Когда мы говорим «человечество», добавляя — «в широком смысле», — мы склонны представлять себе некую вереницу людей, тянущуюся из прошлого в будущее, хоровод поколений, где отец крепко накрепко держит за руку сына. Отсюда — уверенность в «опыте предков»: мы полагаем, что стоим на плечах гигантов, и что плечи их достаточно крепки, чтобы выдержать наши собственные досады, поскольку они, гиганты, уже сталкивались с тем, с чем приходится сталкиваться нам, и поскольку они выжили, чтобы произвести на свет нас, значит, выживем и мы, а для этого нужно всего лишь справиться с каким-нибудь древним фолиантом, или дневниковой записью, любой другой исторической записью или произведением культуры.

Кажется, что таковое представление о человечестве — не более, чем оптический обман. У нас нет никакого прямого доступа к «опыту предков», равно как у нас и нет прямого доступа к опыту другого человека, живущего подле нас, ведь условный дневник не есть человек; «опыт предков», который вернее называть «наследием» — это не сами эти предки, не их чувства и переживания, даже не интеллектуальный багаж, но лишь «культура», «история», именно что след, оставленный на песке времени, да ещё и читаемый на том языке, чьи носители стремительно уходит в небытие — а значит, этот язык уже никогда не будет доступен для нас в оригинале, но, в лучшем случае, — в реконструкции, в худшем же, и наиболее распространённом, — в переводе.

В этом отношении человечество скорее стоит уподобить кораблю, который строится прямо на собственном ходу, причём строительство это никогда не кончается. Жизненно важные детали теряются и ветшают, и нам на ходу же приходится придумывать что-то их замещающее, ведь старые схемы сборки также утеряны, пускай и частично; да, приходится изобретать велосипед, который в действительности имеет очень отдаленное отношение к тому велосипеду, на место которого мы ставим наш собственный.

Человечество — это огненная и очень одинокая комета, несущаяся из ниоткуда в никуда; комете не на что опереться, она сама по себе, и отколовшиеся от неё части перестают быть этой кометой в самый момент раскола; все, что остаётся у кометы — следы раскола, которые в свою очередь затаптываются, выравниваются, и в какой-то момент становятся обыденной плоскостью, «общим местом».

P.S. В конечном итоге история — это именно про одиночество.

Самовольно пристегивая мысль Александра Владимировича к собственному рассуждению, данному выше, хотел бы подчеркнуть известный парадокс: стремясь к сохранению и охранению прошлого, предупреждая его истечение, мы им не живем, мы его теряем.

Вот ещё у Антона Беликова наглядно об этом же было.

Традиционные, каноничные сюжеты Рождества мы привыкли наблюдать скорее в нейтральных погодных условиях. Нидерландский художник Питер Брейгель в этом отношении оказался революционером.
Его Святое семейство помещено в самое сердце зимы, а торжество поклонения волхвов укрыто снегом. На его полотнах священные события - лишь одни из прочих. При этом Брейгель не умаляет их значимость. Он лишь требует от нас пристальности взгляда. Прятать от зрителя самое важное на самом видном месте – один из его приёмов.
Предлагаем вглядеться в вифлеемский цикл Питера Брейгеля и увидеть, как в полотнах художника перемножаются метафизическое и историческое пространства. А евангельские события вдруг становятся страшно актуальными.
https://s-t-o-l.com/material/35297-zimniy-vifleemskiy-tsikl-pitera-breygelya/

Артисты за рубежом: выпускают сборник треков на стихи поэтов-эмигрантов, посвящают его Георгию Иванову.

Тем временем Георгий Иванов:

Я за войну, за интервенцию,
Я за царя хоть мертвеца.
Российскую интеллигенцию
Я презираю до конца.

Сегодня пришло еще два доната. Спасибо! Долго на это решался, но все же оставлю реквизиты карточки Сбера здесь, если тоже хотите поддержать меня и канал: 2202 2010 8561 5942.

В дальнейшем благодарности за донаты буду публиковать с определенной периодичностью. Например, раз в неделю. Чтобы вас лишний раз не беспокоить.

Выше я писал о двух соблазнах, которые угрожают сердцу и уму чрезмерно рефлексирующего христианина. Это соблазн красотой и соблазн добром.

Мне кажется, хорошей иллюстрацией этих соблазнов могут послужить два вторящие друг другу стихотворения — «Лесной царь» Гёте в переводе Жуковского и «Бесы» Пушкина.

«Лесной царь» — о соблазне красотой. Царь сулит младенцу золото, радость и перлы, цветы бирюзовы, жемчужны струи. Младенец не может устоять перед этой невероятной красотой — он тоскует и кричит, наблюдая радикальный контраст между окружающей его «хладной мглой» реальности и той прелестью, какой заманивает его царь. Соблазн красотой, если угодно -- соблазн мечтательский.

«Бесы» — напротив, о соблазне добром. Здесь уже сами бесы — уродливый рой униженных и оскорбленных, но именно эта-то униженность и влечет к себе героя, вызывая в нём некое подобие социально-ответственного сострадания: «визгом жалобным и воем надрывая сердце мне». Вполне христианское стремление увидеть во всякой твари, даже в бесе, искру Божией благодати, чревато отказом от действительного мира, туманного и непонятного, уходом в небытие, агентами которого выступают бесы.

Бесы ведь, как и прелесть в «Лесном царе», являются своеобразным маячком для потерявшихся в мутном пространстве героев. Младенец очарован златом, поскольку оно зовёт его, в отличии от безразличного отца, указывает, где ему надлежит быть; ездок чувствует в своём сердце странный отклик на жалобный визг бесов, и сама эта пробужденная в нем способность к состраданию, чувство некоего естественного добра грозится стать — если не опорой, то направлением, флажком, ведущим к спасению или по крайней мере исходу из «неведомых равнин».

Но «нравственность без Бога может довести до самого страшного», как говорил Достоевский; так жена Лота, в порыве сочувствия обернувшаяся на Содом и Гоморру, стала соляным столпом.

«Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают», — раньше я думал, что это не более чем дань мифологии, обрисовка характера. Теперь вдруг понял: это же указание, что они, бесы, такие же, как и мы, те же у них поводы для счастья — свадьба, те же — для горя — похороны.

У Достоевского часто повторяется мысль: один из ключевых компонентов революционного радикализма — это сострадание к преступнику. «Несчастные», — говорит русский народ о каторжниках, и оставляет водку и небольшую деньгу на подоконнике своего дома в надежде осчастливить эпатируемых.

Это «такие же как мы» опасно именно кроющемся в нем снисхождением и всепрощением. Отождествляя себя с преступником, мы отсаемся в одном шаге от прощения его, поскольку нет на свете такого человека, кого мы бы прощали скорее, чем самих себя. И даже в самоуничтожении кроется больше сострадания к своей доле, чем собственно осуждения.

Это, конечно, не значит, что стоит пресечь всякое сострадание к преступнику и вообще — к людям греха. Просто сострадание это, на мой взгляд, должно работать прямо противоположным образом: тождество с преступником ведёт не к прощению и списанию грехов, но к более твердому пониманию собственной греховной природы. Да, я бы мог быть на его месте, но это не значит, что на нём нет вины; это значит, что и я потенциально уже виноват.

Впрочем, Достоевский полагал, что два этих рода сострадания неотрывно связаны между собой, самоосуждение невозможно без чувства всепрощения.

Поуезжают в свои деревни, потом ещё и патриотами становятся! Тьфу ты! Может, ещё и в церковь ходить начнёте?!

https://t.me/BorisAkimov/1903

В «Мифе о Сизифе» Камю писал, что актер — это идеал человека, поскольку он полностью посвятил себя абсурду, т.е. нашел в себе силы отказаться от какой-либо мнимой сущности. Актер — всегда иной, при выходе на сцену он всякий раз надевает новые маски и в каждой из них существуют совершенно убедительно. При этом актер сознает, что ныне надетая на него маска совершенна случайна и в любой момент может быть заменена на другую.

Это сознание и есть — подчинение и покорение абсурда действительности, единственный, по Камю, способ избежать самоубийства, которое при всех прочих случаях является железно, логически выверенной необходимостью.

Но что побуждает актера менять маску? Опять же, не его собственный произвол, поскольку у него вовсе нет сущности, от которой этот произвол мог бы исходить; и не потому, что он от сущности своей отказался, но поскольку её нет ни у кого, и только актер имеет смелость себе в этом признаться. Тогда мотивом изменения маски будет не своеволие актера, но то, о чем говорит Гамлет в известном монологе: назначение лицедейства «как прежде, так и теперь была и есть — держать как бы зеркало перед природой, являть добродетели ее же черты, спеси — ее же облик, а всякому веку и сословию — его подобие и отпечаток».

В этом отношении триумф лицедейства как некоего носителя «совести нации» есть лишь следствие нашей склонности к социальному детерминизму; актер не говорит ничего такого, чего бы не бытовало в обществе, он лишь очищает это бытование от всего излишнего, выдает его концентрат. И только у актера хватает смелости признаться, что все произносимые им слова могут быть рядоположенны, все они не имеют никакой самоценности помимо отражения и прояснения той тенденции, что властвует в настоящем веке.

Вот эта-то легкомысленность (причём «легко» здесь дано в хорошем смысле, как легка пушкинская поэзия) в отношении истины и влечёт нас к совести, которую представляют собой актёры.

P.S. Сейчас открыл это эссе, а там сразу же эпиграф, который куда лучше проясняет суть дела: "Душа, не стремись к вечной жизни, но постарайся исчерпать то, что возможно".

Мамардашвили в одном предложении пересказывает ключевой тезис «Политической теологии» Шмитта. Кстати, как раз с опорой на Кьеркегора, но, думаю, совсем без оглядки собственно на Шмитта: просто их дорожки, идущие от Кьеркегора, в этом пункте совпали, а дальше вновь разошлись.

Психологическая топология пути, 2015.

Никита в данном случае поднял крайне интересный вопрос. От себя могу добавить, что непосредственно децизионизм в контексте философии права концептуально исходит всё-таки из учения Томаса Гоббса (об народе-учредителе системы законов, которая, однако, не никак не зависит от содержания от предшествующий ей норм права). Касательно же отношения Кьеркегора к политической теологии Шмитта, то данная тема до сих пор остаётся не до конца прояснённой. Впрочем, на этот счёт уже существуют некоторые публикации вроде книги Башкова о Шмитте и Кьеркегоре (с которой я, к своему сожалению, пока ещё не успел ознакомиться).

Помимо литераторов, на этом кладбище похоронены многие философы и богословы: Афанасьев, Булгаков, Зеньковский, отец и сын Лосские и многие, многие другие. Полный список здесь.

Опубликовали запись программы «Россия 2062» с моим участием. Заявленная тема — философ как профессия будущего, но на самом деле охватили все времена: и прошлое, и настоящее, и будущее.

Я там, среди прочего, задвинул одну сомнительную конспирологическую теорию об айтишниках (не знаю, оставили ли в эфире), и одну футуристическую о философах. Что в конце времён, ну или незадолго до, останутся только они.

Сам я свои выступления никогда не слушаю, побаиваюсь. Но если вы послушаете, то напишите — как?

Спасибо Олегу и Борису за приглашение! Рад стать частью летописи возможного будущего.

Меж тем — совсем нетривиальный взгляд на взаимоотношения Церкви и государства, одинаково далекий как от либерального антиклерикализма, так и радикального православного фундаментализма.

Интересно, в чем причина падения взаимного интереса? Первое, что приходит на ум: ставка государства не на церковное, но на культурное православие, то есть на систему образов, формально связанных с христианством, но оторванных от слишком требовательной институциональной почвы; образов, как бы витающих в воздухе или плавающих в «культурном коде». В таком случае церковная политика государства буквально отражает антицерковную политику оппозиционеров — это секуляризированное богословие.

Соответствует ли эта гипотеза действительности — судить не мне. Но поминая тезис Зеньковского о «внутрицерковной секуляризации», случившейся в России XVII века, то есть взаимном разочаровании Церкви и государства друг в друге, можно вспомнить и о связанном с этим разочарованием расцвете свободного русского богословия. Так или иначе, впереди много всего интересного.

Причин этому охлаждению много, да и наступление его было неотвратимо. Хотя, я бы назвал это не охлаждением, а просто сохранением необходимой дистанции.

Российская Федерация все три десятилетия своей истории стремилась к сохранению баланса между между «основными традиционными конфессиями», оказывая знаки внимания всем им по очереди. Да, православие тут выбивалось на лидирующие позиции, но скорее по демографическим, чем по идеологическим причинам. А церковью порой и вовсе пользовались как щитом от прогрессивной общественности, как в случае с танцами безумных девиц в храме Христа Спасителя: истерики по поводу «всемогущей РПЦ» отвлекали население от других протестных тем.

Околоцеркнвная публика же всегда находится в поисках «православного государя», даже в Сталине сумели такового разглядеть. Поэтому недостатка и в соответствующем фольклоре тоже никогда не было. Вспомним истории про явления все тому же Сталину то Богородицы, то Даниила Московского (впрочем, интерпретировались эти истории по-разному). Вот и сейчас поход Путина в церковь толкую то как «восстановление симфонии», то как «разрыв между светской и духовной властями».

Церковь от союза с государством тоже выигрывает отнюдь не во всем. Превращение всей РПЦ в один большой «храм Вооруженных Сил» подрывает вселенскую сущность православия и делает отношения с остальными патриархиями ещё более натянутыми, а они из без того оставляют желать лучшего.

На Патриарха бесконечно сыплются валы критики со всех сторон: для одних он недостаточно за мир, для других недостаточно за нашу армию, но лично мне позиция Святейшего представляется единственное возможной золотой серединой. Более серьёзный крен в любую из сторон сделает церковь либо не русской, либо не православной, а вероятнее даже ни той, ни другой одновременно.

Друзья, я человек мечущийся и неуверенный, поэтому иногда публикую посты, потом их удаляю, потом жалею об этом и опять восстанавливаю. Извините мне эту непоследовательность!

—————

Мне кажется, это рассуждение замечательно ещё и в связи со вспыхнувшим после трагедии в Днепропетровске разговором о ненависти и ее допустимости.

Вспоминается наша ноябрьская философская конференция в Донецке (пользуясь случаем — ещё раз благодарю Андрея Коробова-Латынцева за приглашение). Я там поднял тему о гуманизме во время войны, порадовавшись, что по крайней мере на публичном уровне эта тема педалируется, за что получил немало словесных оплеух — и слово мол не нашенское, и о каком гуманизме в отношении к врагу может вообще идти речь.

Ольга Бонч-Осмоловская тогда привела цитату Конфуция, которую я обдумываю до сих пор: «Только гуманный человек может [по-настоящему] любить людей и [по-настоящему] их ненавидеть». Конечно, древнекитайское понятие гуманности едва ли имеет много общего с европейским гуманизмом, но все же. Гуманность, по мысли Конфуция, может быть совместима с ненавистью.

Дальше я вступаю на совсем шаткую почву, прошу иметь это в виду и простить сырость некоторых формулировок.

Я думаю, что в христианском — или, если надобно вынуть христианство из исторического процесса, — ветхозаветном ключе тезис Конфуция можно прочесть так: мы не должны допускать ненависть в своё сердце, но ненависть может стать нашим оружием. Всякая страсть является порочной в том случае, когда она работает помимо Бога или же против Него; напротив, страсть, идущая о Боге, может быть оправдана, таковая аффектированность куда ближе к огню праведности, чем теплоходная, буржуазная умеренность.

Получается, что и ненависть — например, ненависть о попранных святынях, — может быть если не оправдана, то примирена с гуманностью. В том случае, когда она 1) занимает должное место: не в сердце, как чем-то предельно личном, неделимом, но, например, в коллективном действии и 2) направлена не на конкретное: вот этого человека, но абстрактное, обезличенное, причём обезличенное не по нашей воле, но ввиду трагического стечения обстоятельств: как предел — врага.

В любом случае, коль скоро мы говорим о неизбежности войны, то мы должны иметь в виду и неизбежность приумножения ненависти, которая тянется за всякой войной, какой бы праведной она не была; отказ от этого — сдача и мысли, и совести.

Иногда в сети можно увидеть, как исихазм называют «православной йогой». Сравнение крайне странное, но сегодня мы живём в мире, где даже базовые христианские истины люди уже легче воспринимают, если их завернуть в фантик из «Упанишад» и «Йога-сутр Патанджали».

А вот Никита не совсем осознанно через христианство описал базовую практику в тантрическом(телефон предлагает поменять на «тактический») буддизме. Человеческое сознание в буддизме ваджраяны имеет два модуса: омраченный и просветленный. Каждому модусу соответствуют свои аспекты. Обычно выделают пять аспектов, и ненависть как раз и является одним из пяти аспектов омраченного сознания. Буддист-тантрик должен использовать всю силу ненависти, и перевести её из омраченного состояния сознания в просветленное. А в просветленном состоянии сознания ненависти уже соответствует зерцалоподобная мудрость, отражающая реальность как она есть.

Мы же, не будучи тантристами, наоборот, чаще говорим о том, что гнев застилает глаза, и именно он мешает нам адекватно воспринимать мир. Хотя при этом и отцы церкви писали о праведном гневе, направленном против зла, против греха, и указывали на то, что такой гнев оправдан.
https://t.me/hungryphil/1989

Совершенно так. Эти же либералы вдалбливали моему поколению, что за Путина на самом деле никто не голосует, это все подтасовки на выборах; либо голосуют, но какие-то совсем отмороженные, зомбированные «селюки», а вам, непоротому поколению, самой собой надо сделать выбор в пользу всего светлого и прогрессивного…

Каково же было мое удивление, когда я, студент соцфака, в 2012 году поучаствовал в качестве интервьюера в телефонном соцопросе, предваряющем тогдашние выборы Президента. Практически каждый мой собеседник говорил, что будет голосовать за Путина. Среди них были и молодые, и пожилые, и профессора, и простые работяги… Моя картина мира тогда перевернулась. Та Россия, что рисовалась светлыми и прогрессивными, оказалось картонной декорацией.

https://t.me/mig41/23540

​​Философ Никита Сюндюков примет участие в работе народного университета им. Дарьи Дугиной

❗17 января, в 19:00, в культурном пространстве «Солнце Севера» состоится запись первой лекции курса «Русская метафизика соборности» философа Никиты Сюндюкова. Её можно посетить очно за пожертвование на проект #МыФронту

Никита Кириллович Сюндюков - философ, старший преподаватель СЗИУ РАНХиГС при президенте РФ, исследователь русской философии и творчества Ф.М. Достоевского, админ паблика «Голодные философы».

Никита Сюндюков часто выступает на различных площадках, готовит подкасты. В «Солнце Севера» он участвовал в интересной «Встрече Востока и Запада», выступал с докладом о «Теологии Владимира Путина».

Интересную мысль он высказал на заседании философского собора «Великое русское исправление имён» о том, что Россия неоднократно прерывала плавное и логичное течение истории к своему концу. К этому свойству подобрался уже Пётр Чаадаев, который утверждал, что русские не принадлежат к историческим нациям и ничего не привнесли к истории. Россия для него "чистый лист" и ничто. А ничто, как известно, может проявиться как что угодно. И таким образом Россия становится территорией мирового чуда, разрывающей историческую логику.

В рамках проекта Никита Сюндюков прочтёт курс «Русская метафизика соборности» из восьми лекций.

Ждем всех желающих 17 января, в 19:00, по адресу Невский проспект, 29 (кнопка домофона "Солнце Севера")

Вход на лекцию « Своеобразие русской философии и русской метафизики» - за пожертвования на гуманитарный проект #МыФронту

Подробнее о проекте «ЛДНР и освобождаемые территории в едином российском культурно-цивилизационном поле», в котором примет участие философ Никита Сюндюков, читай по ссылке.

Проект реализуется в рамках гранта Президентского фонда культурных инициатив.

И ещё несколько слов о ситуации на русском кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем.

Думаю, что здесь сошлись политическая конъюнктура, требующая воротить нос от России, и алчность каких-нибудь чиновников, желающих эксгумировать покойников, оставшихся без потомства или живых родственников, которые оплатили бы аренду могил (аренду именно таких могил оплачивала Россия, если правильно понимаю), чтобы продать "никому не нужные", как им кажется, кладбищенские места. Не исключаю, что здесь могут быть замешаны и банковские рестрикции на деятельность России за рубежом. Впрочем, если таковые и есть, то была бы добрая воля, решение, полагаю, нашлось бы.

Сегодня под угрозой около 20 могил (остальные оплачены), но чем дальше, тем больше их будет.

Повторюсь, французские власти пытаются отнять у России часть её истории.

Что сделать, чтобы сохранить могилы, я не знаю. Надеюсь, найдутся ещё во Франции здравомыслящие собеседники, понимающие, что мстить покойникам — мерзко.

А вот что мы точно можем сделать, так это сохранить нашу историю. В том числе хранить не просто хранить память о тех, кто скончался на чужбине, но и прислушаться к ним. По крайней мере часть их наследия без сомнения того достойна. Это к возникшим в эти дни в ТГ разговорам о традиции.