистичными и зацикленными на себе. Достижение такой цели, по убеждению Руссо, было бы возможно, только если бы удалось спасти малые государства Европы.

Современная жизнь, по Руссо, насквозь порочна и лжива, и такие государства, как Франция, никогда не смогут быть реформированы. Они непоправимо испорчены, а это означает, что Руссо никогда бы не признал Французскую революцию. Говоря более конкретно, он бы никогда не согласился с тем, что такое великое, но коррумпированное государство, как Франция, можно превратить в обширную демократию. Если мы хотим понять политические взгляды Руссо, нам необходимо ознакомиться с его работами, примыкающими к «Общественному договору», в первую очередь с его письмами, в которых он удовлетворял нескончаемые просьбы о советах, а также отвечал своим многочисленным критикам. Прочитав только «Общественный договор» и не изучив ни других сочинений философа, ни иных текстов, которые его занимали, мы сконструировали такого Руссо, которого никогда не существовало. Хуже того, мы не поняли бы ни одного из его доводов.