Совершенно надуманное противоречие. Недавно попалась на глаза цитата Толкиена: «"Смирение" и равенство — это духовные принципы, которые при попытке механизировать и формализовать их безнадежно искажаются, и в результате мы имеем не всеобщее умаление и смирение, а всеобщее возвеличивание и гордыню».

Судя по всему, у отца Владимира Духовича та же самая аргументация. Вакцинация из «любви к своему ближнему» (=«я вакцинируюсь, потому что не хочу никого заразить») -- это аргументация от духовного принципа. Последний априори не имеет понуждающей индивида силы, поскольку не бывает вынужденной духовности. А вот вакцинация из необходимости получить QR-код не имеет ничего общего с духовным, поскольку она целит не в ближнего, а в самого индивида, то есть опирается на эгоизм.

Иными словами, вакцинация -- вещь благая, покуда она не становится обязанностью, понятой механическим образом.

Оказывается, не у одного меня возникла интуиция, что последний «Человек-Паук» — фильм с христианским сюжетом.

https://www.pravmir.ru/chelovek-pauk-i-prochie-chudesa-ieromonah-dimitrij-pershin-o-novom-filme-o-supergeroe/

Мое мнение можно прочесть здесь.

Некоторые итоги года (не те, что вы могли подумать)

Конец года был ознаменован скандалом вокруг Института философии РАН. Вы наверняка о нем слышали, я тоже немного об этом писал. Этот скандал шел в несколько этапов: сначала обсуждали смену руководства, потом — грант, выданный на написание работ о природе зла (причем больше всего дискутантов волновал объем финансирования этих работ). В конце концов, дошли до самого фундаментального вопроса: а зачем нам вообще нужна такая философия, т.е. философия, занимающаяся совершенно надуманными, высосанными из пальца проблемами? Вишенкой на торте послужил пост просветителя и борца с мракобесием Александра Панчина, который поспешил заявить, что теология — которая, по мнению Панчина, является псевдонаукой — наконец-таки съела философию. Надо сказать, что количество согласных в комментариях в разы перевешивало несогласных.

Вообще говоря, это не первый случай, когда философы вынуждены как-то оправдывать свое существование. Сколько я ни видел разговоров с философами в непрофильных СМИ, перечень вопросов там всегда примерно один и тот же: «А зачем вообще нужна философия? Чем вы занимаетесь, за что деньги получаете? Отвечаете на вечные вопросы? Смысл жизни ищете? Ну так расскажи мне, философ, в чем смысл жизни?» (На полях замечу, что это примерно то же самое, что встать перед комиком и потребовать: «А ну-ка, рассмеши»).

Я, конечно, не собираюсь отвечать на вопрос о том, зачем нужна философия. На мой взгляд, вопрос этот унизителен и невежественен. И я всегда ловлю дикий кукож, когда философы все же начинают искать тот ответ, который, как они полагают, от них ожидается: говорят о том, что философия позволяет овладеть мета-навыками, которые пригодятся где угодно: в бизнесе, культуре, политике; что философия расширяет кругозор, помогает сформировать мировоззрение, прививает гибкость ума и т.п. Такие ответы унизительны вдвойне, поскольку они изворотливы и лукавы. Это — ответы-приспособленцы. Куда лучше и честней процитировать пушкинского Моцарта: «Нас мало избранных, счастливцев праздных, пренебрегающих презренной пользой, единого прекрасного жрецов». Правда, на такой ответ нужна хотя бы толика смелости. Но и философия, как говорил Роман Светлов, должна быть дерзкой.

Но я заговорился, написать-то хотел совсем о другом.

Так вышло, что в прошлом году я достаточно плотно общался с некоторыми корифеями отечественной мысли. Титул, конечно, очень субъективный, но тем не менее. Эти люди написали бесчисленное количество статей, с десяток книг, выдержавших несколько изданий; на их работы ссылаются, их концепции (вроде как) применяют в исследованиях, их имена знает каждый мало-мальски компетентный в своей области специалист.

Так вот. Я всегда думал, что если я когда-нибудь достигну тех же высот, завоюю себе имя, то я смогу вообще не волноваться о собственной старости. Аудитории во время моих лекций будут забиты до отвала, я сам буду окружен учениками, и ученики эти будут ловить каждое мое слово: что-то мастер думает о роли Петра I в становлении русской культуры?; о перспективах диалога США-Россия?; о причинах упадка (или взлета) современного искусства?

Я страшно ошибался. Аудитории П., Е. и И. пусты — их доклады приходят послушать разве что старые приятели да редкие студенты, которым нужно получить зачет. Конечно, все говорят, что это корифеи, что нам страшно повезло быть их коллегами. Но никто никогда не говорит с ними — и о них, их работе — по существу. Никто не интересуется их концепциями, их видением. Никто не вспоминает — и не смог бы вспомнить, — в чем именно заключается их заслуги, что конкретно они привнесли в историю своей дициплины. «— Да, за ним великие заслуги… — Но какие именно? — Великие…»

Короче говоря, это страшно одинокие люди. Они всю жизнь отдали своим исследованиям — и остались ни с чем. И если кто-то, наконец, и подойдет к ним с вопросом, то это будет не «расскажите, что думаете о…», а что-то вроде «посоветуйте, что почитать по такому-то предмету? мне нужно для одного исследования». И тут они вынуждены либо вновь пойти на унижение: «Как же, ну вот я писал такую-то статью, и такую, и такую», либо советовать труды коллег.

Им страшно не хватает собеседников. За каждого человека, кто проявил к ним хоть какой-то живой интерес, они цепляются, как за спасательный круг. И говорят, говорят, говорят. Они не могут наговориться, и потому — не умеют выслушать, а что же думает их собеседник по этому поводу. Зачастую их речи совершенно невозможно воспринимать. Им слишком многое нужно сказать. И они боятся, что самое-то важное сказать не успеют.

Либо же эти люди — корифеи — не говорят вовсе. Потому что знают, что диалог — настоящий, живой, динамичный, где позиции претерпевают неожиданный сдвиг, трансформацию — невозможен. Вам неинтересно, что скажут они, но и им неинтересно, что скажете вы.

И вот последнее обстоятельство — это, пожалуй, то, в чем состоит моя главная претензия к современному состоянию философии. Нет диалога, дискуссии. Это легко увидеть по тому, как у нас проходит большинство конференций. После традиционного «Есть ли вопросы к докладчику?» в 70 процентах случаев встает человек, который хочет вовсе не вопрос задать, а озвучить свою реплику, свое мнение по поводу освещенной проблемы. «А вопроса, знаете, как такового нет, ну разве что скажите, что думаете по поводу моего видения, ну вот по поводу того, что я сказал».

Говорят, что философы сидят в башне из слоновой кости. Они оторваны от народа, не видят его сермяжных нужд, и потому пишут странные статьи о том, является ли существование ада злом. Это так, но я бы сделал маленькое уточнение. У каждого из философов своя башня, откуда бывает очень трудно, почти невозможно разглядеть верхушку другой.

Очень хорошо. Воротит от людей, которые заводят себе какую-нибудь чихуашку и смело называют себя её «мамкой» или «папкой». Это плевок в сторону всех людей, которые действительно являются родителями.

https://www.theguardian.com/world/2022/jan/05/pope-couples-choose-pets-children-selfish

Кажется, в «Самопознании» Бердяев писал, что верит в бессмертие, поскольку не может принять факт всеобщей смертности; а принять он этот факт не может потому, что давеча умерла его любимая кошка, без которой он не мыслит свою жизнь. Ну смешно же, и, кстати, многое объясняет по части его гностического дуализма.

Одна из самых мерзостных вещей на свете — это когда нежелание читать русскую классику оправдывают тем, что мол «в школе учителя отвратили».

Любопытный факт: иногда достаточно перевести великого русского писателя на американский язык, чтобы наш клогер зачесал репу на предмет а не почитать ли и ему такое тоже — а вот скажем американцы, сколько на русский Пола Боулза не переводи, все равно ведь не станут его читать.

Новым подписчикам: здравствуйте, вот у меня тут есть эссе о Пушкине и ничтойности (не ничтожестве!) русской литературы. Оно небольшое, но содержательное.

В нем я подступаюсь к давно терзающей меня интуиции: в основе русской культуры лежит созерцание ничто. Это очевидно в случае с философией, поскольку она началась с отрицания самой себя (Чаадаев). Менее очевидно в случае с литературой, ну вот эту неочевидность я и пытаюсь разглядеть.

Если чуть поднажмете, то у эссе будет 1000 просмотров, это мне, конечно, ничего не даст, кроме того, что пощекочет мое тщеславие, что, впрочем, весьма и весьма неплохо. Ну и будет мотивация продолжать: вообще-то я планировал написать серию эссе, отправной точкой которых послужил бы Александр Сергеевич.

https://syg.ma/@robbietherotten/uzh-nie-parodiia-li-on

Тысяча подписчиков! Замечательный подарок к скорому дню рождения.

Немного лирики. Вести канал в телеграме я начал лет пять назад. Тогда он назывался «Голодные философы». У него было две задачи: приучить меня писать на регулярной основе и помочь мне же в усвоении и систематизации свежих знаний по философии. Благодаря рекламе канал разросся до трех тысяч подписчиков, но рост этот был искусственным: скороспелые подписчики быстро теряли интерес и начинали отписываться, просмотры падали. Я расстроился, переметнулся ВК, но сейчас устал и от него.

Нынешними «Лаконскими щенками» я горжусь особенно. Сюда я не закупал никакой рекламы, все подписчики пришли сами. Кроме того, в канале я не ставлю для себя никаких ограничений — пишу о том, что ляжет на душу. Иногда публикую какие-то внезапные озарения, которые я написал, трясясь в вагоне метро (как правило, такие вещи получаются лучше всего). Иногда структурирую здесь идеи, пришедшие ко мне во время семинаров и лекций. Иногда эти идеи и озарения даже перерастают в статьи.

В общем, телеграм — прекрасная творческая лаборатория, советую всем пишущим и мыслящим. Было бы очень здорово, если бы сюда приходили не только публицисты, но и реальные ученые-гуманитарии.

Конечно, я не забыл и о доброй традиции. Вот список каналов, которые я читаю сам. Он получился разношёрстным:

@zentropaorientexpress — об этом канале я впервые узнал где-то в глубинах финского леса, благодаря стикеру, налепленному на дверь старой хижины.

@eto_b — на мой взгляд, лучший авторский канал о религии. Наше общение с автором началось весьма забавно: он обвинил меня в розовом христианстве.

@cryptaplatonica — один из первых каналов, на который я подписался в телеге. Прекрасный русский язык, живая философия.

@ymozrenie — любимое издательство классической философии.

@sacrumprofanum — всесторонний взгляд на христианское наследие.

@consensuspatrum — замечательный источник святоотеческой мудрости.

@philosophytoday — лакмусовая бумажка философского сегодня.

@theoaesthetics — 2021 год для меня прошёл под знамёнами теоэстетики. Надеюсь, что и в 2022 году не останусь в стороне.

@pidorenko — что в имени тебе моем.

@dplatonova — все, что нужно знать о правой повестке Франции.

@malekdudakov — все, что нужно знать о правой повестке Америки.

@scenarimus — канал молодого философа Максимилиана Неополитанского. Делезианство и всякое такое.

@bazed_review_of_book — единственный канал о русском литературном процессе, который стоит читать.

@bookngrill — ну, может не единственный. Другая сторона литературного процесса от Сергея Лебеденко.

@mestrru — канал Андрея Тесли. Тесля — один из немногих исследователей русской мысли, который умеет писать современно.

@LogicaSocialis — канал великого русского социолога Александра Филиппова. В первую волну пандемии его книга «Sociologia» перевернула мое представление о том, как стоит заниматься гуманитарными науками.

@LenPhil — канал молодого русского философа с невероятными перспективами.

@bible_and_gun — осмысление южной готики с позиций философской антропологии.

@blue_canvas — как далеко может завести чтение Бахтина.

@gettheodicy — канал философа Игоря Зайцева. Систематическое рассмотрение проблемы теодицеи.

@velnotes — автор продолжает традиции Константина Крылова и Дмитрия Галковского. Если вам это близко — добро пожаловать.

Адам Сэндлер, постмодернизм и логика монтажа

Я очень люблю Адама Сэндлера. На мой взгляд, у него нет ни одного провального фильма, все по своему хороши — от недавнего инди-хита «Неограненные алмазы» до дикого «Не шутите с Зоханом». Но особняком стоит «Клик: с пультом по жизни». В детстве я мог пересматривать этот фильм десятки раз к ряду, и каждый раз рыдать на финале от непонятной мне самому ноющей боли.

Ключевое понятие для фильма «Клик» — это монтаж. Вот например моя жена очень любит перематывать скучные моменты в сериалах — ну потому что и так все понятно, диалоги-филлеры, чего резину тянуть, дайте скорее финал. То есть с помощью перемотки традиционная нарративная схема «завязка-развязка-кульминация» очищается до своего голого костяка, оставляя в фокусе внимание зрителя концентрат сюжета и выкидывая за борт всю бесполезную болтовню и необязательные кадры. Условно говоря, ружьё здесь стреляет сразу после того, как оно было повешено на стену. Тут можно, конечно, позанудствовать и сказать, что дьявол в деталях, что если так смотреть, например, итальянский неореализм, «Сладкую жизнь» или «Затмение», то весь фильм сожмётся до пары минут, но давайте будем честны: в условиях гиперпроизводства медиаконтента, когда каждый новый сериал и блокбастер похож на предыдущий, кино действительно хочется смотреть в формате тиктока: дайте мне самую суть, остальное я и так уже тысячу раз видел: все эти диалоги про любовь, честь, все это типа нагнетение атмосферы и т.п. Например, последний сезон «Ведьмака» я и сам смотрю на перемотке, поскольку мне интересен только сюжет, связанный с самим Геральтом, а история мира и прочие персонажи вызывают зевоту.

Вот этот режим просмотра через перемотку, на мой взгляд — идеальный пример логики монтажа. У монтажёра очень мало времени — всего-то полтора часа; разумеется, на полу его мастерской остаётся куча неиспользованного материала, который не играет определяющей роли для донесения основной идеи произведения: все случайное, неловкое, слишком невыразительное идёт под нож. И мне кажется, что эта логика может масштабироваться сколь угодно долго: так работает не только кино, но и вообще любое произведение искусства, поскольку в центре его методологии всегда стоит вопрос о том, что следует преподнести свету. Единственное известное мне произведение, которое попыталось пойти против этой логики — «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена». Автор ставил перед собой задачу сделать полное описание жизни главного героя, то есть буквально не прибегать к приёму монтажа; в результате книга разрослась до 9 томов, в последнем из которых герой достигает 5-летнего возраста. Иными слова, здесь романная форма попыталась — в иронической форме, конечно — поистине объять необъятное, саму жизнь в ее фактичности, по отношению к которой литература всегда вторична. Впрочем, этот тезис оспаривается в ситуации постмодерна, здесь именно литература определяет жизнь, мы все — персонажи аниме, вселенной Марвел или фильмов Джармуша, что, как кажется, может послужить хорошим объяснением к нашим вечным «выгораниям» и прочей бесовщине. Мы ставим смысл жизни, то есть попытку ее концептуализации, магического сжатия до пары слов, прежде самой жизни, об опасности чего предупреждал ещё Достоевский в «Сне смешного человека».

Так вот, возвращаясь к «Клику» — ведь именно этот фильм описывает самую радикальную попытку применения логики монтажа, когда монтажные ножницы добираются до самой жизни. Главный герой, вечно усталый, задерганный мужик, в какой-то момент решает «оставить на полу монтажной» вообще все, что так или иначе подвержено пороку повторения: рабочие летучки, унылый супружеский секс, семейные обеды, однообразные дни рождения. Но что остаётся? Собственно, ответ заключается в вопросе — мгновения, которые хочется остановить: карьерные триумфы, свадьба дочери... да в общем-то и все. Яркие пятна, которые, будучи очищены от всего «случайного» — то есть, собственно, своего «контекста» повседневности — оказываются какой-то пестрой, вульгарной мешаниной.

Ситуация не нова, конечно, она зарождается ещё в сердцевине эпохи модерна, в культуре романтизма, которая в этом смысле оказывается зеркалом постмодернизма. Например, ровно об этой же логике монтажа пишет Пушкин в своей «Сцене из Фауста» (на ней и завершим):

«В своем альбоме запиши:
Fastidium est quies — скука
Отдохновение души.
Я психолог… о вот наука!..
Скажи, когда ты не скучал?
Подумай, поищи. Тогда ли,
Как над Вергилием дремал,
А розги ум твой возбуждали?
Тогда ль, как розами венчал
Ты благосклонных дев веселья
И в буйстве шумном посвящал
Им пыл вечернего похмелья?
Тогда ль, как погрузился ты
В великодушные мечты,
В пучину темную науки?
Но — помнится — тогда со скуки,
Как арлекина, из огня
Ты вызвал наконец меня».

Интересная штука.

Мне нравится думать, что, хотя Бахтин и высказывал своё интеллигентское «фи» марксизму, все же в указанных книгах он примирялся с исторической действительности, погружался в карнавал и ловил истину в чаду теории диктатуры пролетариата. Ведь Достоевский так и делал в «Бесах», свидетельством чему служат его слова из «Дневника писателя»: «Нечаевым я бы не стал, но нечаевцем, пожалуй, мог бы».

http://amp.gs/jmfUr

Один преподаватель эстетики в РХГА в ходе частной беседы сформулировал тезис о том, что его предмет в свой сущности антирелигиозен. Мне кажется, что эстетические пресечения тоталитарных режимов — если не практическое доказательство этого тезиса, то по крайней мере его отблеск.

​​Творческий гений Арно Брекера на службе советского блока... Это не возбужденные грезы юного национал-большевика и не фантастика в духе «альтернативной истории», а суровая быль времен существования ГДР. И трудно было бы поверить, но немецкий фотограф Томас Штайнерт (Thomas Steinert) и пара его коллег засвидетельствовали в 1985 году «службу» скульптур Брекера на спортивной площадке при расположении части ГСВГ в немецком городе Эберсвальде. Своими бронзовыми мышцам знаменитые шедевры мэтра Третьего рейха должны были вдохновлять советских солдат на физкультурные подвиги. Рекуперация культурного наследия как она есть. Интересно, кто-то заметил тогда в скульптурах что-то антисоветское? Широкий простор открывается для спекуляций на тему общности эстетики «тоталитарных режимов». Идеальная иллюстрация к эссе Бориса Гройса «Вечное возвращение атлетического тела», например.

Неизвестно, когда статуи появились у казарм в Эберсвальде, но свидетели утверждают, что они были на месте уже в начале 1950-х. А в самом конце 1940-х, кстати, в гарнизоне вместе с отцом жил маленький Володя Высоцкий. И кто знает, быть может в «Солдатах группы "Центр"» мы слышим далекое эхо детского впечатления поэта от суровой скульптуры Арно Брекера.

Чаадаев еще до Тютчева пишет, что "умом Россию не понять"; еще до Трубецкого упоминает об "умозрении в красках"; еще до Достоевского критикует разнообразные "направления" в национальной литературе; в общем, в этих его словах из письма к А. И. Тургеневу от 1838 года содержится значительная часть русской историософии:

"А [Карамзин] как писатель, что за стройный, звучный период, какое верное эстетическое чувство! Живописность его пера необычайна: в истории же России это главное дело; мысль разрушила бы нашу историю, кистью одною можно ее создать. Нынче говорят, что нам до слога? пиши как хочешь, только пиши дело. Дело, дело! да где его взять, и кому его слушать? Я знаю, что не так развивался ум у других народов, там мысль подавала руку воображению и оба шли вместе, там долго думали на готовом языке, но другие нам не пример, у нас свой путь".

Есть два философских авторитета, на которые я если не опираюсь, то безусловно оглядываюсь при всякой потуге к мышлению. Это Петр Чаадаев и Лев Шестов. Шестовым я болею давно, а вот Чаадаева переоткрыл для себя совсем недавно, в ходе работы над диссертацией. Они оба — маргиналы; одинокие мыслители, выброшенные (или воззванные) враждебной властью из ничтожества — т.е., из всеобщего.

Подростком Иегуда Лейб Шварцман (настоящее имя Шестова) был похищен бандитами с целью получения выкупа от его отца-фабриканта. Отец, будучи человеком суровым, в выкупе отказал: не в его принципах было идти на соглашение с уголовниками. Спустя несколько дней Шестова обнаружили на улицах Киева — голодного, изможденного, обернутого в рваное тряпье.

По видимому, эта история и стала отправной точкой для формирования его философии. Ее основная задача, как пишет сам философ, «раз и навсегда избавиться от всякого рода начал и концов, с таким непонятным упорством навязываемых нам всевозможными основателями великих и не великих философских систем». Правда, Шестов писал, что он был озарен этой задачей не в результате осмысления своего травматического опыта, а в ходе чтения известного фрагмента из «Гамлета»: «распалась связь времен».

И действительно, как возможно мышление вне связи времен?

История Чаадаева хорошо известна. После публикации скандального философического письма в «Телескопе» Чаадаев был высочайшим указом объявлен сумасшедшим. Он становится «басманным философом», принимая имя той улицы, где пребывает в домашнем заточении. «Печальная и своеобразная фигура Чаадаев, — вспоминал Герцен, — резко отделялась грустным упреком на темном фоне московской high life… Как бы ни была густа толпа, глаз находил его тотчас — лета не исказили его стройного стана, его бледное, нежное лицо было совершенно неподвижно… воплощенным veto, живой протестацией смотрел он на вихрь лиц, бессмысленно вертевшихся около него».

И после публикации своего письма Чаадаев продолжает задаваться тем же вопросом, что волновал и Шестова: как возможна отечественная история, если Провидение миновало нас?

Одиночество Шестова и Чаадаева даровало им невероятную, дурманящую свободу. Мандельштам писал, что Чаадаев был первый по-настоящему свободный русский человек. Он сравнивал его с Данте: побывал там (Данте — на небесах, Чаадаев — в Европе), — и вернулся. И действительно, найти путь из России в Европу не составляет никакого труда; но проложить дорогу обратно — «из бытия в небытие» — практически невозможно. Чаадаев — смог. Он стал первым «русским европейцем», типажом, который так пестовал Достоевский. Он первый смог понять Европу лучше, чем она понимала себя, и через это понимание осознать и Россию.

Смог и Шестов. Пройдя искушение ницшеанской критикой, Шестов сквозь идею «смерти Бога» прозревает более высокую идею об абсолютном всемогуществе Господа. Всемогуществе, которое попирает самую смерть, которое сохраняет свое существование даже в условии распада времен.

Мне неизвестно, каких политических взглядов придерживался Шестов. Я знаю, что Чаадаев был подлинным консерватором — таким, который даст фору иному славянофилу. Он всегда сохранял свою аристократическую позу: верил в среду «избранных и призванных», которая единственно и способна быть проводником высоких идей в массы. Таковой идеей он, конечно, считал христианство. Чаадаев грезил средневековой Европой, могуществом Папы; свобода человека вне его подчинения божественной воле для Чаадаева — пустой звук. Человек обретает себя только в том случае, когда он от себя отказывается.

(На полях: мне кажется, что эта — достаточно, в общем, простая — позиция подспудно скрывается в том, что история русской философии зовет «конкретным идеализмом». Подчинение себя божественной воле и есть тот гносеологический рычаг, что переводит абстрактное в конкретное).

Друзья Шестова пишут, что он хотел стать писателем, но осознавал нехватку художественного таланта. Отсюда и происходит его философская ярость, «жало в плоти»: Шестов жаждал обнаружить такой философский язык, который сметет все разговоры о «необходимости» и «немыслимости».

Чаадаев в письме к Пушкину признавался, что считает себя призванным дать миру новую мысль, «сделать из нее наследие». В конечном итоге от него остались только «Философические письма», незаконченная «Апология сумасшедшего», отрывки мыслей, пара публицистических статей и письма друзьям. И — скандал, сформировавший русское общественное мнение каким мы его знаем, с бесконечным делением на «западников» и «славянофилов», «консерваторов» и «либералов», «правых» и «левых».

Глас Шестова и глас Чаадаева — это глас вопиющего в пустыне. Вызов, обращенный к самому Господу Богу — или к тому, что понималось под Господом данной эпохой. Для Чаадаева этим «господом» было засилье индивидуализма и связанное с ним узконациональное фанфаронство, для Шестова — «Бог философов», ничто, облечённое в одежды необходимости. Вполне возможно, что и то, и другое на деле есть одно — идол, возведенный самой историей; время, тщательно оберегающее свою внутреннюю связь.

Пьер Дрие ла Рошель в романе «Жиль» сравнивает чтение книг с походом к проституткам:

«[Жиль] вернётся в бордель. Механизм этих дел там прекрасно отлажен, что полностью исключает всякие недоразумения или обиды. Там царит тишина и порядок. Почти как в библиотеке мсье Фалькенберга».

Иным книжникам такое сравнение покажется святотатством. Как же так, поставить в один ряд высокое стремление человеческого духа с низким влечением плоти?

Жиль никак не может завязать здоровые отношения с женщиной. Его отвращают даже не столько «настоящие» женщины, сколько он сам рядом с ними — нервный, порывистый, склонный к ревности, насилию, обману. Сартровское «Ад — это другие» — очень французская формула: Жиль не знает, что чувствуют и думают его любовницы, и это незнание пробуждает в нем худшие инстинкты. Тогда как в борделе отношения между клиентом и служительницей максимально прозрачны: клиент получает ровно то, что он желает; служительница не смеет требовать ничего превыше денег. Недаром ведь проституцию называют самой древней профессией: в этом институте испокон веков все определено и срегламентированно.

В той же схеме можно рассмотреть и эскапистское отношение к чтению. Говорят: «О! Я устал от людей. Единственные, кто меня понимает, единственные мои друзья — это писатели и философы, их гениальные произведения. Уйду от мира, запрусь в своей библиотеке. Так мне будет обеспечено существование sub specie aeternitatis». Но действительно ли эскапист стремится понять чтимых им писателей и философов? Стремится ли сделать шаг от себя — в их сторону? Не хочет ли он скорее, чтобы они молчали, вторя ему самому, подтверждая его страхи и страсти? Не стремится ли эскапист прежде всего к собственному удовлетворению? И если это так, если мотивация его носит именно такой характер, то имеет ли в таком случае значение, читает ли он популярную психологию или философию, Курпатова или Канта?

Эскапист не производит нового знания даже относительно самого себя — нет, он только самоудовлетворяется, ищет подтверждение своего эскапизма. Читаемый им автор хранит молчание. Преобразование и производство — в некотором смысле всегда травма; такая же травма, как и осознанное пребывание в миру. Боязнь этого пребывания может выливаться в разные формы — запойное чтение книг, поход в бордель, религиозный фанатизм. Все эти формы — именно практика замыкания, сохранения своего «Я».

Поэтому я полагаю, что «самосовершенствование» и стремление к абстрактной «духовности» — это порок, это горделивая мастурбация; и в этом смысле чтение действительно не отличается от похода в бордель. Если по прочтению книги вы находите лишь подтверждение своим мыслям — «да, я думал точно так же, просто не мог выразить это столь изящно», — значит, честней и эффективней было бы сходить к проституткам.

Фрагмент из интервью Агамбена. В тему дискуссии коллег о всеобщем спасении (первая реплика, вторая реплика).

Интересно, а что побуждает Агамбена примкнуть к этой позиции? Едва ли банальный новоевропейский гуманизм.

Полное интервью здесь.