- Какое хорошенькое! А что это?
- Это чужое мнение.
- Ааа.. спасибо..

Не нашла точных цифр, но вот что нашла. До 95% людей испытывают страх перед публичными выступлениями (а сюда же и проявляться в соцсетях / на работе / в семье и т.д.), и это является одним из проявлений боязни чужого мнения.

Чего на самом деле мы боимся? Давайте по порядку, помня о том, что мы социальные существа.

Что будет, если нас осудят?
Мы станем изгоями.

Что будет, если мы станем изгоями?
Мы останемся одни, не сможем добыть себе пропитание и умрём с голода.

Это, конечно, упрощённая схема, но в основе почти всегда лежит страх смерти.

У человека условно есть три базовых страха: голод, холод и одиночество. Любой другой страх — всего лишь надстройка над этими тремя. И когда мы боимся выйти на сцену, записать видео или сказать начальнику «нет» — наш мозг реагирует не на саму ситуацию, а на этот древний страх: если я не понравлюсь — меня отвергнут, а значит, я не выживу.

Если помнить, что жизнь и смерть неразрывно связаны, то можно прийти к выводу, что как бы мы ни боялись чужого мнения, конечный итог всегда один.

Так стоит ли оно того, чтобы всю жизнь провести под тяжестью чужого мнения?

Другой вопрос, что на словах это все просто, а на деле... А на деле это решается в терапии.

Мысль дня:

Внешний мир — это отражение моего внутреннего мира, а пульт у меня в руках.

Сказка про рюкзак

Вове было тридцать семь. Или сорок два. Он уже не помнил точно — цифры слились, как дни недели в старой календарной сетке. Он жил как все: работа, транспорт, молчаливые ужины перед телевизором, редкие встречи, в которых никто не говорил по делу.

И была у него ноша. Нет, не рюкзак. Хотя выглядела именно так: огромный, затёртый, с растянутыми лямками, вечно давящий на плечи. Он с ней просыпался, он с ней засыпал, сидел с ней в метро, подпирая подбородком.

Никто на это не обращал внимания. У всех было своё. У кого дети, у кого ипотека, у кого зависимость. А у Вовы — рюкзак. Внутри — чужие слова, претензии, интонации, осуждения, брошенные вскользь и въевшиеся, как запах гари в волосы после костра.

«Ты что, как баба себя ведёшь?»
«На тебя нельзя положиться...»
«Пора бы уже быть серьёзнее»
«Ты выглядишь уставшим»
«Ты вечно всё не так делаешь»
«Ты меня разочаровал!»

Они жили там, в рюкзаке. Шевелились, шептались, часто мешали спать. И Вова шёл по жизни, сгорбленный, но привычный к этому весу. Он даже забыл, что когда-то ходил прямо.

Иногда он думал, что сбросил бы. Прямо здесь на улице, и пошёл бы дальше. Голый такой, без оправданий. Но было страшно...
Без рюкзака он, как ему казалось, был бы ничем, пустым, неопределённым, без этого веса он будто не существовал.

Однажды он оказался в парке. Не помнил, зачем туда пошёл. Наверное, просто свернул не туда. День был серый. Такой, какие бывают в конце октября, когда деревья уже голые, но снег ещё не выпал, и всё вокруг напоминает старую фотоплёнку, отсыревшую и выцветшую.

Он присел на скамейку, достал сигарету. Зажигалка не работала. Чирк-чирк. Ветер. Пустота. И тут рядом кто-то сказал:

— Тяжело?

Он повернулся. Рядом сидел мужчина — ни молодой, ни старый. Без лица, без выражения. Как отражение, как он сам, только без рюкзака.

— Ты кто? — спросил Вова.
— Да так, никто, — ответил тот. — Просто умею жить без этого.

Он кивнул на рюкзак.

— А как?

Тот пожал плечами:

— Надо признать, что всё, что там — не твоё. Ты это носишь, потому что поверил. Позволил себе поверить.

Вова замолчал. Пальцы дрожали.

— Если сниму — развалюсь.
— Нет, — сказал тот. — Ты, наоборот, соберёшься.

Они сидели долго. Потом мужчина встал и ушёл. Просто встал и растворился в тумане.

А Вова ещё сидел. Потом медленно расстегнул молнию, достал одну фразу. Почувствовал, как в плечах стало чуть легче. Потом ещё одну.

«Ты никому не нужен»
«Без тебя справятся»
«Ты должен быть другим»

Он бросал их в урну. И с каждым жестом внутри что-то отзывалось. Сначала болью, потом пустотой, а после — тишиной.

Он встал. Рюкзак был почти пустой, лёгкий. Он повесил его обратно на спину и пошёл прочь. Не быстро, неуверенно, но уже прямо.

Он ещё будет надевать этот рюкзак, время от времени. Но теперь он знает, что может снимать его. Он может выбирать.

Злиться на родителей — опасно для выживания ребёнка до 3–4 лет. Проявив агрессию, он рискует потерять расположение взрослого, а для психики это равно угрозе жизни.

В 4–6 лет появляется больше автономии, но зависимость от родителей ещё велика. Злость выражается косвенно — капризы, протест, «плохое поведение», а страх потерять любовь остаётся.

Параллельно ребёнка учат, что злиться на старших нельзя — это неуважительно и порицается обществом. Во взрослом возрасте мы сохраняем внутренний запрет «злиться опасно», «мама всегда хорошая», хотя уже не зависим от родителей. Подавленные эмоции застревают в теле и проявляются болезнями.

В терапии важно не обвинять, а признать сам факт этих чувств. Злость — естественная реакция на боль и нарушение границ. Когда её проживаешь, она перестаёт быть угрозой и превращается в ресурс для изменений.

Признать свою злость к родителям — значит сделать первый шаг к настоящей внутренней зрелости: перестать быть ребёнком, который боится потерять любовь, и стать взрослым, который может заботиться о себе сам.

Месяц в Уругвае, а я до сих пор не привыкла, что во всем (привычном) мире сейчас готовятся к зиме, а здесь к лету…)

Когда ты живешь всю жизнь в северном полушарии, ты даже не задумываешься, что где-то дети идут в школу не в сентябре, а в марте, Новый год приходится на середину лета, а июль — самый холодный месяц в году.

Мир так удивителен, а мы просто многого не знаем 🥹 пока что..

Как нужно делать дела, чтобы не выгорать:

По-русски:
Шаг за шагом

По-психологически:
Кирпичик за кирпичиком

По-испански:
Poco a poco

АЛЛЕРГИЯ. Часть 3

🎙️В этом подкасте рассказала:

• Почему таблетки от аллергии не помогают?
• Как проходит работа с аллергией в терапии?
• Что такое конфликт разделения с собой?

Часть 1
Часть 2