Исповедь без покаяния

Не помню уж, из какой статьи о Достоевском я вычитал такую штуку: «Исповедь без покаяния». Так описывают ситуацию с «исповедью» Ставрогина. Старец Тихон, которому Ставрогин рассказал замысел своей будущей публичной исповеди, выдал ему в ответ гениальную фразу: «Вы как будто наперёд уже ненавидите всех тех, перед кем собираетесь исповедаться».

Вот эта поза Ставрогина мне кажется парадигмальной для нашего грядущего общества. Нам всем жуть как хочется исповедаться, «оголиться», и тем самым — манифестировать своё избавление от «гнилых верёвок», коими нас связало общество, как сказано в другом тексте Достоевского «Бобок». Через исповедь мы как бы становимся выше этого самого общества — хотя бы тем фактом, что дерзнули перед ним оголиться. Но в этом и загвоздка: ведь исповедаться мы хотим не в запертой комнате, а именно перед кем-то — и вот адресатов своей исповеди мы наперёд и ненавидим.

Почему? Да потому что им ведь недостаточно одной «правды», исповеди; им нужно ещё и покаяние, сознание своих грехов и раскаяние в них. Без этого, говорят они, исповедь не будет настоящей. Но что делать, если мы грехи-то свои за грехи и не считаем? Что если исповедь — это не исповедь вовсе, а именно желание оголиться, показать себя таким, какой ты «есть», ведь все, что естественно — то не безобразно? Ведь у каждого фломастеры разные, так почему я должен каяться в том, что просто захотел показать свои фломастеры?

Да и судьи кто? Попы, у которых у самих не то что бревнышко в глазу — полено: мерседесы, истязания, патриархат? Страна, полная алкашей, дегенератов и избирателей Путина? Родители, что ли, которые, вообще-то, и виноваты во всех моих травмах? Нет, спасибо, не собираюсь я перед ними каяться, да и не в чем; а вот исповедь — это пожалуйста, это ведь, если пораскинуть мозгами, почти что обвинение, обвинение их в том, что довели меня до самой необходимости исповедаться. Будь общество нормальным и толерантным, то и исповеди бы никакой не нужно было, все бы ходили голые, любили бы друг друга и были бы тем совершенно довольны.

Как мне кажется, значительная часть современной культуры основана именно на такой аргументации. Автофикшн, проработка травм, повышение осознанности, большая часть «эмансипационных» движений — все это исповедь без покаяния. Виноваты все, кто угодно, только не мы. Мы-то всего лишь хотели оголиться.

Избави мя, Господи, от всех воспоминаний, от всех, кроме одного. Ибо от воспоминаний делаюсь старым и немощным. Воспоминания убивают мое сегодня. Они душат мой день сегодняшний днем прошедшим и ослабляют надежду мою на будущее, легионы воспоминаний шепчут мне на ухо: будет только то, что было.
А я не хочу, чтобы было только то, что уже было. Я не хочу, и Ты, Господи, не хочешь, чтобы будущее было повторением прошлого. Пусть будет небывалое, будет то, чего свет не видел еще. Слишком драгоценно солнце, чтобы освещать бесконечные повторения.

Свт. Николай Сербский.
Молитвы на озере.

Очень крутая штука грядёт в Санкт-Петербурге. Надеюсь, успею выздороветь (подхватил грипп).

​​Новый диспут в Санкт-Петербурге

Зло и теодицея

Слова о красоте и благости мира и Бога непременно вызывают вопрос о зле и безобразии, с которыми мы сталкиваемся каждый день. Постараемся снова на него ответить. Мы продолжаем вглядываться в проблему зла и рассуждать о целесообразности теодицеи.

В нашем издательстве недавно вышла книга Д. Б. Харта «Врата моря: где был Бог во время цунами?», на презентации книги мы постарались обсудить, почему христиане продолжают верить в Божественную любовь в мире, полном зла.

А теперь мы объявляем диспут, в котором сойдутся два известных мыслителя Северной столицы:

- Игорь Зайцев, кандидат философских наук, сопредседатель секции «Философская теология» международной православной богословский ассоциации IOTA, доцент Гуманитарного факультета Санкт-Петербургского государственного университета аэрокосмического приборостроения.

- Артемий Магун, PhD политологии (Мичиганский университет), PhD философии (Страсбургский университет). Профессор политической теории демократии факультета социологии и философии Европейского университета в Санкт-Петербурге.

24 декабря, Феодоровский собор (Санкт-Петербург, Миргородская улица, д. 1-В, литер А). В 19:00.

Диспут «Зло и теодицея», coming soon. На всех экранах страны.

Ты должен был бороться со злом...

В качестве подготовки можно прочесть статью Игоря Зайцева об Иове.

Дошли наконец руки до Soma. Мы с женой любим хорроры, а еще у меня сохранились нежные воспоминания об оригинальной Амнезии как одной из самых страшных игр, в которые я когда-либо играл. Но касаемо Soma было много сомнений — ну опять бродить, да еще и под водой, после биошока чего еще интересного в таком антураже придумаешь, ну и т.д. Плюс тема с перенесением сознания из человека в робота — она меня всегда почему-то отталкивала, может быть поэтому, кстати, аналитическая философия меня и не трогает совсем.

Я ошибался, игра замечательная, наверное, самая философски нагруженная из всех тех, что я играл за последние лет 5, если брать именно на уровне содержания (на уровне формы я бы отметил Death Stranding и все, что делает From Software). Собственно, чистая философия там всплывает только один раз в виде книг Декарта и Юнга, но и этого оказывается достаточно.

То, что душа (сознание, «психо», в данном общем рассуждении это не важно) неотделима от тела, мне представляется само собой разумеющимся. Это — постулат христианского платонизма. Вот как его выражает Лосев в "Диалектике мифа": «Тело – живой лик души… И как бы спиритуалистическая и рационалистическая метафизика ни унижала тела, как бы материализм ни сводил живое тело на тупую материальную массу, оно есть и остается единственной формой актуального проявления духа в окружающих нас условиях». В общем-то об этом же писал другой маргинальный христианский мыслитель Юкио Мисима, обосновывая свою страсть к качалке: ближайший материал, в котором идея может обрести свое воплощение — это человеческое тело (вот тут полная цитата).

Понятно, что эта позиция противостоит упомянутому Декарту с его дуализмом души и тела. Тело, по Декарту, ограничивает душу материальным началом, не давая ей вполне расправить свои крылья. Именно из картезианского дуализма вырастает идеология трансгуманизма как преодоления телесности в пользу разума.

И здесь выявляется главный картезианский парадокс, на который указывает Soma. Человечество наконец призналось себе, что с телом далеко не уедешь, тело привязывает нас к тлению и смерти. Выход? Освободить себя от тела, уйти от него, перенеся свое сознание в виртуальное (не-телесное) пространство, которое, впрочем, и не пространство вовсе, поскольку оно не обладает физическими характеристиками. Для того, чтобы помочь себе в осуществлении этой благой миссии, человечество изобретает искусственный интеллект. И — тут спойлер — на определенном витке своего развития ИИ понимает, что оно не может в полной мере исполнить свою миссию, помочь человеку, не обладая пространственной протяженностью. То есть телом.

Иными словами: конечный итог развития человека — освобождение от тела, дематериализация; конечный итог развития ИИ — приобретение тела, материализация. Главная же ирония заключена в том, что само изобретение ИИ включено в итог развития человека. И, на мой взгляд, игра показывает, что ИИ, все больше и больше обретая пространственную протяженность, становится в большей мере если не человеком, то чем-то живым, нежели человек, все больше и больше отказывающийся от своего тела. Или -- можно сказать и чуть менее резко -- отказываясь от своей телесной определенности в пользу рассудочной идеи транс-.

У Бердяева есть замечательная фраза, которая, как мне кажется, наиболее ёмко схватывает трагическую суть «русской идеи»: «Колеблется русский человек между началом звериным и ангельским, мимо начала человеческого».

Я всегда думал, что этот образ русского человека — оригинальная выдумка Бердяева, а он здесь, оказывается, оставил скрытую ссылку на Блаженного Августина (вот и вновь сказалось отсутствие у меня систематического философского образования): «Человек есть существо среднее, низшее по сравнению с ангелами и высшее по сравнению с животными, разделяя с животными смертность, а с ангелами разум, т.е. представляя собою существо разумно-смертное» (О Граде Божием).

Получается, что русский человек мечется между смертью и разумом, припадая то к одному, то к другому. В этом контексте становится понятней зачарованность русских людей философией Ницше, которая во многом как раз таки и посвящена связи смерти и разума:

«В разумности тогда угадали спасительницу; ни Сократ, ни его «больные» не были вольны быть разумными — это было de rigueur (необходимо — фр.), это было их последнее средство. Фанатизм, с которым все греческие помыслы набрасываются на разумность, выдает бедственное положение: находились в опасности, был только один выбор: или погибнуть, или — быть абсурдно-разумными…» (Ecce Homo)

Опубликовали видео разговора о Достоевском, в котором поучаствовал и я. Но мне хотелось бы в кой-то веки сказать пару слов не о Достоевском, а кое-ком другом.

О писателе Викторе Ерофееве. Это, наверное, один из самых мерзких персонажей, с которым мне довелось общаться.

Начал он буквально со следующих слов (это было до включения камеры): «Здравствуйте. Вы в Петербурге? Холодно у вас? А я, знаете, сижу во французской провинции, тут у меня солнышко светит. Сижу я в особняке 13-го века, посмотрите какие тут потолки» (наводит камеру ноутбука на потолок).

Закончил следующими (это было во время съёмок, не знаю, оставили ли на монтаже): «Россия — страна гопников и дегенератов. В правительстве сидят нелюди, это понятно, но и народ весь тоже состоит из нелюдей и скотов. Надежды на молодежь нет — это все сплошь деграданты, которым интересен только собственный комфорт и успех. Вы, господа, мечтатели, раз думаете, что у этой страны есть хоть какие-то надежды. Ну, вот вернусь из Франции, и с вами тоже помечтаю».

Мне хотелось в ответ процитировать слова самого Достоевского, адресованные Тургеневу: купите, мол, Иван Сергеевич, телескоп, тогда вам, может, из-за границы-то Россию лучше будет видно. Но я не стал — смалодушничал. Очень жаль.

https://www.youtube.com/watch?v=0H9A0uJLgaM

Не знаю, правда или нет, все таки RT не самый надежный источник новостей. Но в любом случае это удобный повод, чтобы вспомнить мой любимый комикс.

Можно подписать петицию в поддержку Института философии РАН.

Наверное, самые ёмкая формула художественного метода Достоевского, что мне встречалась. Полное интервью
можно прочесть здесь.

Как работает ностальгия в «Человеке-пауке: нет пути домой» (осторожно, спойлеры)

Ностальгию принято ругать. Например, в известном фильме Тарковского ностальгия — это чувство, пожирающее героев изнутри: они слишком любят Европу (и Россию — как несостоявшуюся наследницу Европы), но и они не могут не признаться себе в очевидном: от страны святых чудес сегодня остались одни могилы. Получается, что герои любят не столько Европу, сколько свою память о ней; и их финальные подвиги — реализация, воплощение этой памяти. Те же, кто не находят в себе сил пойти на подвиг или совершить это признание, гибнут — не физически, но духовно: ностальгия отрывает от действительности, уносит человека в неведомую даль, где его окружают одни фантомы, бестелесные призраки прошлого.

Но есть и другая сторона ностальгии, которую можно описать с помощью понятия дистанции (она-то как раз и реализуется в упомянутых подвигах). Миновав определенный временной промежуток, события прошлого преображаются; испытанная боль обретает смысл, враги перестают быть врагами и становятся просто заблудшими, потерянными людьми. Ностальгия примиряет. Не только с прошлым, но и с настоящим, которое, дабы обрести свою целостность, необходимо включает в себя прошлое.

«Человек-паук: нет пути домой» хорошо работает с этой стороной ностальгии. Злодеи прошлых фильмов здесь вдруг становятся милыми ребятами из нашего детства. Комплекс пережитых и вновь воскреснувших эмоций — ностальгия — позволяет нам простить этих персонажей; ведь в конце концов они подарили и нам, и героям гораздо больше, чем отняли: память. Даже если когда-то этот дар и воспринимался как потеря.

Но прощение — очень трудная вещь, и для него всегда нужна дистанция. Правда, эта дистанция не обязательно должна реализовываться через время. Скорее, дистанция предполагает не столько пространственное расстояние, сколько трансцендентное, то есть выход за пределы самости. Когда Питер Паркер грезит местью, потому что в смерти Мэй, по его суждению, не было никакого смысла, альтернативные Паркеры, пережившие точно такую же трагедию, придают его боли необходимую дистанцию, напоминая про полученную им формулу «великая сила — великая ответственность». «Возможно, в её смерти все же был смысл», — говорит Паркер Магуэйра, потому как, будучи дистанцированным от смерти дяди Бена, он знает, что эти слова не раз выручали его, направляя на верный путь. Но понять это он смог только спустя время, сумев оглянуться на себя как на другого; там же, в момент убийства дяди Бена, он точно так же был одержим местью.

Ностальгия и дистанция сглаживает углы, позволяет взглянуть на вещи — нет, не так, как они есть на самом деле, — но так, какими они должны стать. Злодей должен быть прощен, даже если он этого — в своем «данном» состоянии — и не заслужил. У смерти и страдания должен быть смысл, даже если сейчас мы и не можем его обанаружить.

И эта сторона ностальгии позволяет нам принять ее не как болезнь, но как целительное чувство. Да, то, что миновало, уже не будет; но это минувшее не следует отпускать насовсем, напротив, из минувшего оно должно преобразоваться в грядущее. Должно воскреснуть, стать нашим горизонтом. «Нет пути домой», но это не значит, что мы навсегда остались бездомными. Новалис обозначал философию — неуловимую возможность осмысления — как ностальгию, тягу повсюду быть дома.

Мне кажется, именно так следует трактовать слова из финала «Сна смешного человека» — произведения, целиком и полностью посвящённого ностальгическому понятию «Золотого века»: «Сон? что такое сон? А наша-то жизнь не сон? Больше скажу: пусть, пусть это никогда не сбудется и не бывать раю (ведь уже это-то я понимаю!), — ну, а я все-таки буду проповедовать».

Константин Антонов: Снова нечто длинное – про русскую философию

События, происходившие последние дни вокруг ИФ (дай Бог, чтобы они закончились), напрямую касаются не только философского сообщества России вообще, но и в особенности – истории русской философии как академической дисциплины. Вся агрессия против коллектива ИФ и его руководства шла под лозунгами «борьбы с Западом» за русскую философию. Основные акторы этой агрессии - и зиновьевский клуб и ЦГ каждый по своему связывают свою деятельность с русской философской традицией. Это вызывает ответную реакцию: «русская философия» превращается в пугало, в орудие захвата, в санкцию нарушения академических свобод и разрушения философии.

Таким образом, словосочетание «русская философия» кажется во всей истории едва ли не ключевым: из ее прошлого мы пытаемся извлечь ее будущее, борьба вокруг Института философии оказывается эпизодом своего рода войны философской памяти. Весьма вероятно, что это приведет к обострению и выявлению в публичном пространстве каких-то важных разломов внутри дисциплины, к необходимости нового осмысления отношения исследователя к своему предмету в рамках нашей дисциплины: установлению дистанции, которую прежде многие из нас, напротив, пытались преодолеть.

В этой связи кажется уместно напомнить некоторые содержательные вещи, которые часто как бы уходят на задний план. Чтобы понять, как относится русская философия к происходящим событиям надо иметь в виду, что уже в лице славянофилов – И. Киреевского, А. Хомякова, Ю. Самарина, И. Аксакова русская религиозная мысль отстаивала принципы свободы мысли, слова и совести, протестовала против цензуры, отстаивала автономию университета и академическую свободу (по поводу последнего см. статью Хомякова «Об общественном воспитании в России»). В лице Вл. Соловьева, С.Н. Трубецкого, Е.Н. Трубецкого, Б. Чичерина и П. Новгородцева и др. она дала этим принципам религиозное обоснование, сведя их к обновленной концепции естественного права. Вопрос об отношении Церкви к свободе ставили Самарин, Розанов, Бердяев – и все они оказывались на стороне свободы. Вл. Соловьев сформулировал идею «христианской политики», в рамках которой христианскими должны быть не столько цели, сколько средства. В его идеале «свободной теократии», парадоксальную природу которого он сам, я думаю, хорошо сознавал, упор делался на первом слове. Критический анализ философских предпосылок деспотизма, выведение идеи прав человека из этики долга и обновление идеи христианской политики в контексте итогов 2-й мировой войны осуществил Франк. Булгаков, Франк, Бердяев каждый по своему предложили на основе идеи Богочеловечества развернутые концепции христианского гуманизма и его проекции в культуру и общественно-политическую сферу. Это – мейнстрим.

Люди, которые хотели бы, чтобы во имя русской философии осуществлялись рейдерские захваты и погромные компании в СМИ, которые хотели бы, чтобы она санкционировала антисемитизм, национальное самомнение, ксенофобию, примитивное анти-западничество а ля «Царьград» – должны обращаться к маргиналиям и искусственно раздувать их значение. И им не следует путать внутреннюю свободу и великую внутреннюю борьбу таких людей как Леонтьев и Розанов, их способность видеть разломы и разрывы нашей культуры – с собственными «заморочками» и обидами.

Источник

Такие скромные итоги. Но вообще это всегда большой источник радости — знать, что твой хаос в голове кому нибудь да интересен.

Перед очередным диспутом Теоэстетики коротко рассказал о том, что я думаю о проблеме теодицеи. Моя реплика с 9:30.

Сам диспут можно посмотреть здесь. По его итогу могу сказать одно — купил себе книжку Магуна «Искус небытия», буду изучать на праздниках.

ИТОГИ ГОДА 3: Теология

В российской теологии в этом году окончательно оформилась главная тенденция последних лет: всё современное, интересное, модное, критически острое, находящее отклик у интеллектуалов и молодежи постепенно уходит из вузов и перемещается в пространство условного науч-попа. В вузах же остается либо конфессиональная теология, работающая в интересах церкви, либо казённая теология как идеологическая дисциплина. Конечно, есть и исключения, но они скорее подтверждают правило.

Самой заметной институцией в области тео-попа в этом году стал фонд «Теоэстетика», он отметился возвращением формата теологического диспута – их прошло уже три – Гагинский-Шишков, Коначева-Давыдов и Зайцев-Магун. А также небольшой, но интересной издательской программой – Скрутон, Милбанк, Харт, Бальтазар. Правда, «Теоэстетика» продвигает в основном правоконсервативных интеллектуалов (но без капусты в бороде), однако при этом дает возможность (на диспутах) озвучивать и программу левых.

С точки зрения теологических интересов публики, 2021-й можно назвать годом Дэвида Харта и Джона Капуто. Первый – представитель правоконсервативного движения Радикальная ортодоксия, основанного Джоном Милбанком и его учениками. Второй – один из отцов-основателей слабой теологии – тоже радикального теологического подхода, но уже левого. Интересно, что оба у себя на родине, в США, считаются скорее маргиналами. Но у нас эти радикальные теологи вдруг обрели популярность. В этом году в русском переводе вышли три (!) книги Харта и второе издание его opus magnum «Красота бесконечности». Идеи Харта и Капуто были в центре внимания теологических диспутов фонда «Теоэстетика». Популярный блогер-теолог, священник Вячеслав Рубский, посвятил слабой теологии несколько роликов и даже взял у Капуто интервью.

Увлечение радикальными теологиями показывает неудовлетворенность существующим теологическим мейнстримом, который перестал отвечать на интеллектуальные запросы верующих. И если в прошлые годы резонансными могли быть дискуссии внутри традиционного теологического мейнстрима (например, диспут Дунаева-Максимова о consensus patrum), то в этом году их вытеснили дискуссии вокруг современных теологических подходов. Эта тенденция в целом отражает запрос интеллектуалов и молодежи на теологию. Светские ученые-гуманитарии, социологи, искусстоведы всё чаще обращаются к теологическим темам.

Но этот запрос «снизу» совершенно не совпадает с тем, что предлагают функционеры от теологического образования. Теология «сверху» мыслится как идеологическо-воспитательная дисциплина, основная задача которой – «защита традиционных духовно-нравственных ценностей, культуры и исторической памяти и общественно значимых ориентиров социального развития». Эта задача декларируется функционерами от теологии. Такой подход вызывает в основном раздражение как среди учёных из смежных дисциплин, так и у студенчества. Но государственная поддержка такого видения теологии заставляет руководителей теологических кафедр либо встраиваться в этот процесс, либо лавировать на грани потери должности.

Сейчас в российском академическом пространстве практически нет мест для развития современной теологии, основанной на принципах академической свободы. И чуть ли не единственным местом для её изучения становится область тео-попа и публичной теологии. Но, учитывая, что государство взялось регулировать и просветительство, куда входит научная популяризация, это пространство тоже может закрыться.

Всегда смущаюсь, когда попадаю в подборку от автора, до уровня которого мне ещё расти и расти (в интеллектуальном плане, подписчики-то дело десятое). Спасибо!

​​В начале 2021 начал писать новую книгу, теперь по библейскому Второзаконию: перевод с древнееврейского и древнегреческого, филологический комментарий и толкование, — и сделал уже немало!
В конце 2021 начал писать в этот канал после долгого перерыва. Одно из другого в моем случае прямо вытекает: священное своими путями переливается в мирское, а я этим наслаждаюсь, чего и всем желаю. Это итоги года.

Сугубо следил за каналами:
Велецкие тетради, Быть, Cogito ergo sum, Лаконские щенки, Platonova, Crypta Platonica, Научпоп, Киновия, Темная теология, sacred violence, Холархия, Fire walks with me, Ortega, Fantastic Plastic Maсhine, Обо всякое, Очень прекрасно, Rusak, Унежить душу, Аннушка искусствоведьма, Афанасьев, Русский Ориенталист, Сыны монархии, Владлен Татарский, АКЛ.

Ну и guilty pleasure — Мальцовская галерея.

Александр Простев. Свете светлый.

Совершенно надуманное противоречие. Недавно попалась на глаза цитата Толкиена: «"Смирение" и равенство — это духовные принципы, которые при попытке механизировать и формализовать их безнадежно искажаются, и в результате мы имеем не всеобщее умаление и смирение, а всеобщее возвеличивание и гордыню».

Судя по всему, у отца Владимира Духовича та же самая аргументация. Вакцинация из «любви к своему ближнему» (=«я вакцинируюсь, потому что не хочу никого заразить») -- это аргументация от духовного принципа. Последний априори не имеет понуждающей индивида силы, поскольку не бывает вынужденной духовности. А вот вакцинация из необходимости получить QR-код не имеет ничего общего с духовным, поскольку она целит не в ближнего, а в самого индивида, то есть опирается на эгоизм.

Иными словами, вакцинация -- вещь благая, покуда она не становится обязанностью, понятой механическим образом.

Оказывается, не у одного меня возникла интуиция, что последний «Человек-Паук» — фильм с христианским сюжетом.

https://www.pravmir.ru/chelovek-pauk-i-prochie-chudesa-ieromonah-dimitrij-pershin-o-novom-filme-o-supergeroe/

Мое мнение можно прочесть здесь.

Некоторые итоги года (не те, что вы могли подумать)

Конец года был ознаменован скандалом вокруг Института философии РАН. Вы наверняка о нем слышали, я тоже немного об этом писал. Этот скандал шел в несколько этапов: сначала обсуждали смену руководства, потом — грант, выданный на написание работ о природе зла (причем больше всего дискутантов волновал объем финансирования этих работ). В конце концов, дошли до самого фундаментального вопроса: а зачем нам вообще нужна такая философия, т.е. философия, занимающаяся совершенно надуманными, высосанными из пальца проблемами? Вишенкой на торте послужил пост просветителя и борца с мракобесием Александра Панчина, который поспешил заявить, что теология — которая, по мнению Панчина, является псевдонаукой — наконец-таки съела философию. Надо сказать, что количество согласных в комментариях в разы перевешивало несогласных.

Вообще говоря, это не первый случай, когда философы вынуждены как-то оправдывать свое существование. Сколько я ни видел разговоров с философами в непрофильных СМИ, перечень вопросов там всегда примерно один и тот же: «А зачем вообще нужна философия? Чем вы занимаетесь, за что деньги получаете? Отвечаете на вечные вопросы? Смысл жизни ищете? Ну так расскажи мне, философ, в чем смысл жизни?» (На полях замечу, что это примерно то же самое, что встать перед комиком и потребовать: «А ну-ка, рассмеши»).

Я, конечно, не собираюсь отвечать на вопрос о том, зачем нужна философия. На мой взгляд, вопрос этот унизителен и невежественен. И я всегда ловлю дикий кукож, когда философы все же начинают искать тот ответ, который, как они полагают, от них ожидается: говорят о том, что философия позволяет овладеть мета-навыками, которые пригодятся где угодно: в бизнесе, культуре, политике; что философия расширяет кругозор, помогает сформировать мировоззрение, прививает гибкость ума и т.п. Такие ответы унизительны вдвойне, поскольку они изворотливы и лукавы. Это — ответы-приспособленцы. Куда лучше и честней процитировать пушкинского Моцарта: «Нас мало избранных, счастливцев праздных, пренебрегающих презренной пользой, единого прекрасного жрецов». Правда, на такой ответ нужна хотя бы толика смелости. Но и философия, как говорил Роман Светлов, должна быть дерзкой.

Но я заговорился, написать-то хотел совсем о другом.

Так вышло, что в прошлом году я достаточно плотно общался с некоторыми корифеями отечественной мысли. Титул, конечно, очень субъективный, но тем не менее. Эти люди написали бесчисленное количество статей, с десяток книг, выдержавших несколько изданий; на их работы ссылаются, их концепции (вроде как) применяют в исследованиях, их имена знает каждый мало-мальски компетентный в своей области специалист.

Так вот. Я всегда думал, что если я когда-нибудь достигну тех же высот, завоюю себе имя, то я смогу вообще не волноваться о собственной старости. Аудитории во время моих лекций будут забиты до отвала, я сам буду окружен учениками, и ученики эти будут ловить каждое мое слово: что-то мастер думает о роли Петра I в становлении русской культуры?; о перспективах диалога США-Россия?; о причинах упадка (или взлета) современного искусства?

Я страшно ошибался. Аудитории П., Е. и И. пусты — их доклады приходят послушать разве что старые приятели да редкие студенты, которым нужно получить зачет. Конечно, все говорят, что это корифеи, что нам страшно повезло быть их коллегами. Но никто никогда не говорит с ними — и о них, их работе — по существу. Никто не интересуется их концепциями, их видением. Никто не вспоминает — и не смог бы вспомнить, — в чем именно заключается их заслуги, что конкретно они привнесли в историю своей дициплины. «— Да, за ним великие заслуги… — Но какие именно? — Великие…»