Самбурский абрикос. А кто ты?

Высокая самооценка может быть признаком скрытых психологических травм или проблем с психическим здоровьем, рассказал клинический психолог Станислав Самбурский.

Часто излишняя любовь к себе появляется как защитный механизм, когда в детстве с человеком жестоко обращаются, им пренебрегают или бросают.

— В некоторых случаях люди, пережившие детскую травму, могут использовать завышенную самооценку, чтобы защитить себя от чувства стыда, вины или никчемности, — объяснил психолог Самбурский.

💬 Приём продолжается.

Индивидуальные консультации — онлайн и очно в Москве.

Помогаю тем, кто устал держать лицо, кто перестал чувствовать себя живым, кто давно не может выдохнуть.

Первая встреча — диагностическая. Без спешки, в безопасном ритме:
• поймём, где вы теряете силы
• разберём, как вы реагируете телом, эмоциями, мыслями
• наметим путь восстановления

Все вопросы и запись — через администратора: https://t.me/Samburskiy_office

Психолог Станислав Самбурский

Интервью было одно, а его разобрали сразу LIFE, Газета.ру и Regions- так что я на первой странице Дзена 🧘

Психолог Станислав Самбурский: Общение с токсичными родственниками стало одной из самых популярных тем психологических запросов.

Судья, который умел слышать: почему миллионы поверили в «добрую власть»

Психолог Станислав Самбурский — о том, как одно лицо в мантии стало символом справедливости, и почему это так глубоко задело людей по всему миру.


Марина, 42 года. В её голосе дрожь, но не от страха — от воспоминания.

— «Я включила видео с этим судьёй ночью. В ленте случайно выскочило. Он смотрел на подростка и говорил не как судья, а как дедушка. Я сидела и плакала. Мне казалось, что он видит меня. Меня, которую никогда никто в кабинете начальника или врача не видел».

Я спросил её: что было в теле?

Она замолчала и ответила:
— «Тепло. Как будто плечи перестали держать камни. Я впервые за долгое время почувствовала, что могу выдохнуть».

Когда власть становится не карающей, а слышащей

Суд — это символ наказания. Чаще всего он ассоциируется с холодной машиной, где решение принимается по букве закона, без права на «я понимаю».

И вдруг миллионы людей увидели обратное. Седой мужчина в мантии спрашивал о здоровье, слушал истории, иногда отпускал без штрафа. И это не выглядело слабостью. Это выглядело справедливостью.

Здесь сработал психологический механизм, который я называю репрезентативной справедливостью. Человек чувствует, что система не давит, а замечает его обстоятельства. Не абстрактное «все равны перед законом», а живое «я вижу именно тебя».

Для зрителя это ломает привычный стереотип: власть может быть не молотом, а рукой, которая помогает подняться.

Катарсис на экране

Почему же люди часами смотрели эти видео?

Потому что они выполняли ритуальную функцию. Человек видит, как кого-то не добили штрафом, а отпустили с пониманием, — и у него внутри снимается часть напряжения. Это катарсис. Маленькая личная разрядка через чужую историю.

Так работает психика: мы переносим себя на место героев. И когда в кадре подростку или матери говорят: «Я понимаю, почему вы опоздали», — зритель внутри получает то, чего не хватало ему самому.

Архетип «справедливого отца»

В юнгианской психологии есть архетип мудрого старца — того, кто держит закон, но делает это с теплом. В фигуре судьи Каприо миллионы людей увидели именно это.

Для многих этот образ стал заменой того, чего не хватало в детстве. Когда наказание звучало как унижение, а не как граница. Когда взрослые вокруг были скорее карающими, чем поддерживающими.

Судья в мантии неожиданно оказался отцовской фигурой, но в новой форме: строгий, но заботливый. Он мог наказать, но не унижал. И это вернуло веру в то, что власть может быть человечной.

Люди жадно ищут доказательства, что система — медицинская, судебная, бюрократическая — может быть не враждебной, а человеческой.

Эмпатия как зрелище

Важно понимать: шоу про «доброго судью» не было постановкой, но было монтажом. Из сотен дел в эфир попадали именно те, где звучала эмпатия. И это создало образ.

И тут есть парадокс: эмпатия, которая в жизни часто остаётся невидимой, на экране стала зрелищем. Люди смотрели её, как раньше смотрели драки и скандалы. Оказалось, что тепло тоже продаётся миллионам.

Что это говорит о нас

Феномен Каприо — это не про суд. Это про коллективную тоску по «доброй власти».

Мы живём в эпоху, где слишком много равнодушия и формализма. Где письмо из налоговой вызывает сжатие в груди, а разговор с чиновником — ощущение стены. И потому мы так жадно смотрели на то, как власть может улыбнуться и сказать: «Я понимаю».

Люди верили не в конкретного судью, а в возможность. В то, что за суровой системой может стоять лицо, способное услышать.

Каприо стал символом того, что закон может быть не кнутом, а рукой, которая помогает подняться.

⸻

Расписание вебинаров: https://igoevent.com/onl/event/hand-psy
Клуб поддержки “За ручку” и записи вебинаров: https://paywall.pw/7e6vawvoypdg
Запись на консультацию: https://t.me/samburskiy_office

Психолог объяснил читателям «Газета.ру», почему в России не любят эмоциональных людей

Психолог Самбурский: отсутствие эмоциональности у россиян — историческая травма

Вам когда-нибудь говорили: «Ну не принимай так близко к сердцу» или «Перестань истерить»? Если да, вы сталкивались с одной из самых тихих, но болезненных форм обесценивания — стигматизацией эмоций. В нашей культуре это явление не просто живёт, оно передаётся почти как фамильное наследство, вместе с привычками и семейными историями. Иногда это ощущается так, будто выйти в чувствах — всё равно что выйти на улицу в пижаме: вроде можно (и сейчас даже модно), но внутри неизбежно поднимается стыд и желание спрятаться. Почему в России не слишком любят эмоциональных людей — об этом я рассказал читателям «Газеты.Ru».

Корни здесь уходят в давнюю память семьи. В психологии это называют исторической травмой — когда опыт войны, голода, репрессий передаётся не только в рассказах, но и в способах жить и выживать. Наши бабушки и прадеды учились держаться, отключая чувства как «ненужный прибор» в бою. Когда вокруг гремит опасность, не до того, чтобы плакать или тревожиться, — нужно действовать. А порой — и стрелять первым, чтобы остаться в живых. Холод внутри становился не черствостью, а стратегией спасения: чем меньше уязвимости, тем выше шанс дожить до утра. Эти установки — «если больно, терпи», «если страшно, молчи», «привязанность — слабость», «доверие — опасно» — прожили долгую жизнь и часто дотягиваются до нас.

И даже если потрясения и голод вашу семью обошли стороной, программа часто продолжает работать. Установки — как старый софт: запускается, служит десятилетиями, но, как и многие старые программы, зависает в самый неподходящий момент и подводит именно там, где человеку важна близость, гибкость и способность откликаться. Мы взрослеем, меняются города и профессии, а внутри — те же «скрытые настройки», которые требуют экономить на чувствах.

К этому добавился «импортный» компонент — старый западный культ рациональности. В индустриальную эпоху эмоции считались помехой делу, а идеальный сотрудник должен был быть похож на машину: выполнять функцию, не отвлекаясь на «личное». Запад уже давно пересмотрел этот подход: психотерапия, внимание к ментальному здоровью, ценность доверия и горизонтальных связей стали нормой. А у нас рационализм сросся с традиционным «стисни зубы» и превратился в двойной зажим: и «по делу будь ровным», и «дома не хнычь». Итог легко угадываем: выражать эмоции — непрофессионально, местами «по-женски» (в худом смысле), как будто ум и чувства несовместимы, и человек обязан выбирать — либо бухгалтерия и планы, либо сердце и отношения.

Сегодня это сказывается в самых разных контекстах — от переговоров до кухни дома. Мы часто делаем вид, что «всё под контролем», хотя внутри кипит. И в этот момент меня как психолога интересует не «правильно–неправильно», а что с нами происходит телесно и эмоционально: как тело «сжимается», как голос становится ровным и сухим, как мы учимся не просить, чтобы не услышать отказ. Это и есть цена за «несентиментальность», которую нам передали из лучших намерений — выстоять и выжить.

Эмоции как слабость? Почему мы учимся молчать — и чем это оборачивается

Одна моя клиентка рассказывает:
— Мы сидели на планёрке, и я подробно объясняла конфликт с клиентом, который задерживает оплаты. У меня дрогнул голос — усталость давила в виски, а стресс стягивал горло, будто воротник на размер меньше. Руководитель перебил: «Ты что, плакать будешь из‑за этого? У нас тут серьёзный бизнес, а не детский сад». Я сжала зубы, закончила отчёт, а потом полдня не могла сосредоточиться — в голове вертелась только его фраза.

Это не единичная история, а культурная норма, которую многие узнают. По данным ВЦИОМ (2025), 27% российских мужчин не плакали более десяти лет, ещё 19% — плакали лишь раз за десятилетие. Женщины делают это чаще, но в рабочей среде и у них действует негласный запрет на слёзы: страх, что сочтут слабой, сопровождает 58% сотрудниц. Цифры — это про привычки, а привычки формируют среду, где уязвимость путают с непригодностью.

Когда человеку говорят «Ты слишком чувствительный», в психологии это называется обесцениванием. По сути, сообщение звучит так: твои эмоции не важны; ты реагируешь неправильно; с тобой что‑то не так. Со временем человек перестаёт доверять себе, замолкает, а потом и вовсе перестаёт распознавать, что он чувствует. «Зачем?» — скажут — «всё равно перебор». И это, пожалуй, самый болезненный эффект: вместо навыка саморегуляции человек учится отщеплять живое.

Мужчины тоже чувствуют — просто реже в этом признаются. Клиент на консультации вспоминал:
— В командировке в США коллеги всё время спрашивали, почему я такой серьёзный. Я пытался объяснить: у нас не принято улыбаться просто так, особенно незнакомым. Они шутили, что я их боюсь, а я просто чувствовал себя неестественно, когда пробовал «улыбаться по‑американски».

Исследования ВШЭ подтверждают это: россияне прячут радость в общении с незнакомыми. В западной культуре открытая реакция чаще вызывает доверие, а у нас наоборот — чрезмерная, на взгляд окружающих, эмоциональность читается как слабость или неуместность. Даже улыбка, этот, казалось бы, универсальный «ключик» к разговору, в России иногда может закрыть дверь. И мы не единственные в мире, кто так реагирует, но наша история делает этот паттерн особенно прочным.

При этом сдержанность не равно черствость. Есть люди, которые по природе ощущают мир тоньше. На языке науки — HSP (Highly Sensitive Person), «высокочувствительная личность». Это не диагноз, а особенность нервной системы. Такие люди глубже проживают каждое событие, острее реагируют на стимулы и — что важно — способны ярче чувствовать не только боль, но и радость. Да, им сложнее в толпе, они болезненнее переживают критику. Зато именно они замечают малейшие перемены в настроении друга, видят нюансы, которые другие упустят, и способны тонко настраивать атмосферу в команде или семье. Если дать им пространство, их чувствительность становится не «минусом», а ресурсом.

Оборачивается всё это тем, что мы хуже понимаем себя и других; позже обращаемся за помощью при депрессии и тревоге (а иногда — никогда); теряем навык эмоциональной близости. В быту стигматизация эмоций приводит к тому, что партнёры в паре всё меньше делятся важным, родители и дети отдаляются, а на работе рождаются конфликты из‑за «неправильного тона» или «обиды на ерунду». Мы как будто всё время чуть‑чуть недоговариваем — и платим за это усталостью.

Переломить сценарий можно, но для этого придётся разучиться тому, чему нас учили десятилетиями: называть свои чувства («Я злюсь», «Мне грустно»); принимать чужие эмоции как факт, а не как ошибку; развивать эмоциональный интеллект — тот самый, который у нас долго не приживается именно из‑за стыда и недоверия. И, пожалуй, самое простое и самое трудное — перестать говорить «Ты слишком чувствительный».

Чувствительность — это не баг, а функция.

Если мы её потеряем, мы рискуем остаться не «сильными и независимыми», а просто пустыми. Мне, как психологу, важно, чтобы эта простая мысль становилась частью повседневности — в семье, в школе, в офисе. Так начинается новая культура отношений к себе и друг к другу.