Моя мертвая музыка чувств
Угасает из раза в раз,
Не найдя отраженья в шальных
Огоньках темно-серых глаз.

В руках моих вянут цветы,
Подо мной иссыхает река.
Обращается в пепел все то,
Что клялось со мной быть навсегда.

И стихи мои донельзя глупые -
Эталон словоблудских кощунств.
Потому угасает быстрее
Моя мертвая музыка чувств.

Мы все идём в одиночестве
По аллее погасших огней.
Озаряет нас изредка свет
Бесполезности минувших дней.

Мы все идём в одиночестве
По разрушенным нами мостам,
На которых когда-то мы верили,
Что есть на земле красота.

Мы все идём в одиночестве,
Отвлекаясь на взгляды и шум,
И терзаем сомненьем холодным
Уставший от праздности ум.

Мы все идём в одиночестве
По аллее погасших огней,
Пока на нас тускло смотрят
Иссохшие нити ветвей.

Мы все идём в одиночестве.
Не зная, куда и зачем,
Мы проходим по сотням дорог,
Незамеченные ничем.

Мы все идём в одиночестве,
Жалея на игры свечей.
Потому мы идём в потемках
По аллее погасших огней.

Сублимированые мысли о будущем
Горят и тухнут, как спичка,
В холодном и тесном мире,
Где о всяком поёт птичка.

Эту птицу потом, непременно, сожрут
Все те, кто увяз в своих трабблах.
Тут веганы торчат на травке,
Мясоеды у нас - канибаллы.

У тебя здесь не будет жизни,
Ты не вырвешься из этой клетки.
Привыкай, что самые злые слова
Всегда наиболее метки.

Упасть, расстворившись в сугробах, что утягивают с жаром зыбучих песков меня под землю, на самую глубокую ветку заплесневевшего метрополитена. Не помнить, дрожа на ходу от морозного ветра, но руки не греть, отойдут, может быть, ото льда с наступлением лета, с приходом белоснежного солнца и трелью пришибленных осенним холодом птиц. Не задаваться вопросом, существуя на автопилоте, будто в анабиозе, считая удары жестокого пульса под кожей из тюля, что рвётся под светом ослепших глаз галлюцинаций, бредущих по моему следу ровно, шаг в шаг. Делить, но не на свое и чужое, а себя между тем, что делиться не хочет и снова дерётся под тюлевой кожей, слезами сшивая в последствии плоть, зашитую тысячи раз. И дорога дорога, но не значимостью движения, а ценой за бензин, запах которого ввергает в транс, мешаясь с рекой молодого сознанья, потоком из страха, огня и крови, взрываясь снарядами старческих фраз, не несущих подтекст, внутри моих вновь и вновь сшиваемых вен.

Я как в бреду бреду по чащобе,
Слыша вой, как будто во сне.
Я не знаю, свистит ли то ветер
Или мысли в моей голове.

Суждено ли судьбе меняться,
Оставляя на мире след?
Возможно ль из грязи в князи,
Чтоб укрыться от всяческих бед?

Ты особенный, правда,
Но другие не хуже -
Все растут под песками реки мировой
Преживая и зной, и бессильную стужу,
И плевать, что в конечном стрясется с тобой.
А раз так - разорви отказом от веры
Бесконечную гладь цифровых берегов,
Подо льдами закрытую серую вечность,
Ну давай, вырывай же её из оков
Своего подсознания, что стонет лениво
От напора всеобщих масс и идей.
Не волнуйся, что кто-то зыркнет так криво,
Потому что в конце не увидишь людей.
И они не увидят, ведь будут молиться,
Что та дверь, на которой черкали все мы
Глупые рожицы, странные письма,
Приведёт не в бурлящие болью котлы.
Только ты не молись, открывай её смело,
Как только наступит и твой Судный Час,
Потому что ты делал от души и для сердца,
Никогда не стыдясь искрящихся глаз.

В стране стихов закончилось искусство,
Свободное и вечное как время.
Теперь стране стихов одна дорога:
Блевать чернилами на жизнь свою, не медля.

Пора стирать наброски о любви,
О чем-то зыблемом, но, впрочем, не особо.
Стране нужна бумага, не пиздёж,
Не мысли свежие, а новый свод законов.

Тебе смешно, но ты же не поэт,
Для тебя что не правка - том Толстого.
Рифмуешь на глаголы, вот дела,
И рассуждаешь важно о причинах русского застоя.

И мне не то чтоб злостно и обидно,
Скорее уж смешно, немного грустно.
Как так, в стране из слов и дерзостных мечтаний
Репак про секс отныне называется искусством?

И на столах теперь у вас не сборник Фета,
УК РФ и Кодекс Трудовой. Смешно.
С чернилами-мазней листы газетные...
Они - молитва, зачитай их перед сном.

Ромашки.

Надрывно плачет своим соком,
Стекая по горящему ножу.
Бездушно грязная, как осень,
Сливает реки слез в мечту.
Изрезать вот бы хрупкий стебель
И лепестки все оборвать,
Чтоб неповадно больше было
В рассвете солнца увядать.
И растоптать, макая в грязь,
Растущий средь дорог цветок.
Решиться раньше был не в силах,
Сейчас жалею, что не смог.
Теперь с улыбкой обрезаю
Гниющий стебель, вен узор,
Чтобы ромашка не познала
Сжирающий её позор.
И вновь, и вновь я режу остро,
Сквозь боль в глазах и боль в спине,
Пока Всевышний, так же метко,
Поломанные крылья рубит мне.
Но страха нет. Мешаясь в луже
Чернеют перья-лепестки.
Я не цветок, и Он не птица,
Но все от правды далеки.
Согласно ведь законам от природы,
Которым подчиняемся все мы,
На самом гадком и гниющем теле
Когда-нибудь распустятся цветы.

Забей на душу и забей мне сердце
Сначала чернилами, после ногами
Ты не знаешь зачем я делаю это,
Поверь мне, я тоже не знаю.

Давай просто сядем на кухне,
Моргая в биты ноунейм лоу-фая.
Потом ляжем спать под иконой святого,
Которого даже не знаем.

Ты проснёшься с кошмаром, меня потревожив.
Я буду на утро особенно злая.
Ты подаришь цветы, ненавистные мне,
Любимых моих, впрочем, не зная.

Я с балкона выкину вещи,
Ты верёвкой мою шею затянешь,
Чтобы я хоть чуть-чуть помолчала.
Это все бесполезно. Ты знаешь.

Давай сыграем в игру на желанье:
Кто кого ненавидит сильнее?
Я тебя или ты меня,
Ебанутое моё отраженье?

Холодный весенний вечер,
Запах пепела на моем рукаве.
За окном шум автострады
Или шум в моей голове?

Невдумчивый тихий говор
Над ухом, вдали где-то детский плач.
Вода, покрасневшая в ванной.
Опаздавший ко мне врач.

Звонок в опустевшей квартире,
И, впрочем, в ответ тишина.
Тишина и потресканный кафель
Надо мной, подо мной, у меня.

Белый свет. В потолке, не в туннеле.
До туннеля мне ещё далеко.
Вспоротые трижды вены -
Мой протест по Мишелю Фуко.

Последнее слово как плёнка.
Кадр за кадром, засвет за засветом.
Ледяная вода, туннель-потолок.
Мы с тобой не увидимся летом.

Я маленькая. Солнце ярче.
Давно откапала февральская капель,
И я в смешной темно-зеленой майке
Карабкаюсь в цветущую сирень.

Я маленькая. Запах чище.
Узлы ствола не гнутся подо мной.
Вообразив себя беспечною синицей,
Я в сладкий погружаюсь запах с головой.

Я маленькая. Небо выше.
Таким же кажется высоким этот куст.
Но мама косится сердито. Значит
На трон из веток больше не взберусь.

Мне десять. Солнце раздражает.
Сирень теперь не кажется большой.
Я, жмурясь, прохожу из раза в раз все мимо,
Считая, вдруг, что лезть в неё - смешно.

Двенадцать, вроде. Запах мутный,
Я чувствую ужасный перегар
От двух лежащих под кустом сирени,
Что приютить любого, впрочем, рад.

Немного старше. Небо давит,
И будто все уж ощущается не так.
Я снова за фатой цветочной спрячусь,
И время все расставит на места.

Четырнадцать. Срываю без раздумий
Звёзды, висящие на тоненьком стебле.
Но они гаснут, гаснут раньше,
Чем я успела их отдать тебе.

Пятнадцать. Злобно щурясь,
Со старого ствола сгоняю я детей.
Ни для любви, ни для забавы странной
Теперь никто не оборвет ветвей.

Ещё пятнадцать. Плачу от обиды
С сиренью в теплом свете фонаря.
Обидно не за чувства невзаимные,
Обидно, что цветы сорвала зря.

Шестнадцать. Снова гроздь
Лиловых звёздочек сверкает средь листвы.
Когда-то куст был выше и погуще,
Но спиленные ветви не вернуть, увы.

Семнадцать. Я нечастый гость
Тех мест, и опустел давно мой дворик.
Я выросла, вернуться шанса нет.
Мой куст вечно зелёный срублен был во вторник.

Осталась лишь вмятина,
Будто могилка, которой только креста не хватало.
И подпись надгробная: "Здесь лежит то,
Что жило, цвело и, наконец-то, увяло"

И есть ощущенье, что всё как-то бессмысленно,
Вчера, сегодня, потом - всё будто фотки на мыльнице.
И всё позабудется и заново вспомнится,
Но старые иглы по-прежнему колются.

Чьи-то конфликты, интрижки на вечер,
Слова о любви (они так же не вечны),
Сдача в ломбард обручальных колец -
С конца до начала всё полный пиздец.

Всё как-то банально, безвкусно и блекло,
Ну точная копия прошлого лета.
А то - позапрошлого. Снова и снова
Цикличность пассивна, реальность сурова.

В концепции счастья для счастья нет места,
Невкусно и грустно: пирог из разного теста.
Как мама и папа, что вместе всегда:
Порознь - супер, а вместе - хуйня.

Уже трещит голова. Или может быть кости,
Зачем-то они по земле меня носят.
Куда-то сами пошли и сами устали,
Договор у нас с ними почти как в Версале.

Бессмысленность действий, истории те же,
Грабли лежат всё, они как кортежи.
Убрать их нельзя и нельзя обойти.
Придется ползти по больному пути.

Я пишу стихи только по зимам,
Пока пытаюсь согреться в кровати.
Пишу, пока мыслями я у обрыва.
Я - Супер Марио, живущий в аркаде.
Мне плевать, если все же нету игры,
в которой ты гриб, слепили б с обновой,
Но меня волнует: герой победил,
Экран погас. А потом что? По-новой?
И так получается, что Супер Марио
Принцессы спаситель не раз и не два.
И каждый день он герой до испарины. Вопрос, нужна ли ему такая судьба?
Он сорок три года освобождает принцессу,
Но стоит ему дойти до конца,
То все, что увидит он - сброс прогресса,
И снова страдает во дне Сурка.

Я потеряла наушники.
Ищу, цепляясь глазами за мебель.
Тревога и
Звуки из дыр в нарисованном небе.
Я потеряла наушники.
Громкий смех сменяется криком.
Мне страшно,
Хватит рвать небо в безумии диком.
Я потеряла наушники.
Пастельная пыль осыпается снегом.
Мысли монстра
В моих ушах отражаются эхом.
Я потеряла наушники.
Коробку-пристанище страхи сломали.
В какофонии звуков
Я вас ненавижу, если б вы знали
Как.

Надо писать стихи а не только текста песен😭😭😭😭

Чета пишется. Депрессуха накатила, самое время писать

Впервые в жизни политота пошла, дожили

Тот, кто найдет все отсылки, молодец

Годы идут, птица-тройка несётся,
За собой оставляя прах,
То ли свой, то ли кучера,
что держит поводья
В залитых кровью руках.

Эта красная, красная кровь
Через час все ещё на земле.
Что-нибудь прорастет на ней вновь -
Мы узнаем об этом во сне

Птица-тройка устала, уже не несётся,
Теперь она в клетке поёт,
Про любовь и свободу, про страшное горе,
Вспоминая былой полёт.

Этой песне безустанно вторят на улицах
Её в клетке поёт соловей.
Пока ее слышно никто не забудет,
Почему убивают царей.

На лицах поющих не дрогнет ни мускула,
Их пальцы не спутают нот.
Пока в Петербурге не кончится музыка —
Эта страна не умрёт.

Пусть солнце сияет,
исчезнет шрам от ожога,
Пусть Клара вернёт кларнет.
И имя того, кто под защитой бога,
Навсегда оставит свой след