Мир может закончиться в осень,
В одну из недель декабря,
Может сегодня. И завтра в восемь.
А пока… поживём до утра.
Пройдя сотни враждующих лет,
Не выдержал хрупкий шар.
От злобы людской и сует
Он давно нестерпимо устал.
И пока к предвечерним часам
Холоднее становится воздух,
Я буду хранить по частям
Тот мир, что продолжится после.(с)
Книжная строка 💭
В одну из недель декабря,
Может сегодня. И завтра в восемь.
А пока… поживём до утра.
Пройдя сотни враждующих лет,
Не выдержал хрупкий шар.
От злобы людской и сует
Он давно нестерпимо устал.
И пока к предвечерним часам
Холоднее становится воздух,
Я буду хранить по частям
Тот мир, что продолжится после.(с)
Книжная строка 💭
🥰1
Из квартиры я тебя не выгоняю, но жить буду с новой женой здесь же, — обрадовал бывший муж...
— Из квартиры я тебя не выгоняю, ты же мать моих детей, хоть и бывшая. Но жить я буду здесь. С Эльвирой. Имей в виду, она натура тонкая, энергетически заряженная, поэтому прошу без твоего этого мещанства.
Валерий Аркадьевич произнес эту речь, стоя в прихожей в одном ботинке. Второй он никак не мог надеть, потому что мешал живот — трудовая мозоль, нажитая за тридцать лет лежания на диване перед телевизором. Рядом с ним, как сухофрукт в шоколаде, сморщилась и одновременно блестела Эльвира.
Нина Сергеевна, женщина пятидесяти шести лет с педагогическим стажем и нервной системой, закаленной годами работы завучем в музыкальной школе, поправила очки. В её голове вместо паники щелкал калькулятор.
— Валера, — спокойно сказала она, опираясь о косяк двери. — У нас три комнаты. Одна моя, вторая — бывшего сына, который, слава богу, ипотеку взял, чтоб тебя не видеть, а третья — проходная зала. Ты куда свою «энергетически заряженную» класть будешь? На коврик?
— В залу, — гордо ответил Валера, наконец совладав с ботинком. — Мы там ширму поставим. Зонирование пространства, слышала про такое? Эльвира — дизайнер потоков.
Эльвира, дама неопределенного возраста (где-то между «уже можно колоть ботокс» и «уже поздно колоть ботокс»), томно прикрыла глаза. На ней было пончо, напоминающее чехол от танка, и множество деревянных бус, которые стучали друг о друга, как костяшки домино в руках пенсионеров во дворе.
— Мы не будем стеснять ваше биополе, Нина, — прошелестела Эльвира голосом, которым обычно озвучивают умирающих лебедей в мультфильмах. — Нам нужен только угол для медитаций и доступ к санузлу по расписанию Луны.
Нина Сергеевна вздохнула. Ситуация напоминала сюжет дурного водевиля, но документы на квартиру говорили об обратном: у Валеры была законная доля. Одна третья. И продавать он её отказывался, потому что, как он выражался, «рынок недвижимости сейчас на дне», а на самом деле — потому что никто не давал ему за эту треть столько, сколько стоит вилла в Испании.
— Хорошо, — сказала Нина. — Живите. Только уговор: коммуналка строго пополам, продукты раздельные, и если твоя муза тронет мое пианино — я за себя не ручаюсь.
Валера хмыкнул, втаскивая чемодан. Колесико чемодана предательски скрипнуло, оставляя на паркете черную полосу. Началась новая жизнь.
Первая неделя прошла под знаком фэн-шуй и голодовки.
Нина Сергеевна, возвращаясь с работы, обнаруживала, что мебель в прихожей переставлена. Тумбочка для обуви теперь стояла посреди коридора, потому что там «проходил денежный канал». Нина молча возвращала тумбочку на место, перекрывая каналу кислород... продолжение...
— Из квартиры я тебя не выгоняю, ты же мать моих детей, хоть и бывшая. Но жить я буду здесь. С Эльвирой. Имей в виду, она натура тонкая, энергетически заряженная, поэтому прошу без твоего этого мещанства.
Валерий Аркадьевич произнес эту речь, стоя в прихожей в одном ботинке. Второй он никак не мог надеть, потому что мешал живот — трудовая мозоль, нажитая за тридцать лет лежания на диване перед телевизором. Рядом с ним, как сухофрукт в шоколаде, сморщилась и одновременно блестела Эльвира.
Нина Сергеевна, женщина пятидесяти шести лет с педагогическим стажем и нервной системой, закаленной годами работы завучем в музыкальной школе, поправила очки. В её голове вместо паники щелкал калькулятор.
— Валера, — спокойно сказала она, опираясь о косяк двери. — У нас три комнаты. Одна моя, вторая — бывшего сына, который, слава богу, ипотеку взял, чтоб тебя не видеть, а третья — проходная зала. Ты куда свою «энергетически заряженную» класть будешь? На коврик?
— В залу, — гордо ответил Валера, наконец совладав с ботинком. — Мы там ширму поставим. Зонирование пространства, слышала про такое? Эльвира — дизайнер потоков.
Эльвира, дама неопределенного возраста (где-то между «уже можно колоть ботокс» и «уже поздно колоть ботокс»), томно прикрыла глаза. На ней было пончо, напоминающее чехол от танка, и множество деревянных бус, которые стучали друг о друга, как костяшки домино в руках пенсионеров во дворе.
— Мы не будем стеснять ваше биополе, Нина, — прошелестела Эльвира голосом, которым обычно озвучивают умирающих лебедей в мультфильмах. — Нам нужен только угол для медитаций и доступ к санузлу по расписанию Луны.
Нина Сергеевна вздохнула. Ситуация напоминала сюжет дурного водевиля, но документы на квартиру говорили об обратном: у Валеры была законная доля. Одна третья. И продавать он её отказывался, потому что, как он выражался, «рынок недвижимости сейчас на дне», а на самом деле — потому что никто не давал ему за эту треть столько, сколько стоит вилла в Испании.
— Хорошо, — сказала Нина. — Живите. Только уговор: коммуналка строго пополам, продукты раздельные, и если твоя муза тронет мое пианино — я за себя не ручаюсь.
Валера хмыкнул, втаскивая чемодан. Колесико чемодана предательски скрипнуло, оставляя на паркете черную полосу. Началась новая жизнь.
Первая неделя прошла под знаком фэн-шуй и голодовки.
Нина Сергеевна, возвращаясь с работы, обнаруживала, что мебель в прихожей переставлена. Тумбочка для обуви теперь стояла посреди коридора, потому что там «проходил денежный канал». Нина молча возвращала тумбочку на место, перекрывая каналу кислород... продолжение...
❤2
Когда вокруг тебя одни и те же люди, то как-то само собой получается, что они входят в твою жизнь. А войдя в твою жизнь, они через некоторое время желают её изменить. А если ты не становишься таким, каким они хотят тебя видеть, — обижаются. Каждый ведь совершенно точно знает, как именно надо жить на свете. Только свою собственную жизнь никто почему-то наладить не может...
Пауло Коэльо «Алхимик»
Книжная строка 💭
Пауло Коэльо «Алхимик»
Книжная строка 💭
❤2
40-ая неделя беременности, вот-вот рожу.
Нас принимает врач и делает быстрый осмотр:
-Сами не родите, нужно кесарево
-Почему?
-Ребенок не перевернулся
-Хорошо, давайте кесарево.
-У меня все хирурги заняты. Могу сделать я, но есть нюанс - оплату я беру только натурой, поэтому посоветуйтесь с мужем, а затем сообщите о своем решении.
Глаза мужа стали наливаться кровью от злости и когда он начал закатывать рукава, врач продолжил...читать полностью👇
Нас принимает врач и делает быстрый осмотр:
-Сами не родите, нужно кесарево
-Почему?
-Ребенок не перевернулся
-Хорошо, давайте кесарево.
-У меня все хирурги заняты. Могу сделать я, но есть нюанс - оплату я беру только натурой, поэтому посоветуйтесь с мужем, а затем сообщите о своем решении.
Глаза мужа стали наливаться кровью от злости и когда он начал закатывать рукава, врач продолжил...читать полностью👇
🥰2
Я пустила старика с собакой переночевать, ожидая мужа из командировки… А собака вдруг начала рычать на сейф…
Снег падал стеной, за окном громко завывал ветер. Я уже задвинула защелку и собиралась погасить свет, когда раздался осторожный стук в дверь. Он был неровным, словно человек едва держался на ногах.
Я замерла. Муж в командировке, в доме тихо, пусто. Кто это мог быть? Сердце колотилось так, что в груди стало тесно.
Стук повторился. Мягче, почти умоляюще. Я приоткрыла дверь и ахнула.
На пороге стоял старик, худой, сутулый, с длинной седой бородой. Его пальто было все в снегу, обувь промокла, а плечи дрожали от холода. Рядом прижимался к его ногам пес, крупный, шерстяной, с умными глазами, в которых отражался огонь свечи за моей спиной.
Старик поднял взгляд, и в его морщинах, в этих потухших глазах читалась не гордость, а смиренная просьба. — Доченька, пусти нас переночевать, — сказал он глухим голосом. — На улице погибнем.
Я колебалась. Муж не любил чужаков. Он всегда говорил — чужих в дом не пускать.
Но в ту минуту я не могла выгнать этих двоих обратно в метель. Было слишком жалко смотреть на собаку, которая слабо повизжала, прижимаясь к ноге хозяина. Я шагнула в сторону, пропуская их в теплый дом.
Старик благодарно кивнул и осторожно переступил порог. Собака, прежде чем войти, взглянула мне прямо в глаза. Ее взгляд был так проницателен, что мне стало не по себе, словно она проверяла, можно ли доверять.
Когда дверь за ними закрылась, я с облегчением выдохнула, сама не понимая, что только что сделала. Дом ожил по-новому. Старик молча сел у печи, протянул ладони к огню.
Я поставила перед ним тарелку супа и кусок хлеба. Он ел медленно, сдержанно, словно боялся показаться жадным. Собака устроилась рядом, но глаз с меня не сводила, словно оценивая каждый мой шаг.
В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь треском дров. И эта тишина была другой, густой, наполненной. Я сидела на табурете и тайно смотрела на гостя.
Он почти не говорил, только иногда шептал что-то собаке. Собака слушала внимательно, потом клала голову ему на колени. Казалось, их связывало нечто большее, чем простая привязанность.
Мы не обменялись и десятком слов, но в воздухе витало чувство, будто я сделала что-то важное. Муж завтра вернется, он наверняка осудит мою мягкость. Я даже слышала его голос в голове, ты слишком доверчивая.
Но время тянулось медленно, снаружи завывал ветер, а внутри царило странное спокойствие.
Старик иногда закрывал глаза, но я чувствовала, он не спит, просто отдыхает. Собака подняла голову и тихо зарычала во сне, словно видела что-то тревожное. Я вздрогнула и крепче прижала к себе платок.
И все же в тот вечер у меня впервые за долгое время возникло ощущение неодиночества. Будто дом дышал по-другому, будто печь горела теплее, когда в углу сидели эти двое. Но глубоко в сердце оставалась тревога, что скажет муж и что принесет завтрашний день.
Ночь опустилась на дом тяжелым покрывалом. Я долго ворочалась в постели, то засыпая, то просыпаясь от шорохов. За стеной слышалось ровное дыхание старика, иногда тихий вздох.
Казалось, будто он всю жизнь умел спать в любых условиях. Но больше всего меня настораживала собака. Ее дыхание было иным, прерывистым, внимательным, словно она не отдыхала, а дежурила.
Я прислушалась. За окном бушевала метель, ветер стонал в щелях, но вдруг сквозь этот шум раздалось низкое глухое ворчание. Оно было таким глухим, что волосы на затылке встали дыбом.
Я приподнялась на локтях, сердце упало вниз. Собака стояла у сейфа. Того самого сейфа, который муж привез несколько лет назад и поставил в углу гостиной.
Я никогда не имела к нему ключа. Муж говорил там "Ничего особенного. Документы, немного денег, бумаги по работе.
Я привыкла не задавать вопросов". Но сейчас собака словно чувствовала что-то внутри. Ее шерсть встала дыбом, хвост натянулся, уши торчали настороженно.
Она рычала не как собака, которая слышит чужака за дверью, а как зверь, почуявший врага.
Снег падал стеной, за окном громко завывал ветер. Я уже задвинула защелку и собиралась погасить свет, когда раздался осторожный стук в дверь. Он был неровным, словно человек едва держался на ногах.
Я замерла. Муж в командировке, в доме тихо, пусто. Кто это мог быть? Сердце колотилось так, что в груди стало тесно.
Стук повторился. Мягче, почти умоляюще. Я приоткрыла дверь и ахнула.
На пороге стоял старик, худой, сутулый, с длинной седой бородой. Его пальто было все в снегу, обувь промокла, а плечи дрожали от холода. Рядом прижимался к его ногам пес, крупный, шерстяной, с умными глазами, в которых отражался огонь свечи за моей спиной.
Старик поднял взгляд, и в его морщинах, в этих потухших глазах читалась не гордость, а смиренная просьба. — Доченька, пусти нас переночевать, — сказал он глухим голосом. — На улице погибнем.
Я колебалась. Муж не любил чужаков. Он всегда говорил — чужих в дом не пускать.
Но в ту минуту я не могла выгнать этих двоих обратно в метель. Было слишком жалко смотреть на собаку, которая слабо повизжала, прижимаясь к ноге хозяина. Я шагнула в сторону, пропуская их в теплый дом.
Старик благодарно кивнул и осторожно переступил порог. Собака, прежде чем войти, взглянула мне прямо в глаза. Ее взгляд был так проницателен, что мне стало не по себе, словно она проверяла, можно ли доверять.
Когда дверь за ними закрылась, я с облегчением выдохнула, сама не понимая, что только что сделала. Дом ожил по-новому. Старик молча сел у печи, протянул ладони к огню.
Я поставила перед ним тарелку супа и кусок хлеба. Он ел медленно, сдержанно, словно боялся показаться жадным. Собака устроилась рядом, но глаз с меня не сводила, словно оценивая каждый мой шаг.
В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь треском дров. И эта тишина была другой, густой, наполненной. Я сидела на табурете и тайно смотрела на гостя.
Он почти не говорил, только иногда шептал что-то собаке. Собака слушала внимательно, потом клала голову ему на колени. Казалось, их связывало нечто большее, чем простая привязанность.
Мы не обменялись и десятком слов, но в воздухе витало чувство, будто я сделала что-то важное. Муж завтра вернется, он наверняка осудит мою мягкость. Я даже слышала его голос в голове, ты слишком доверчивая.
Но время тянулось медленно, снаружи завывал ветер, а внутри царило странное спокойствие.
Старик иногда закрывал глаза, но я чувствовала, он не спит, просто отдыхает. Собака подняла голову и тихо зарычала во сне, словно видела что-то тревожное. Я вздрогнула и крепче прижала к себе платок.
И все же в тот вечер у меня впервые за долгое время возникло ощущение неодиночества. Будто дом дышал по-другому, будто печь горела теплее, когда в углу сидели эти двое. Но глубоко в сердце оставалась тревога, что скажет муж и что принесет завтрашний день.
Ночь опустилась на дом тяжелым покрывалом. Я долго ворочалась в постели, то засыпая, то просыпаясь от шорохов. За стеной слышалось ровное дыхание старика, иногда тихий вздох.
Казалось, будто он всю жизнь умел спать в любых условиях. Но больше всего меня настораживала собака. Ее дыхание было иным, прерывистым, внимательным, словно она не отдыхала, а дежурила.
Я прислушалась. За окном бушевала метель, ветер стонал в щелях, но вдруг сквозь этот шум раздалось низкое глухое ворчание. Оно было таким глухим, что волосы на затылке встали дыбом.
Я приподнялась на локтях, сердце упало вниз. Собака стояла у сейфа. Того самого сейфа, который муж привез несколько лет назад и поставил в углу гостиной.
Я никогда не имела к нему ключа. Муж говорил там "Ничего особенного. Документы, немного денег, бумаги по работе.
Я привыкла не задавать вопросов". Но сейчас собака словно чувствовала что-то внутри. Ее шерсть встала дыбом, хвост натянулся, уши торчали настороженно.
Она рычала не как собака, которая слышит чужака за дверью, а как зверь, почуявший врага.
🥰1
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
От сердца к сердцу - путей километры
Из остатков и трещин ушедшей мечты.
Терзанием разбиты дорожные ленты.
Из руин не собрать разводные мосты.
Шаг за шагом во тьме ступали наощупь.
Под покровом ночей ломалась броня.
Поутру забывать - так было проще,
Новые стены вокруг возводя.
До сердца дойти - непосильная ноша:
В тюрьму из души кровоточащих ран
Гость второй - незван и непрошен.
И вроде предсказан бесславный финал.
Дорога до сердца - скалистый подъём:
Не там повернуть - и в пропасть сорваться.
Пьедестал для награды давно возведён;
Но так и не вышло к вершине добраться.(с)
Книжная строка 💭
Из остатков и трещин ушедшей мечты.
Терзанием разбиты дорожные ленты.
Из руин не собрать разводные мосты.
Шаг за шагом во тьме ступали наощупь.
Под покровом ночей ломалась броня.
Поутру забывать - так было проще,
Новые стены вокруг возводя.
До сердца дойти - непосильная ноша:
В тюрьму из души кровоточащих ран
Гость второй - незван и непрошен.
И вроде предсказан бесславный финал.
Дорога до сердца - скалистый подъём:
Не там повернуть - и в пропасть сорваться.
Пьедестал для награды давно возведён;
Но так и не вышло к вершине добраться.(с)
Книжная строка 💭
🥰1
Попала в больницу на полгода. Муж остался с детьми, первое время приходил вместе с ними, затем перестал, объясняя, что они после каждой встречи со мной закатывают ему истерики и он их несколько дней приводит в чувства. В какой-то момент мне было так плохо, что не задумывалась о том, почему он не дает им трубку . Когда слегка пришла в себя стала просить об этом мужа, пошли другие отмазки что
дети то в лагере, то у свекрови. Чувствовала что что-то не так, но борьба с болезнью все затмила. Меня выписали на неделю раньше, решила сделать мужу сюрприз и приехать домой сама. Приехала, а там …. 👇
дети то в лагере, то у свекрови. Чувствовала что что-то не так, но борьба с болезнью все затмила. Меня выписали на неделю раньше, решила сделать мужу сюрприз и приехать домой сама. Приехала, а там …. 👇
🥰1
Если можешь кого-то согреть, так согрей.
Если в силах кого-то простить, так прости.
Помни, жизнь целиком состоит из людей,
Чья планета Земля поместилась в горсти.
Если хочешь вернуться домой, так вернись.
Если есть что сказать, так возьми и скажи.
Посмотри, даже снег просто падая вниз,
Украшает собой все задворки души.
Если есть с кем остаться, останься навек.
И будь верен себе, как в последний из дней.
Если рядом с тобой хоть один человек,
Уступи ему всё, будешь в этом сильней.
И когда силы нет от дурных новостей,
И когда с перебоями бьется в груди...
Если можешь кого-то согреть, так согрей,
Если можешь кого-то простить, так прости.
Ваня Якимов
Книжная строка 💭
Если в силах кого-то простить, так прости.
Помни, жизнь целиком состоит из людей,
Чья планета Земля поместилась в горсти.
Если хочешь вернуться домой, так вернись.
Если есть что сказать, так возьми и скажи.
Посмотри, даже снег просто падая вниз,
Украшает собой все задворки души.
Если есть с кем остаться, останься навек.
И будь верен себе, как в последний из дней.
Если рядом с тобой хоть один человек,
Уступи ему всё, будешь в этом сильней.
И когда силы нет от дурных новостей,
И когда с перебоями бьется в груди...
Если можешь кого-то согреть, так согрей,
Если можешь кого-то простить, так прости.
Ваня Якимов
Книжная строка 💭
🥰1
Муж ушел к матери в первую брачную ночь: страшная тайна за дверью свекрови… Читать…
Сын объявил, что я ему не отец, и выгнал из дома. Я дал ему конверт. Он вскрыл его и рухнул на пол… Читать…
Я работаю в морге. Ночью утопленница попросила у меня воды. Это был не ужас. Это было нечто хуже… Читать…
Подпишитесь и читайте нас первыми !
Любимые рассказы | Подписаться
Сын объявил, что я ему не отец, и выгнал из дома. Я дал ему конверт. Он вскрыл его и рухнул на пол… Читать…
Я работаю в морге. Ночью утопленница попросила у меня воды. Это был не ужас. Это было нечто хуже… Читать…
Подпишитесь и читайте нас первыми !
Любимые рассказы | Подписаться
🥰1
Настоящее канет в прошлое, -
Не станем его ворошить.
Людям одним быть положено,
Если сердце не может любить.
Когда что-то внутри оторвано, -
Зияет дырой в груди,
Нельзя поделиться поровну
Чистым небом большого пути.
Если гость на пороге непрошеный, -
Что пропало, то с ним не спасти.
Человеку свобода положена,
Когда сердца не стало в груди.(с)
Книжная строка 💭
Не станем его ворошить.
Людям одним быть положено,
Если сердце не может любить.
Когда что-то внутри оторвано, -
Зияет дырой в груди,
Нельзя поделиться поровну
Чистым небом большого пути.
Если гость на пороге непрошеный, -
Что пропало, то с ним не спасти.
Человеку свобода положена,
Когда сердца не стало в груди.(с)
Книжная строка 💭
🥰1
Рас-стояние: вёрсты, мили…
Нас рас-ставили, рас-садили,
Чтобы тихо себя вели
По двум разным концам земли.
Рас-стояние: вёрсты, дали…
Нас расклеили, распаяли,
В две руки развели, распяв,
И не знали, что это — сплав
Вдохновений и сухожилий…
Не рассо́рили — рассори́ли,
Расслоили…
Стена да ров.
Расселили нас, как орлов-
Заговорщиков: вёрсты, дали…
Не расстроили — растеряли.
По трущобам земных широт
Рассовали нас, как сирот.
Который уж, ну который — март?!
Разбили нас — как колоду карт!
М. Цветаева, 24 марта 1925
Это стихотворение МАРИНА ЦВЕТАЕВА посвятила Борису Пастернаку, находясь в эмиграции. Вдали от России она чувствовала себя чужой. И даже те, кто бежал из СССР, не были ей близки ни по духу, ни по творчеству. Переписка с Борисом Пастернаком стала тем живительным источником, который питал её желание писать и жить.
Книжная строка 💭
Нас рас-ставили, рас-садили,
Чтобы тихо себя вели
По двум разным концам земли.
Рас-стояние: вёрсты, дали…
Нас расклеили, распаяли,
В две руки развели, распяв,
И не знали, что это — сплав
Вдохновений и сухожилий…
Не рассо́рили — рассори́ли,
Расслоили…
Стена да ров.
Расселили нас, как орлов-
Заговорщиков: вёрсты, дали…
Не расстроили — растеряли.
По трущобам земных широт
Рассовали нас, как сирот.
Который уж, ну который — март?!
Разбили нас — как колоду карт!
М. Цветаева, 24 марта 1925
Это стихотворение МАРИНА ЦВЕТАЕВА посвятила Борису Пастернаку, находясь в эмиграции. Вдали от России она чувствовала себя чужой. И даже те, кто бежал из СССР, не были ей близки ни по духу, ни по творчеству. Переписка с Борисом Пастернаком стала тем живительным источником, который питал её желание писать и жить.
Книжная строка 💭
Мои родители познакомились так: мама, давно влюблённая в папу, решила поцеловать его перед тем, как уехать в другой город. Зашла она к нему в подъезд, поцеловала и бросилась бежать. Но как-то неудачно она наступила как итог: сломала ногу.
Лежит в подъезде, орёт в горло. Мой папа, слегка офигевший после поцелуя, бросился ей помогать. Отнёс на руках в травмпункт, ухаживал за ней. Так и поженились
Выше история со слов папы, а сейчас послушайте, что мне недавно рассказала мама я ржу уже 3 дня....
Лежит в подъезде, орёт в горло. Мой папа, слегка офигевший после поцелуя, бросился ей помогать. Отнёс на руках в травмпункт, ухаживал за ней. Так и поженились
Выше история со слов папы, а сейчас послушайте, что мне недавно рассказала мама я ржу уже 3 дня....
Если мужчина не ваш –
Это не принц, а багаж…
Это обиды и гнев…
Это банальный припев…
Если мужчина не ваш –
Брак, как мучительный стаж…
В паспорт любовь не придёт…
Семьи не штамп создаёт…
Если мужчина не ваш,
Сердце ему не отдашь…
И не доверишь мечты…
Это залог пустоты…
Если мужчина не ваш –
Он, как плохой макияж,
Смоется сразу в метель…
С ним холодна и постель…
Если мужчина любим,
То не надышишься им…
Хочется душу открыть,
Лишь бы его сохранить…
Если мужчина любим,
Беды исчезнут, как дым…
В сердце любовь и покой,
Если любимый с тобой…
Если мужчина любим,
Значит, улыбка – не грим…
Счастье искрится в глазах…
Больше душа не в слезах…
Если мужчина любим,
То принимаешь любым…
Сразу тускнеет пейзаж,
Если мужчина не ваш…
И. Самарина
Книжная строка 💭
Это не принц, а багаж…
Это обиды и гнев…
Это банальный припев…
Если мужчина не ваш –
Брак, как мучительный стаж…
В паспорт любовь не придёт…
Семьи не штамп создаёт…
Если мужчина не ваш,
Сердце ему не отдашь…
И не доверишь мечты…
Это залог пустоты…
Если мужчина не ваш –
Он, как плохой макияж,
Смоется сразу в метель…
С ним холодна и постель…
Если мужчина любим,
То не надышишься им…
Хочется душу открыть,
Лишь бы его сохранить…
Если мужчина любим,
Беды исчезнут, как дым…
В сердце любовь и покой,
Если любимый с тобой…
Если мужчина любим,
Значит, улыбка – не грим…
Счастье искрится в глазах…
Больше душа не в слезах…
Если мужчина любим,
То принимаешь любым…
Сразу тускнеет пейзаж,
Если мужчина не ваш…
И. Самарина
Книжная строка 💭
В день рождения
БОРИСА ПАСТЕРНАКА
Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.
На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси.
Если только можно, Aвва Oтче,
Чашу эту мимо пронеси.
Я люблю твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идет другая драма,
И на этот раз меня уволь.
Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе.
Жизнь прожить - не поле перейти.
1946
Книжная строка 💭
БОРИСА ПАСТЕРНАКА
Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.
На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси.
Если только можно, Aвва Oтче,
Чашу эту мимо пронеси.
Я люблю твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идет другая драма,
И на этот раз меня уволь.
Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе.
Жизнь прожить - не поле перейти.
1946
Книжная строка 💭