Можно подписать петицию в поддержку Института философии РАН.
Change.org
Подпишите петицию
Поддержка решения Учёного совета Института философии РАН
Наверное, самые ёмкая формула художественного метода Достоевского, что мне встречалась. Полное интервью
можно прочесть здесь.
можно прочесть здесь.
❤1
Как работает ностальгия в «Человеке-пауке: нет пути домой» (осторожно, спойлеры)
Ностальгию принято ругать. Например, в известном фильме Тарковского ностальгия — это чувство, пожирающее героев изнутри: они слишком любят Европу (и Россию — как несостоявшуюся наследницу Европы), но и они не могут не признаться себе в очевидном: от страны святых чудес сегодня остались одни могилы. Получается, что герои любят не столько Европу, сколько свою память о ней; и их финальные подвиги — реализация, воплощение этой памяти. Те же, кто не находят в себе сил пойти на подвиг или совершить это признание, гибнут — не физически, но духовно: ностальгия отрывает от действительности, уносит человека в неведомую даль, где его окружают одни фантомы, бестелесные призраки прошлого.
Но есть и другая сторона ностальгии, которую можно описать с помощью понятия дистанции (она-то как раз и реализуется в упомянутых подвигах). Миновав определенный временной промежуток, события прошлого преображаются; испытанная боль обретает смысл, враги перестают быть врагами и становятся просто заблудшими, потерянными людьми. Ностальгия примиряет. Не только с прошлым, но и с настоящим, которое, дабы обрести свою целостность, необходимо включает в себя прошлое.
«Человек-паук: нет пути домой» хорошо работает с этой стороной ностальгии. Злодеи прошлых фильмов здесь вдруг становятся милыми ребятами из нашего детства. Комплекс пережитых и вновь воскреснувших эмоций — ностальгия — позволяет нам простить этих персонажей; ведь в конце концов они подарили и нам, и героям гораздо больше, чем отняли: память. Даже если когда-то этот дар и воспринимался как потеря.
Но прощение — очень трудная вещь, и для него всегда нужна дистанция. Правда, эта дистанция не обязательно должна реализовываться через время. Скорее, дистанция предполагает не столько пространственное расстояние, сколько трансцендентное, то есть выход за пределы самости. Когда Питер Паркер грезит местью, потому что в смерти Мэй, по его суждению, не было никакого смысла, альтернативные Паркеры, пережившие точно такую же трагедию, придают его боли необходимую дистанцию, напоминая про полученную им формулу «великая сила — великая ответственность». «Возможно, в её смерти все же был смысл», — говорит Паркер Магуэйра, потому как, будучи дистанцированным от смерти дяди Бена, он знает, что эти слова не раз выручали его, направляя на верный путь. Но понять это он смог только спустя время, сумев оглянуться на себя как на другого; там же, в момент убийства дяди Бена, он точно так же был одержим местью.
Ностальгия и дистанция сглаживает углы, позволяет взглянуть на вещи — нет, не так, как они есть на самом деле, — но так, какими они должны стать. Злодей должен быть прощен, даже если он этого — в своем «данном» состоянии — и не заслужил. У смерти и страдания должен быть смысл, даже если сейчас мы и не можем его обанаружить.
И эта сторона ностальгии позволяет нам принять ее не как болезнь, но как целительное чувство. Да, то, что миновало, уже не будет; но это минувшее не следует отпускать насовсем, напротив, из минувшего оно должно преобразоваться в грядущее. Должно воскреснуть, стать нашим горизонтом. «Нет пути домой», но это не значит, что мы навсегда остались бездомными. Новалис обозначал философию — неуловимую возможность осмысления — как ностальгию, тягу повсюду быть дома.
Мне кажется, именно так следует трактовать слова из финала «Сна смешного человека» — произведения, целиком и полностью посвящённого ностальгическому понятию «Золотого века»: «Сон? что такое сон? А наша-то жизнь не сон? Больше скажу: пусть, пусть это никогда не сбудется и не бывать раю (ведь уже это-то я понимаю!), — ну, а я все-таки буду проповедовать».
Ностальгию принято ругать. Например, в известном фильме Тарковского ностальгия — это чувство, пожирающее героев изнутри: они слишком любят Европу (и Россию — как несостоявшуюся наследницу Европы), но и они не могут не признаться себе в очевидном: от страны святых чудес сегодня остались одни могилы. Получается, что герои любят не столько Европу, сколько свою память о ней; и их финальные подвиги — реализация, воплощение этой памяти. Те же, кто не находят в себе сил пойти на подвиг или совершить это признание, гибнут — не физически, но духовно: ностальгия отрывает от действительности, уносит человека в неведомую даль, где его окружают одни фантомы, бестелесные призраки прошлого.
Но есть и другая сторона ностальгии, которую можно описать с помощью понятия дистанции (она-то как раз и реализуется в упомянутых подвигах). Миновав определенный временной промежуток, события прошлого преображаются; испытанная боль обретает смысл, враги перестают быть врагами и становятся просто заблудшими, потерянными людьми. Ностальгия примиряет. Не только с прошлым, но и с настоящим, которое, дабы обрести свою целостность, необходимо включает в себя прошлое.
«Человек-паук: нет пути домой» хорошо работает с этой стороной ностальгии. Злодеи прошлых фильмов здесь вдруг становятся милыми ребятами из нашего детства. Комплекс пережитых и вновь воскреснувших эмоций — ностальгия — позволяет нам простить этих персонажей; ведь в конце концов они подарили и нам, и героям гораздо больше, чем отняли: память. Даже если когда-то этот дар и воспринимался как потеря.
Но прощение — очень трудная вещь, и для него всегда нужна дистанция. Правда, эта дистанция не обязательно должна реализовываться через время. Скорее, дистанция предполагает не столько пространственное расстояние, сколько трансцендентное, то есть выход за пределы самости. Когда Питер Паркер грезит местью, потому что в смерти Мэй, по его суждению, не было никакого смысла, альтернативные Паркеры, пережившие точно такую же трагедию, придают его боли необходимую дистанцию, напоминая про полученную им формулу «великая сила — великая ответственность». «Возможно, в её смерти все же был смысл», — говорит Паркер Магуэйра, потому как, будучи дистанцированным от смерти дяди Бена, он знает, что эти слова не раз выручали его, направляя на верный путь. Но понять это он смог только спустя время, сумев оглянуться на себя как на другого; там же, в момент убийства дяди Бена, он точно так же был одержим местью.
Ностальгия и дистанция сглаживает углы, позволяет взглянуть на вещи — нет, не так, как они есть на самом деле, — но так, какими они должны стать. Злодей должен быть прощен, даже если он этого — в своем «данном» состоянии — и не заслужил. У смерти и страдания должен быть смысл, даже если сейчас мы и не можем его обанаружить.
И эта сторона ностальгии позволяет нам принять ее не как болезнь, но как целительное чувство. Да, то, что миновало, уже не будет; но это минувшее не следует отпускать насовсем, напротив, из минувшего оно должно преобразоваться в грядущее. Должно воскреснуть, стать нашим горизонтом. «Нет пути домой», но это не значит, что мы навсегда остались бездомными. Новалис обозначал философию — неуловимую возможность осмысления — как ностальгию, тягу повсюду быть дома.
Мне кажется, именно так следует трактовать слова из финала «Сна смешного человека» — произведения, целиком и полностью посвящённого ностальгическому понятию «Золотого века»: «Сон? что такое сон? А наша-то жизнь не сон? Больше скажу: пусть, пусть это никогда не сбудется и не бывать раю (ведь уже это-то я понимаю!), — ну, а я все-таки буду проповедовать».
Константин Антонов: Снова нечто длинное – про русскую философию
События, происходившие последние дни вокруг ИФ (дай Бог, чтобы они закончились), напрямую касаются не только философского сообщества России вообще, но и в особенности – истории русской философии как академической дисциплины. Вся агрессия против коллектива ИФ и его руководства шла под лозунгами «борьбы с Западом» за русскую философию. Основные акторы этой агрессии - и зиновьевский клуб и ЦГ каждый по своему связывают свою деятельность с русской философской традицией. Это вызывает ответную реакцию: «русская философия» превращается в пугало, в орудие захвата, в санкцию нарушения академических свобод и разрушения философии.
Таким образом, словосочетание «русская философия» кажется во всей истории едва ли не ключевым: из ее прошлого мы пытаемся извлечь ее будущее, борьба вокруг Института философии оказывается эпизодом своего рода войны философской памяти. Весьма вероятно, что это приведет к обострению и выявлению в публичном пространстве каких-то важных разломов внутри дисциплины, к необходимости нового осмысления отношения исследователя к своему предмету в рамках нашей дисциплины: установлению дистанции, которую прежде многие из нас, напротив, пытались преодолеть.
В этой связи кажется уместно напомнить некоторые содержательные вещи, которые часто как бы уходят на задний план. Чтобы понять, как относится русская философия к происходящим событиям надо иметь в виду, что уже в лице славянофилов – И. Киреевского, А. Хомякова, Ю. Самарина, И. Аксакова русская религиозная мысль отстаивала принципы свободы мысли, слова и совести, протестовала против цензуры, отстаивала автономию университета и академическую свободу (по поводу последнего см. статью Хомякова «Об общественном воспитании в России»). В лице Вл. Соловьева, С.Н. Трубецкого, Е.Н. Трубецкого, Б. Чичерина и П. Новгородцева и др. она дала этим принципам религиозное обоснование, сведя их к обновленной концепции естественного права. Вопрос об отношении Церкви к свободе ставили Самарин, Розанов, Бердяев – и все они оказывались на стороне свободы. Вл. Соловьев сформулировал идею «христианской политики», в рамках которой христианскими должны быть не столько цели, сколько средства. В его идеале «свободной теократии», парадоксальную природу которого он сам, я думаю, хорошо сознавал, упор делался на первом слове. Критический анализ философских предпосылок деспотизма, выведение идеи прав человека из этики долга и обновление идеи христианской политики в контексте итогов 2-й мировой войны осуществил Франк. Булгаков, Франк, Бердяев каждый по своему предложили на основе идеи Богочеловечества развернутые концепции христианского гуманизма и его проекции в культуру и общественно-политическую сферу. Это – мейнстрим.
Люди, которые хотели бы, чтобы во имя русской философии осуществлялись рейдерские захваты и погромные компании в СМИ, которые хотели бы, чтобы она санкционировала антисемитизм, национальное самомнение, ксенофобию, примитивное анти-западничество а ля «Царьград» – должны обращаться к маргиналиям и искусственно раздувать их значение. И им не следует путать внутреннюю свободу и великую внутреннюю борьбу таких людей как Леонтьев и Розанов, их способность видеть разломы и разрывы нашей культуры – с собственными «заморочками» и обидами.
Источник
События, происходившие последние дни вокруг ИФ (дай Бог, чтобы они закончились), напрямую касаются не только философского сообщества России вообще, но и в особенности – истории русской философии как академической дисциплины. Вся агрессия против коллектива ИФ и его руководства шла под лозунгами «борьбы с Западом» за русскую философию. Основные акторы этой агрессии - и зиновьевский клуб и ЦГ каждый по своему связывают свою деятельность с русской философской традицией. Это вызывает ответную реакцию: «русская философия» превращается в пугало, в орудие захвата, в санкцию нарушения академических свобод и разрушения философии.
Таким образом, словосочетание «русская философия» кажется во всей истории едва ли не ключевым: из ее прошлого мы пытаемся извлечь ее будущее, борьба вокруг Института философии оказывается эпизодом своего рода войны философской памяти. Весьма вероятно, что это приведет к обострению и выявлению в публичном пространстве каких-то важных разломов внутри дисциплины, к необходимости нового осмысления отношения исследователя к своему предмету в рамках нашей дисциплины: установлению дистанции, которую прежде многие из нас, напротив, пытались преодолеть.
В этой связи кажется уместно напомнить некоторые содержательные вещи, которые часто как бы уходят на задний план. Чтобы понять, как относится русская философия к происходящим событиям надо иметь в виду, что уже в лице славянофилов – И. Киреевского, А. Хомякова, Ю. Самарина, И. Аксакова русская религиозная мысль отстаивала принципы свободы мысли, слова и совести, протестовала против цензуры, отстаивала автономию университета и академическую свободу (по поводу последнего см. статью Хомякова «Об общественном воспитании в России»). В лице Вл. Соловьева, С.Н. Трубецкого, Е.Н. Трубецкого, Б. Чичерина и П. Новгородцева и др. она дала этим принципам религиозное обоснование, сведя их к обновленной концепции естественного права. Вопрос об отношении Церкви к свободе ставили Самарин, Розанов, Бердяев – и все они оказывались на стороне свободы. Вл. Соловьев сформулировал идею «христианской политики», в рамках которой христианскими должны быть не столько цели, сколько средства. В его идеале «свободной теократии», парадоксальную природу которого он сам, я думаю, хорошо сознавал, упор делался на первом слове. Критический анализ философских предпосылок деспотизма, выведение идеи прав человека из этики долга и обновление идеи христианской политики в контексте итогов 2-й мировой войны осуществил Франк. Булгаков, Франк, Бердяев каждый по своему предложили на основе идеи Богочеловечества развернутые концепции христианского гуманизма и его проекции в культуру и общественно-политическую сферу. Это – мейнстрим.
Люди, которые хотели бы, чтобы во имя русской философии осуществлялись рейдерские захваты и погромные компании в СМИ, которые хотели бы, чтобы она санкционировала антисемитизм, национальное самомнение, ксенофобию, примитивное анти-западничество а ля «Царьград» – должны обращаться к маргиналиям и искусственно раздувать их значение. И им не следует путать внутреннюю свободу и великую внутреннюю борьбу таких людей как Леонтьев и Розанов, их способность видеть разломы и разрывы нашей культуры – с собственными «заморочками» и обидами.
Источник
Перед очередным диспутом Теоэстетики коротко рассказал о том, что я думаю о проблеме теодицеи. Моя реплика с 9:30.
Сам диспут можно посмотреть здесь. По его итогу могу сказать одно — купил себе книжку Магуна «Искус небытия», буду изучать на праздниках.
Сам диспут можно посмотреть здесь. По его итогу могу сказать одно — купил себе книжку Магуна «Искус небытия», буду изучать на праздниках.
YouTube
Зло и теодицея - мнения
24\12\21 мнения о зле и теодицее в Феодоровском соборе Санкт-Петербурга. Диспут "Зло и теодицея" организован "Теоэстетика".
Forwarded from Православие и зомби
ИТОГИ ГОДА 3: Теология
В российской теологии в этом году окончательно оформилась главная тенденция последних лет: всё современное, интересное, модное, критически острое, находящее отклик у интеллектуалов и молодежи постепенно уходит из вузов и перемещается в пространство условного науч-попа. В вузах же остается либо конфессиональная теология, работающая в интересах церкви, либо казённая теология как идеологическая дисциплина. Конечно, есть и исключения, но они скорее подтверждают правило.
Самой заметной институцией в области тео-попа в этом году стал фонд «Теоэстетика», он отметился возвращением формата теологического диспута – их прошло уже три – Гагинский-Шишков, Коначева-Давыдов и Зайцев-Магун. А также небольшой, но интересной издательской программой – Скрутон, Милбанк, Харт, Бальтазар. Правда, «Теоэстетика» продвигает в основном правоконсервативных интеллектуалов (но без капусты в бороде), однако при этом дает возможность (на диспутах) озвучивать и программу левых.
С точки зрения теологических интересов публики, 2021-й можно назвать годом Дэвида Харта и Джона Капуто. Первый – представитель правоконсервативного движения Радикальная ортодоксия, основанного Джоном Милбанком и его учениками. Второй – один из отцов-основателей слабой теологии – тоже радикального теологического подхода, но уже левого. Интересно, что оба у себя на родине, в США, считаются скорее маргиналами. Но у нас эти радикальные теологи вдруг обрели популярность. В этом году в русском переводе вышли три (!) книги Харта и второе издание его opus magnum «Красота бесконечности». Идеи Харта и Капуто были в центре внимания теологических диспутов фонда «Теоэстетика». Популярный блогер-теолог, священник Вячеслав Рубский, посвятил слабой теологии несколько роликов и даже взял у Капуто интервью.
Увлечение радикальными теологиями показывает неудовлетворенность существующим теологическим мейнстримом, который перестал отвечать на интеллектуальные запросы верующих. И если в прошлые годы резонансными могли быть дискуссии внутри традиционного теологического мейнстрима (например, диспут Дунаева-Максимова о consensus patrum), то в этом году их вытеснили дискуссии вокруг современных теологических подходов. Эта тенденция в целом отражает запрос интеллектуалов и молодежи на теологию. Светские ученые-гуманитарии, социологи, искусстоведы всё чаще обращаются к теологическим темам.
Но этот запрос «снизу» совершенно не совпадает с тем, что предлагают функционеры от теологического образования. Теология «сверху» мыслится как идеологическо-воспитательная дисциплина, основная задача которой – «защита традиционных духовно-нравственных ценностей, культуры и исторической памяти и общественно значимых ориентиров социального развития». Эта задача декларируется функционерами от теологии. Такой подход вызывает в основном раздражение как среди учёных из смежных дисциплин, так и у студенчества. Но государственная поддержка такого видения теологии заставляет руководителей теологических кафедр либо встраиваться в этот процесс, либо лавировать на грани потери должности.
Сейчас в российском академическом пространстве практически нет мест для развития современной теологии, основанной на принципах академической свободы. И чуть ли не единственным местом для её изучения становится область тео-попа и публичной теологии. Но, учитывая, что государство взялось регулировать и просветительство, куда входит научная популяризация, это пространство тоже может закрыться.
В российской теологии в этом году окончательно оформилась главная тенденция последних лет: всё современное, интересное, модное, критически острое, находящее отклик у интеллектуалов и молодежи постепенно уходит из вузов и перемещается в пространство условного науч-попа. В вузах же остается либо конфессиональная теология, работающая в интересах церкви, либо казённая теология как идеологическая дисциплина. Конечно, есть и исключения, но они скорее подтверждают правило.
Самой заметной институцией в области тео-попа в этом году стал фонд «Теоэстетика», он отметился возвращением формата теологического диспута – их прошло уже три – Гагинский-Шишков, Коначева-Давыдов и Зайцев-Магун. А также небольшой, но интересной издательской программой – Скрутон, Милбанк, Харт, Бальтазар. Правда, «Теоэстетика» продвигает в основном правоконсервативных интеллектуалов (но без капусты в бороде), однако при этом дает возможность (на диспутах) озвучивать и программу левых.
С точки зрения теологических интересов публики, 2021-й можно назвать годом Дэвида Харта и Джона Капуто. Первый – представитель правоконсервативного движения Радикальная ортодоксия, основанного Джоном Милбанком и его учениками. Второй – один из отцов-основателей слабой теологии – тоже радикального теологического подхода, но уже левого. Интересно, что оба у себя на родине, в США, считаются скорее маргиналами. Но у нас эти радикальные теологи вдруг обрели популярность. В этом году в русском переводе вышли три (!) книги Харта и второе издание его opus magnum «Красота бесконечности». Идеи Харта и Капуто были в центре внимания теологических диспутов фонда «Теоэстетика». Популярный блогер-теолог, священник Вячеслав Рубский, посвятил слабой теологии несколько роликов и даже взял у Капуто интервью.
Увлечение радикальными теологиями показывает неудовлетворенность существующим теологическим мейнстримом, который перестал отвечать на интеллектуальные запросы верующих. И если в прошлые годы резонансными могли быть дискуссии внутри традиционного теологического мейнстрима (например, диспут Дунаева-Максимова о consensus patrum), то в этом году их вытеснили дискуссии вокруг современных теологических подходов. Эта тенденция в целом отражает запрос интеллектуалов и молодежи на теологию. Светские ученые-гуманитарии, социологи, искусстоведы всё чаще обращаются к теологическим темам.
Но этот запрос «снизу» совершенно не совпадает с тем, что предлагают функционеры от теологического образования. Теология «сверху» мыслится как идеологическо-воспитательная дисциплина, основная задача которой – «защита традиционных духовно-нравственных ценностей, культуры и исторической памяти и общественно значимых ориентиров социального развития». Эта задача декларируется функционерами от теологии. Такой подход вызывает в основном раздражение как среди учёных из смежных дисциплин, так и у студенчества. Но государственная поддержка такого видения теологии заставляет руководителей теологических кафедр либо встраиваться в этот процесс, либо лавировать на грани потери должности.
Сейчас в российском академическом пространстве практически нет мест для развития современной теологии, основанной на принципах академической свободы. И чуть ли не единственным местом для её изучения становится область тео-попа и публичной теологии. Но, учитывая, что государство взялось регулировать и просветительство, куда входит научная популяризация, это пространство тоже может закрыться.
Всегда смущаюсь, когда попадаю в подборку от автора, до уровня которого мне ещё расти и расти (в интеллектуальном плане, подписчики-то дело десятое). Спасибо!
Forwarded from Священное и мирское
В начале 2021 начал писать новую книгу, теперь по библейскому Второзаконию: перевод с древнееврейского и древнегреческого, филологический комментарий и толкование, — и сделал уже немало!
В конце 2021 начал писать в этот канал после долгого перерыва. Одно из другого в моем случае прямо вытекает: священное своими путями переливается в мирское, а я этим наслаждаюсь, чего и всем желаю. Это итоги года.
Сугубо следил за каналами:
Велецкие тетради, Быть, Cogito ergo sum, Лаконские щенки, Platonova, Crypta Platonica, Научпоп, Киновия, Темная теология, sacred violence, Холархия, Fire walks with me, Ortega, Fantastic Plastic Maсhine, Обо всякое, Очень прекрасно, Rusak, Унежить душу, Аннушка искусствоведьма, Афанасьев, Русский Ориенталист, Сыны монархии, Владлен Татарский, АКЛ.
Ну и guilty pleasure — Мальцовская галерея.
Александр Простев. Свете светлый.
В конце 2021 начал писать в этот канал после долгого перерыва. Одно из другого в моем случае прямо вытекает: священное своими путями переливается в мирское, а я этим наслаждаюсь, чего и всем желаю. Это итоги года.
Сугубо следил за каналами:
Велецкие тетради, Быть, Cogito ergo sum, Лаконские щенки, Platonova, Crypta Platonica, Научпоп, Киновия, Темная теология, sacred violence, Холархия, Fire walks with me, Ortega, Fantastic Plastic Maсhine, Обо всякое, Очень прекрасно, Rusak, Унежить душу, Аннушка искусствоведьма, Афанасьев, Русский Ориенталист, Сыны монархии, Владлен Татарский, АКЛ.
Ну и guilty pleasure — Мальцовская галерея.
Александр Простев. Свете светлый.
Совершенно надуманное противоречие. Недавно попалась на глаза цитата Толкиена: «"Смирение" и равенство — это духовные принципы, которые при попытке механизировать и формализовать их безнадежно искажаются, и в результате мы имеем не всеобщее умаление и смирение, а всеобщее возвеличивание и гордыню».
Судя по всему, у отца Владимира Духовича та же самая аргументация. Вакцинация из «любви к своему ближнему» (=«я вакцинируюсь, потому что не хочу никого заразить») -- это аргументация от духовного принципа. Последний априори не имеет понуждающей индивида силы, поскольку не бывает вынужденной духовности. А вот вакцинация из необходимости получить QR-код не имеет ничего общего с духовным, поскольку она целит не в ближнего, а в самого индивида, то есть опирается на эгоизм.
Иными словами, вакцинация -- вещь благая, покуда она не становится обязанностью, понятой механическим образом.
Судя по всему, у отца Владимира Духовича та же самая аргументация. Вакцинация из «любви к своему ближнему» (=«я вакцинируюсь, потому что не хочу никого заразить») -- это аргументация от духовного принципа. Последний априори не имеет понуждающей индивида силы, поскольку не бывает вынужденной духовности. А вот вакцинация из необходимости получить QR-код не имеет ничего общего с духовным, поскольку она целит не в ближнего, а в самого индивида, то есть опирается на эгоизм.
Иными словами, вакцинация -- вещь благая, покуда она не становится обязанностью, понятой механическим образом.
Telegram
НЕБОЖЕНА
Оказывается, в РПЦ есть аж целая Синодальная комиссия по биоэтике. И при этой комиссии есть группа по вакцинации и преодолению последствий пандемии COVID. Возглавляет группу священник Владимир Духович, у которого явно биполярка. Судите сами.
Новость номер…
Новость номер…
Оказывается, не у одного меня возникла интуиция, что последний «Человек-Паук» — фильм с христианским сюжетом.
https://www.pravmir.ru/chelovek-pauk-i-prochie-chudesa-ieromonah-dimitrij-pershin-o-novom-filme-o-supergeroe/
Мое мнение можно прочесть здесь.
https://www.pravmir.ru/chelovek-pauk-i-prochie-chudesa-ieromonah-dimitrij-pershin-o-novom-filme-o-supergeroe/
Мое мнение можно прочесть здесь.
Правмир
Человек-паук и прочие чудеса. Иеромонах Димитрий (Першин) — о новом фильме о супергерое
Христианский сказочный сюжет
Некоторые итоги года (не те, что вы могли подумать)
Конец года был ознаменован скандалом вокруг Института философии РАН. Вы наверняка о нем слышали, я тоже немного об этом писал. Этот скандал шел в несколько этапов: сначала обсуждали смену руководства, потом — грант, выданный на написание работ о природе зла (причем больше всего дискутантов волновал объем финансирования этих работ). В конце концов, дошли до самого фундаментального вопроса: а зачем нам вообще нужна такая философия, т.е. философия, занимающаяся совершенно надуманными, высосанными из пальца проблемами? Вишенкой на торте послужил пост просветителя и борца с мракобесием Александра Панчина, который поспешил заявить, что теология — которая, по мнению Панчина, является псевдонаукой — наконец-таки съела философию. Надо сказать, что количество согласных в комментариях в разы перевешивало несогласных.
Вообще говоря, это не первый случай, когда философы вынуждены как-то оправдывать свое существование. Сколько я ни видел разговоров с философами в непрофильных СМИ, перечень вопросов там всегда примерно один и тот же: «А зачем вообще нужна философия? Чем вы занимаетесь, за что деньги получаете? Отвечаете на вечные вопросы? Смысл жизни ищете? Ну так расскажи мне, философ, в чем смысл жизни?» (На полях замечу, что это примерно то же самое, что встать перед комиком и потребовать: «А ну-ка, рассмеши»).
Я, конечно, не собираюсь отвечать на вопрос о том, зачем нужна философия. На мой взгляд, вопрос этот унизителен и невежественен. И я всегда ловлю дикий кукож, когда философы все же начинают искать тот ответ, который, как они полагают, от них ожидается: говорят о том, что философия позволяет овладеть мета-навыками, которые пригодятся где угодно: в бизнесе, культуре, политике; что философия расширяет кругозор, помогает сформировать мировоззрение, прививает гибкость ума и т.п. Такие ответы унизительны вдвойне, поскольку они изворотливы и лукавы. Это — ответы-приспособленцы. Куда лучше и честней процитировать пушкинского Моцарта: «Нас мало избранных, счастливцев праздных, пренебрегающих презренной пользой, единого прекрасного жрецов». Правда, на такой ответ нужна хотя бы толика смелости. Но и философия, как говорил Роман Светлов, должна быть дерзкой.
Но я заговорился, написать-то хотел совсем о другом.
Так вышло, что в прошлом году я достаточно плотно общался с некоторыми корифеями отечественной мысли. Титул, конечно, очень субъективный, но тем не менее. Эти люди написали бесчисленное количество статей, с десяток книг, выдержавших несколько изданий; на их работы ссылаются, их концепции (вроде как) применяют в исследованиях, их имена знает каждый мало-мальски компетентный в своей области специалист.
Так вот. Я всегда думал, что если я когда-нибудь достигну тех же высот, завоюю себе имя, то я смогу вообще не волноваться о собственной старости. Аудитории во время моих лекций будут забиты до отвала, я сам буду окружен учениками, и ученики эти будут ловить каждое мое слово: что-то мастер думает о роли Петра I в становлении русской культуры?; о перспективах диалога США-Россия?; о причинах упадка (или взлета) современного искусства?
Я страшно ошибался. Аудитории П., Е. и И. пусты — их доклады приходят послушать разве что старые приятели да редкие студенты, которым нужно получить зачет. Конечно, все говорят, что это корифеи, что нам страшно повезло быть их коллегами. Но никто никогда не говорит с ними — и о них, их работе — по существу. Никто не интересуется их концепциями, их видением. Никто не вспоминает — и не смог бы вспомнить, — в чем именно заключается их заслуги, что конкретно они привнесли в историю своей дициплины. «— Да, за ним великие заслуги… — Но какие именно? — Великие…»
Конец года был ознаменован скандалом вокруг Института философии РАН. Вы наверняка о нем слышали, я тоже немного об этом писал. Этот скандал шел в несколько этапов: сначала обсуждали смену руководства, потом — грант, выданный на написание работ о природе зла (причем больше всего дискутантов волновал объем финансирования этих работ). В конце концов, дошли до самого фундаментального вопроса: а зачем нам вообще нужна такая философия, т.е. философия, занимающаяся совершенно надуманными, высосанными из пальца проблемами? Вишенкой на торте послужил пост просветителя и борца с мракобесием Александра Панчина, который поспешил заявить, что теология — которая, по мнению Панчина, является псевдонаукой — наконец-таки съела философию. Надо сказать, что количество согласных в комментариях в разы перевешивало несогласных.
Вообще говоря, это не первый случай, когда философы вынуждены как-то оправдывать свое существование. Сколько я ни видел разговоров с философами в непрофильных СМИ, перечень вопросов там всегда примерно один и тот же: «А зачем вообще нужна философия? Чем вы занимаетесь, за что деньги получаете? Отвечаете на вечные вопросы? Смысл жизни ищете? Ну так расскажи мне, философ, в чем смысл жизни?» (На полях замечу, что это примерно то же самое, что встать перед комиком и потребовать: «А ну-ка, рассмеши»).
Я, конечно, не собираюсь отвечать на вопрос о том, зачем нужна философия. На мой взгляд, вопрос этот унизителен и невежественен. И я всегда ловлю дикий кукож, когда философы все же начинают искать тот ответ, который, как они полагают, от них ожидается: говорят о том, что философия позволяет овладеть мета-навыками, которые пригодятся где угодно: в бизнесе, культуре, политике; что философия расширяет кругозор, помогает сформировать мировоззрение, прививает гибкость ума и т.п. Такие ответы унизительны вдвойне, поскольку они изворотливы и лукавы. Это — ответы-приспособленцы. Куда лучше и честней процитировать пушкинского Моцарта: «Нас мало избранных, счастливцев праздных, пренебрегающих презренной пользой, единого прекрасного жрецов». Правда, на такой ответ нужна хотя бы толика смелости. Но и философия, как говорил Роман Светлов, должна быть дерзкой.
Но я заговорился, написать-то хотел совсем о другом.
Так вышло, что в прошлом году я достаточно плотно общался с некоторыми корифеями отечественной мысли. Титул, конечно, очень субъективный, но тем не менее. Эти люди написали бесчисленное количество статей, с десяток книг, выдержавших несколько изданий; на их работы ссылаются, их концепции (вроде как) применяют в исследованиях, их имена знает каждый мало-мальски компетентный в своей области специалист.
Так вот. Я всегда думал, что если я когда-нибудь достигну тех же высот, завоюю себе имя, то я смогу вообще не волноваться о собственной старости. Аудитории во время моих лекций будут забиты до отвала, я сам буду окружен учениками, и ученики эти будут ловить каждое мое слово: что-то мастер думает о роли Петра I в становлении русской культуры?; о перспективах диалога США-Россия?; о причинах упадка (или взлета) современного искусства?
Я страшно ошибался. Аудитории П., Е. и И. пусты — их доклады приходят послушать разве что старые приятели да редкие студенты, которым нужно получить зачет. Конечно, все говорят, что это корифеи, что нам страшно повезло быть их коллегами. Но никто никогда не говорит с ними — и о них, их работе — по существу. Никто не интересуется их концепциями, их видением. Никто не вспоминает — и не смог бы вспомнить, — в чем именно заключается их заслуги, что конкретно они привнесли в историю своей дициплины. «— Да, за ним великие заслуги… — Но какие именно? — Великие…»
Короче говоря, это страшно одинокие люди. Они всю жизнь отдали своим исследованиям — и остались ни с чем. И если кто-то, наконец, и подойдет к ним с вопросом, то это будет не «расскажите, что думаете о…», а что-то вроде «посоветуйте, что почитать по такому-то предмету? мне нужно для одного исследования». И тут они вынуждены либо вновь пойти на унижение: «Как же, ну вот я писал такую-то статью, и такую, и такую», либо советовать труды коллег.
Им страшно не хватает собеседников. За каждого человека, кто проявил к ним хоть какой-то живой интерес, они цепляются, как за спасательный круг. И говорят, говорят, говорят. Они не могут наговориться, и потому — не умеют выслушать, а что же думает их собеседник по этому поводу. Зачастую их речи совершенно невозможно воспринимать. Им слишком многое нужно сказать. И они боятся, что самое-то важное сказать не успеют.
Либо же эти люди — корифеи — не говорят вовсе. Потому что знают, что диалог — настоящий, живой, динамичный, где позиции претерпевают неожиданный сдвиг, трансформацию — невозможен. Вам неинтересно, что скажут они, но и им неинтересно, что скажете вы.
И вот последнее обстоятельство — это, пожалуй, то, в чем состоит моя главная претензия к современному состоянию философии. Нет диалога, дискуссии. Это легко увидеть по тому, как у нас проходит большинство конференций. После традиционного «Есть ли вопросы к докладчику?» в 70 процентах случаев встает человек, который хочет вовсе не вопрос задать, а озвучить свою реплику, свое мнение по поводу освещенной проблемы. «А вопроса, знаете, как такового нет, ну разве что скажите, что думаете по поводу моего видения, ну вот по поводу того, что я сказал».
Говорят, что философы сидят в башне из слоновой кости. Они оторваны от народа, не видят его сермяжных нужд, и потому пишут странные статьи о том, является ли существование ада злом. Это так, но я бы сделал маленькое уточнение. У каждого из философов своя башня, откуда бывает очень трудно, почти невозможно разглядеть верхушку другой.
Им страшно не хватает собеседников. За каждого человека, кто проявил к ним хоть какой-то живой интерес, они цепляются, как за спасательный круг. И говорят, говорят, говорят. Они не могут наговориться, и потому — не умеют выслушать, а что же думает их собеседник по этому поводу. Зачастую их речи совершенно невозможно воспринимать. Им слишком многое нужно сказать. И они боятся, что самое-то важное сказать не успеют.
Либо же эти люди — корифеи — не говорят вовсе. Потому что знают, что диалог — настоящий, живой, динамичный, где позиции претерпевают неожиданный сдвиг, трансформацию — невозможен. Вам неинтересно, что скажут они, но и им неинтересно, что скажете вы.
И вот последнее обстоятельство — это, пожалуй, то, в чем состоит моя главная претензия к современному состоянию философии. Нет диалога, дискуссии. Это легко увидеть по тому, как у нас проходит большинство конференций. После традиционного «Есть ли вопросы к докладчику?» в 70 процентах случаев встает человек, который хочет вовсе не вопрос задать, а озвучить свою реплику, свое мнение по поводу освещенной проблемы. «А вопроса, знаете, как такового нет, ну разве что скажите, что думаете по поводу моего видения, ну вот по поводу того, что я сказал».
Говорят, что философы сидят в башне из слоновой кости. Они оторваны от народа, не видят его сермяжных нужд, и потому пишут странные статьи о том, является ли существование ада злом. Это так, но я бы сделал маленькое уточнение. У каждого из философов своя башня, откуда бывает очень трудно, почти невозможно разглядеть верхушку другой.
Очень хорошо. Воротит от людей, которые заводят себе какую-нибудь чихуашку и смело называют себя её «мамкой» или «папкой». Это плевок в сторону всех людей, которые действительно являются родителями.
https://www.theguardian.com/world/2022/jan/05/pope-couples-choose-pets-children-selfish
https://www.theguardian.com/world/2022/jan/05/pope-couples-choose-pets-children-selfish
the Guardian
Choosing pets over babies is ‘selfish and diminishes us’, says pope
Pontiff laments ‘denied parenthood’ and people who ‘substitute cats and dogs for children’
Кажется, в «Самопознании» Бердяев писал, что верит в бессмертие, поскольку не может принять факт всеобщей смертности; а принять он этот факт не может потому, что давеча умерла его любимая кошка, без которой он не мыслит свою жизнь. Ну смешно же, и, кстати, многое объясняет по части его гностического дуализма.
Одна из самых мерзостных вещей на свете — это когда нежелание читать русскую классику оправдывают тем, что мол «в школе учителя отвратили».
Forwarded from Вершки и корешки
Любопытный факт: иногда достаточно перевести великого русского писателя на американский язык, чтобы наш клогер зачесал репу на предмет а не почитать ли и ему такое тоже — а вот скажем американцы, сколько на русский Пола Боулза не переводи, все равно ведь не станут его читать.
Новым подписчикам: здравствуйте, вот у меня тут есть эссе о Пушкине и ничтойности (не ничтожестве!) русской литературы. Оно небольшое, но содержательное.
В нем я подступаюсь к давно терзающей меня интуиции: в основе русской культуры лежит созерцание ничто. Это очевидно в случае с философией, поскольку она началась с отрицания самой себя (Чаадаев). Менее очевидно в случае с литературой, ну вот эту неочевидность я и пытаюсь разглядеть.
Если чуть поднажмете, то у эссе будет 1000 просмотров, это мне, конечно, ничего не даст, кроме того, что пощекочет мое тщеславие, что, впрочем, весьма и весьма неплохо. Ну и будет мотивация продолжать: вообще-то я планировал написать серию эссе, отправной точкой которых послужил бы Александр Сергеевич.
https://syg.ma/@robbietherotten/uzh-nie-parodiia-li-on
В нем я подступаюсь к давно терзающей меня интуиции: в основе русской культуры лежит созерцание ничто. Это очевидно в случае с философией, поскольку она началась с отрицания самой себя (Чаадаев). Менее очевидно в случае с литературой, ну вот эту неочевидность я и пытаюсь разглядеть.
Если чуть поднажмете, то у эссе будет 1000 просмотров, это мне, конечно, ничего не даст, кроме того, что пощекочет мое тщеславие, что, впрочем, весьма и весьма неплохо. Ну и будет мотивация продолжать: вообще-то я планировал написать серию эссе, отправной точкой которых послужил бы Александр Сергеевич.
https://syg.ma/@robbietherotten/uzh-nie-parodiia-li-on
syg.ma
Уж не пародия ли он?
О ничтойности русской литературы и Пушкине как первооткрывателе этой ничтойности
Тысяча подписчиков! Замечательный подарок к скорому дню рождения.
Немного лирики. Вести канал в телеграме я начал лет пять назад. Тогда он назывался «Голодные философы». У него было две задачи: приучить меня писать на регулярной основе и помочь мне же в усвоении и систематизации свежих знаний по философии. Благодаря рекламе канал разросся до трех тысяч подписчиков, но рост этот был искусственным: скороспелые подписчики быстро теряли интерес и начинали отписываться, просмотры падали. Я расстроился, переметнулся ВК, но сейчас устал и от него.
Нынешними «Лаконскими щенками» я горжусь особенно. Сюда я не закупал никакой рекламы, все подписчики пришли сами. Кроме того, в канале я не ставлю для себя никаких ограничений — пишу о том, что ляжет на душу. Иногда публикую какие-то внезапные озарения, которые я написал, трясясь в вагоне метро (как правило, такие вещи получаются лучше всего). Иногда структурирую здесь идеи, пришедшие ко мне во время семинаров и лекций. Иногда эти идеи и озарения даже перерастают в статьи.
В общем, телеграм — прекрасная творческая лаборатория, советую всем пишущим и мыслящим. Было бы очень здорово, если бы сюда приходили не только публицисты, но и реальные ученые-гуманитарии.
Немного лирики. Вести канал в телеграме я начал лет пять назад. Тогда он назывался «Голодные философы». У него было две задачи: приучить меня писать на регулярной основе и помочь мне же в усвоении и систематизации свежих знаний по философии. Благодаря рекламе канал разросся до трех тысяч подписчиков, но рост этот был искусственным: скороспелые подписчики быстро теряли интерес и начинали отписываться, просмотры падали. Я расстроился, переметнулся ВК, но сейчас устал и от него.
Нынешними «Лаконскими щенками» я горжусь особенно. Сюда я не закупал никакой рекламы, все подписчики пришли сами. Кроме того, в канале я не ставлю для себя никаких ограничений — пишу о том, что ляжет на душу. Иногда публикую какие-то внезапные озарения, которые я написал, трясясь в вагоне метро (как правило, такие вещи получаются лучше всего). Иногда структурирую здесь идеи, пришедшие ко мне во время семинаров и лекций. Иногда эти идеи и озарения даже перерастают в статьи.
В общем, телеграм — прекрасная творческая лаборатория, советую всем пишущим и мыслящим. Было бы очень здорово, если бы сюда приходили не только публицисты, но и реальные ученые-гуманитарии.
Конечно, я не забыл и о доброй традиции. Вот список каналов, которые я читаю сам. Он получился разношёрстным:
@zentropaorientexpress — об этом канале я впервые узнал где-то в глубинах финского леса, благодаря стикеру, налепленному на дверь старой хижины.
@eto_b — на мой взгляд, лучший авторский канал о религии. Наше общение с автором началось весьма забавно: он обвинил меня в розовом христианстве.
@cryptaplatonica — один из первых каналов, на который я подписался в телеге. Прекрасный русский язык, живая философия.
@ymozrenie — любимое издательство классической философии.
@sacrumprofanum — всесторонний взгляд на христианское наследие.
@consensuspatrum — замечательный источник святоотеческой мудрости.
@philosophytoday — лакмусовая бумажка философского сегодня.
@theoaesthetics — 2021 год для меня прошёл под знамёнами теоэстетики. Надеюсь, что и в 2022 году не останусь в стороне.
@pidorenko — что в имени тебе моем.
@dplatonova — все, что нужно знать о правой повестке Франции.
@malekdudakov — все, что нужно знать о правой повестке Америки.
@scenarimus — канал молодого философа Максимилиана Неополитанского. Делезианство и всякое такое.
@bazed_review_of_book — единственный канал о русском литературном процессе, который стоит читать.
@bookngrill — ну, может не единственный. Другая сторона литературного процесса от Сергея Лебеденко.
@mestrru — канал Андрея Тесли. Тесля — один из немногих исследователей русской мысли, который умеет писать современно.
@LogicaSocialis — канал великого русского социолога Александра Филиппова. В первую волну пандемии его книга «Sociologia» перевернула мое представление о том, как стоит заниматься гуманитарными науками.
@LenPhil — канал молодого русского философа с невероятными перспективами.
@bible_and_gun — осмысление южной готики с позиций философской антропологии.
@blue_canvas — как далеко может завести чтение Бахтина.
@gettheodicy — канал философа Игоря Зайцева. Систематическое рассмотрение проблемы теодицеи.
@velnotes — автор продолжает традиции Константина Крылова и Дмитрия Галковского. Если вам это близко — добро пожаловать.
@zentropaorientexpress — об этом канале я впервые узнал где-то в глубинах финского леса, благодаря стикеру, налепленному на дверь старой хижины.
@eto_b — на мой взгляд, лучший авторский канал о религии. Наше общение с автором началось весьма забавно: он обвинил меня в розовом христианстве.
@cryptaplatonica — один из первых каналов, на который я подписался в телеге. Прекрасный русский язык, живая философия.
@ymozrenie — любимое издательство классической философии.
@sacrumprofanum — всесторонний взгляд на христианское наследие.
@consensuspatrum — замечательный источник святоотеческой мудрости.
@philosophytoday — лакмусовая бумажка философского сегодня.
@theoaesthetics — 2021 год для меня прошёл под знамёнами теоэстетики. Надеюсь, что и в 2022 году не останусь в стороне.
@pidorenko — что в имени тебе моем.
@dplatonova — все, что нужно знать о правой повестке Франции.
@malekdudakov — все, что нужно знать о правой повестке Америки.
@scenarimus — канал молодого философа Максимилиана Неополитанского. Делезианство и всякое такое.
@bazed_review_of_book — единственный канал о русском литературном процессе, который стоит читать.
@bookngrill — ну, может не единственный. Другая сторона литературного процесса от Сергея Лебеденко.
@mestrru — канал Андрея Тесли. Тесля — один из немногих исследователей русской мысли, который умеет писать современно.
@LogicaSocialis — канал великого русского социолога Александра Филиппова. В первую волну пандемии его книга «Sociologia» перевернула мое представление о том, как стоит заниматься гуманитарными науками.
@LenPhil — канал молодого русского философа с невероятными перспективами.
@bible_and_gun — осмысление южной готики с позиций философской антропологии.
@blue_canvas — как далеко может завести чтение Бахтина.
@gettheodicy — канал философа Игоря Зайцева. Систематическое рассмотрение проблемы теодицеи.
@velnotes — автор продолжает традиции Константина Крылова и Дмитрия Галковского. Если вам это близко — добро пожаловать.
Адам Сэндлер, постмодернизм и логика монтажа
Я очень люблю Адама Сэндлера. На мой взгляд, у него нет ни одного провального фильма, все по своему хороши — от недавнего инди-хита «Неограненные алмазы» до дикого «Не шутите с Зоханом». Но особняком стоит «Клик: с пультом по жизни». В детстве я мог пересматривать этот фильм десятки раз к ряду, и каждый раз рыдать на финале от непонятной мне самому ноющей боли.
Ключевое понятие для фильма «Клик» — это монтаж. Вот например моя жена очень любит перематывать скучные моменты в сериалах — ну потому что и так все понятно, диалоги-филлеры, чего резину тянуть, дайте скорее финал. То есть с помощью перемотки традиционная нарративная схема «завязка-развязка-кульминация» очищается до своего голого костяка, оставляя в фокусе внимание зрителя концентрат сюжета и выкидывая за борт всю бесполезную болтовню и необязательные кадры. Условно говоря, ружьё здесь стреляет сразу после того, как оно было повешено на стену. Тут можно, конечно, позанудствовать и сказать, что дьявол в деталях, что если так смотреть, например, итальянский неореализм, «Сладкую жизнь» или «Затмение», то весь фильм сожмётся до пары минут, но давайте будем честны: в условиях гиперпроизводства медиаконтента, когда каждый новый сериал и блокбастер похож на предыдущий, кино действительно хочется смотреть в формате тиктока: дайте мне самую суть, остальное я и так уже тысячу раз видел: все эти диалоги про любовь, честь, все это типа нагнетение атмосферы и т.п. Например, последний сезон «Ведьмака» я и сам смотрю на перемотке, поскольку мне интересен только сюжет, связанный с самим Геральтом, а история мира и прочие персонажи вызывают зевоту.
Вот этот режим просмотра через перемотку, на мой взгляд — идеальный пример логики монтажа. У монтажёра очень мало времени — всего-то полтора часа; разумеется, на полу его мастерской остаётся куча неиспользованного материала, который не играет определяющей роли для донесения основной идеи произведения: все случайное, неловкое, слишком невыразительное идёт под нож. И мне кажется, что эта логика может масштабироваться сколь угодно долго: так работает не только кино, но и вообще любое произведение искусства, поскольку в центре его методологии всегда стоит вопрос о том, что следует преподнести свету. Единственное известное мне произведение, которое попыталось пойти против этой логики — «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена». Автор ставил перед собой задачу сделать полное описание жизни главного героя, то есть буквально не прибегать к приёму монтажа; в результате книга разрослась до 9 томов, в последнем из которых герой достигает 5-летнего возраста. Иными слова, здесь романная форма попыталась — в иронической форме, конечно — поистине объять необъятное, саму жизнь в ее фактичности, по отношению к которой литература всегда вторична. Впрочем, этот тезис оспаривается в ситуации постмодерна, здесь именно литература определяет жизнь, мы все — персонажи аниме, вселенной Марвел или фильмов Джармуша, что, как кажется, может послужить хорошим объяснением к нашим вечным «выгораниям» и прочей бесовщине. Мы ставим смысл жизни, то есть попытку ее концептуализации, магического сжатия до пары слов, прежде самой жизни, об опасности чего предупреждал ещё Достоевский в «Сне смешного человека».
Так вот, возвращаясь к «Клику» — ведь именно этот фильм описывает самую радикальную попытку применения логики монтажа, когда монтажные ножницы добираются до самой жизни. Главный герой, вечно усталый, задерганный мужик, в какой-то момент решает «оставить на полу монтажной» вообще все, что так или иначе подвержено пороку повторения: рабочие летучки, унылый супружеский секс, семейные обеды, однообразные дни рождения. Но что остаётся? Собственно, ответ заключается в вопросе — мгновения, которые хочется остановить: карьерные триумфы, свадьба дочери... да в общем-то и все. Яркие пятна, которые, будучи очищены от всего «случайного» — то есть, собственно, своего «контекста» повседневности — оказываются какой-то пестрой, вульгарной мешаниной.
Я очень люблю Адама Сэндлера. На мой взгляд, у него нет ни одного провального фильма, все по своему хороши — от недавнего инди-хита «Неограненные алмазы» до дикого «Не шутите с Зоханом». Но особняком стоит «Клик: с пультом по жизни». В детстве я мог пересматривать этот фильм десятки раз к ряду, и каждый раз рыдать на финале от непонятной мне самому ноющей боли.
Ключевое понятие для фильма «Клик» — это монтаж. Вот например моя жена очень любит перематывать скучные моменты в сериалах — ну потому что и так все понятно, диалоги-филлеры, чего резину тянуть, дайте скорее финал. То есть с помощью перемотки традиционная нарративная схема «завязка-развязка-кульминация» очищается до своего голого костяка, оставляя в фокусе внимание зрителя концентрат сюжета и выкидывая за борт всю бесполезную болтовню и необязательные кадры. Условно говоря, ружьё здесь стреляет сразу после того, как оно было повешено на стену. Тут можно, конечно, позанудствовать и сказать, что дьявол в деталях, что если так смотреть, например, итальянский неореализм, «Сладкую жизнь» или «Затмение», то весь фильм сожмётся до пары минут, но давайте будем честны: в условиях гиперпроизводства медиаконтента, когда каждый новый сериал и блокбастер похож на предыдущий, кино действительно хочется смотреть в формате тиктока: дайте мне самую суть, остальное я и так уже тысячу раз видел: все эти диалоги про любовь, честь, все это типа нагнетение атмосферы и т.п. Например, последний сезон «Ведьмака» я и сам смотрю на перемотке, поскольку мне интересен только сюжет, связанный с самим Геральтом, а история мира и прочие персонажи вызывают зевоту.
Вот этот режим просмотра через перемотку, на мой взгляд — идеальный пример логики монтажа. У монтажёра очень мало времени — всего-то полтора часа; разумеется, на полу его мастерской остаётся куча неиспользованного материала, который не играет определяющей роли для донесения основной идеи произведения: все случайное, неловкое, слишком невыразительное идёт под нож. И мне кажется, что эта логика может масштабироваться сколь угодно долго: так работает не только кино, но и вообще любое произведение искусства, поскольку в центре его методологии всегда стоит вопрос о том, что следует преподнести свету. Единственное известное мне произведение, которое попыталось пойти против этой логики — «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена». Автор ставил перед собой задачу сделать полное описание жизни главного героя, то есть буквально не прибегать к приёму монтажа; в результате книга разрослась до 9 томов, в последнем из которых герой достигает 5-летнего возраста. Иными слова, здесь романная форма попыталась — в иронической форме, конечно — поистине объять необъятное, саму жизнь в ее фактичности, по отношению к которой литература всегда вторична. Впрочем, этот тезис оспаривается в ситуации постмодерна, здесь именно литература определяет жизнь, мы все — персонажи аниме, вселенной Марвел или фильмов Джармуша, что, как кажется, может послужить хорошим объяснением к нашим вечным «выгораниям» и прочей бесовщине. Мы ставим смысл жизни, то есть попытку ее концептуализации, магического сжатия до пары слов, прежде самой жизни, об опасности чего предупреждал ещё Достоевский в «Сне смешного человека».
Так вот, возвращаясь к «Клику» — ведь именно этот фильм описывает самую радикальную попытку применения логики монтажа, когда монтажные ножницы добираются до самой жизни. Главный герой, вечно усталый, задерганный мужик, в какой-то момент решает «оставить на полу монтажной» вообще все, что так или иначе подвержено пороку повторения: рабочие летучки, унылый супружеский секс, семейные обеды, однообразные дни рождения. Но что остаётся? Собственно, ответ заключается в вопросе — мгновения, которые хочется остановить: карьерные триумфы, свадьба дочери... да в общем-то и все. Яркие пятна, которые, будучи очищены от всего «случайного» — то есть, собственно, своего «контекста» повседневности — оказываются какой-то пестрой, вульгарной мешаниной.