Одного этого качества достаточно, чтобы сделать империю неисправимым злом в наши дни, в век, когда принято всячески поносить то, что Гераклит называл «отцом и царём всех», при этом отнюдь не прекращая оную штуку устраивать: меняется лишь то, что она, а именно война, ныне стыдливо обзывается как-либо иначе, пытаясь соответствовать тенденции, например — «операцией», или иначе в том же духе.

Таковы требования эпохи «гуманизма»… правда, как заметил Ницше, «люди, знавшие другую жизнь, более полную, расточительную, бьющую через край, назвали бы это иначе, быть может, „трусостью“, „ничтожеством“, „старушечьей моралью“», ведь «наше смягчение нравов есть следствие упадка; суровость и ужасность нравов может, наоборот, быть следствием избытка жизни. Ведь только при избытке жизни могут на многое отваживаться, многого требовать, а также много расточать». Но это так, к слову.

К подчинённым землям империя тоже относится как-то «посерьёзнее», много сильнее заботясь об административной эффективности, старается утвердить единообразие в каждой провинции, истребить уникальность. Ей нимало не близка местечковость, но, напротив, как правило, присуща некая идея из тех, которые сейчас называют «глобалистскими».

Так, римляне, ассимилируя, или, точнее, романизируя покорённых, как бы преобразовывали их по своему подобию, придавали соответствие некоему образу. «Мы здесь для того, чтобы помогать вьетнамцам, потому что в каждом узкоглазом сидит американец, который хочет выбраться наружу». Вот и Французская империя несла миру идеалы революции.

Всё это довольно естественно: как замечал Ницше, «живое хочет распространять свою силу». Однако фэнтези, для которого характерен «средневековый застой». движение не очень приемлет, даже ненавидит.

Более того, насаждая своё и утверждая единообразие, империя отбирает у жанра одно из его ключевых качеств, контрастность: ведь, путешествуя по произвольному миру фэнтези, мы, как правило, встречаем очень непохожие друг на друга народы, часто нечеловеческие, и их экзотические культуры. Всему этому изобилию грозит смертью унификация («к счастью», распад империи снова запускает самобытность в отделяющихся провинциях, стремительно обращающихся в те самые королевства). Тем самым империя враждебна уже самому сеттингу фэнтези, ей противостоит сама структура местного мироздания на онтологическом уровне.

⬅️⬆️ «Почему в фэнтези как правило королевства добрые, а империи злые?», 5/7 ➡️

Неприязнь к империи также есть следствие явления, при котором обидчик очерняет жертву, пытаясь оправдать своё злодеяние: в этом смысле она унаследована от Католической церкви, которая на заре своего существования, постепенно расширяя влияние любой ценой, совершенно выела изнутри Западную Римскую империю, подобно тому, как жемчужная рыбка привыкла поступать с морским огурцом. В конечном итоге от империи не осталось ничего, а в бывшей столице воцарился тот самый папа.

Вернее, почти ничего: исключением явился пресловутый «глобализм», который, напротив, стал важной приобретением в арсенале идей Папского гос-ва. Ведь это только в наши дни условный «правый» христианин что у нас, что на Западе, скорее всего противится «глобалистским тенденциям», превознося «право на самоопределение» — тогда как прежде заявленной целью этой религии было не останавливаться, покуда не будет крещён вообще весь мир. (Похожим образом, к слову, желание большевиков начать «мировой пожар революции», чтобы случилась «земшарная республика советов» со временем схлопнулось до намерения строить «социализм в отдельно взятой стране», — и сейчас национал-сталинист считается чуть ли не консервативным мировоззрением.)

При этом устройство христианского мира с точки зрения папы не подразумевало подлинной суверенности кого-либо, кроме самого понтифика, все прочие же полагались ему подчинёнными или же временными недоразумениями. Что-то напоминает? Ну разумеется…

Согласно преп. Дж. Фиггису (1923), «в Средние века Церковь была не одним из государств (a State), но единственным настоящим государством (the State)», «т.к. альтернативное общество не признавалось», а «гражданские власти были не более чем полицейским отделением церкви». «Последняя унаследовала от Римской империи теорию об абсолютной и универсальной юрисдикции высшей власти и развила в доктрину plenitudo potestatis папы Римского, который являлся верховным вершителем закона, источником благочестия, включая королевское … и единственным земным источником легитимной власти … высшим „судьёй и властителем“ народов, блюстителем международного права».

Власть королей, таким образом, была, хотя бы формально, инструментом папского Престола, империю же он не без оснований видел конкурентом, — что и неудивительно, ведь каждая из них так или иначе пыталась стать эпигоном Рима со свойственным ему modus operandi, который папой была любовно припасен для себя одного.

В первую очередь ненависть понтификата была направлена, конечно, на ту часть империи, которую ему угробить не удалость — Восточную, она же Византия. Как уверен проф. ист. П. Браун (1971), когда в 517 г. император ВРИ Анастасий принял делегацию из Рима, стало понятно, что «католическая Церковь на Западе … стала чем-то вроде колонизаторской силы на неразвитых территориях, считая себя обязанной распространять свои взгляды, силой, если придётся, в упорствующим в заблуждениях „мире“».

Ничего этого нельзя было сказать о Византии, в чём и состояла претензия легатов, которые заявили Анастасию, «что он должен утверждать католическую веру в своих провинциях с решительностью крестоносца». Анастасий отвечал, что «не станет топить в крови улицы своих городов, чтобы навязать мировоззрение одной группы жителей другим», не собирается «объявлять вне закона половину империи».

Здесь стало хорошо видно, продолжает Браун, что «средневековая Западная Европа была подчинена идее воинствующей Церкви; Византия, стабильная и единая империя, несмотря на известные там проблемы, будучи опытной и искушённой в политике консенсуса, полагалась идеала „церковного мира“». Под конец император обратился к папе со словами: «Вы можете бороться со мной, можете оскорблять меня, но не можете повелевать мной»; не было более страшного оскорбления для его оппонента, чем последнее, и о дружбе пришлось забыть. Неудивительно, что в фэнтези Dragon Age дурная империя как раз срисована с Византии.

⬅️⬆️ «Почему в фэнтези как правило королевства добрые, а империи злые?», 6/7 ➡️

Кроме того, теперь империи можно было поставить в вину ещё и безбожность, недостаток религиозного рвения. Как уже было замечено, это в наши дни христианство легко связать с национализмом, все эти «русский — значит православный», а также понятие WASP, основа США, — тогда как прежде склонность империи выше религии ставить нацию не находило у папства понимания, и, более того, сама религия была ничуть не менее антинациональной, чем какой-нибудь ислам, согласно учению которого тем, кто горд своим народом, следует буквально советовать ухватить зубами причинное место родителя.

(Всё это, конечно, справедливо настолько, насколько достоверны описываемые события, ведь речь, как-никак, идёт о Средних веках, периоде, как напомню, крайне сомнительном с точки зрения источников. Как следствие, неудивительно, неправда ли, что именно Средние века так облюбовало фэнтези? Однако допустим, что хотя бы общее впечатление будет верным, и продолжим.)

Позднее отношения наладились, когда император Юстиниан вознамерился вернуть Апеннинский п-ов в состав империи, и «византийские войска оставались в Италии столетиями, защищая интересы католической Церкви. В глазах Запада ВРИ существовала для осуществления военной протекции папства». Вот почему именно он, а не Октавиан, «был ролевой моделью для возрождённой Римской империи Карла Великого. Юстиниан стал прямым … предшественником идеи „Христианского содружества», Священной Римской империи, которая всегда должна существовать в Западной Европе, чтобы служить интересам папства и обеспечивать свободы католической Церкви».

Так благодаря Юстиниану папа решил, что империя всё же может, подобно и королевствам, стать продолжением его воли, надо только правильно к этому делу подойти, создав себе ручную. Что он и сделал, признав Карла Великого императором в 800 г. Новообразованная СРИ, как и планировал понтифик, во всём от него зависела; как пишет ист. экон. Д. Норт в соавторстве с коллегами (2009), даже «каролингское … возрождение было … сконцентрированным почти исключительно внутри церки и её структуры».

Но прошли века, и СРИ тоже стала соперничать с папством, порой даже свергая понтификов и назначая своих, а затем и вовсе, как считается, сошлась со святым Престолом в XI-XII вв. в т.н. «борьбе за инвеституру», в ходе которой императоры назначали папам альтернативу, т.н. «антипап», а те обидчиков в ответ старательно экскоммуницировали, отлучали от церкви.

Утверждается, что после всего этого действа были бесповоротно подорваны власть и авторитет что папства, что СРИ, но для нас важно не это, а то, что это явно был момент, когда папы окончательно убедились, что с империями им не стоит иметь дела: это, пожалуй, последняя причина, по которой фэнтези, так или иначе пытаясь воспроизвести средневековое восприятие реальности, привычно рисует империю великим злом и страшной угрозой.

⬅️⬆️ «Почему в фэнтези как правило королевства добрые, а империи злые?», 7/7

На Платоне история затонувшего острова не только не заканчивалась, а ещё даже толком не начиналась. Впрочем, развитие концепта произошло не сразу, ведь других греков Атлантида практически не заинтересовала: согласно Видалю-Накэ, «большинство авторов над ней просто смеялись». Упоминая её в том или ином контесте, практически без исключения античные авторы ссылаются на Платона, что позволяет отмести как несуразную версию о том, что философ якобы не сочинил историю с нуля, а вдохновился неким древним, ныне утерянным источником.

В целом можно говорить о сбавлении скепсиса по мере удаления автора от Платона: так, например, Плиний (I в. н.э.) всё ещё резюмирует своё упоминание ремаркой «если верить Платону», его сомнение нарочито и подчёркнуто. А вот «последний из великих римских историков … Аммиан Марцеллин» (вт.п. IV в. н.э) , когда упоминает такое извержение, которое «поглотило остров „больше Европы“ в Атлантическом океане», уже «не выражает никакого скептицизма, не сомневается в реальности „фактов“».

Дальше становится только хуже. В последующий период, пишет Видаль-Накэ, «полным ходом шла гигантская трансформация … империя становилась … христианской». «Для античных мыслителей … это означало замену их мифологии и истории от гигантомахии до Троянской войны — еврейской … от Адама до рождения Христа»; «христиане, которые хотели быть … подлинным народом Израиля, думали, что история начинается не в Микенах или в Кноссе, но в Уре Халдейском, а продолжается в Иерусалиме».

Однако правильнее говорить не о замене, а о сращении новых идеалов и прежних, впрочем, с явным подчинением последних первым. Так, «Евсевий Кесарийский (III-IV вв.) и Климент Александрийский (II-III вв.) … признавали реальность Троянской войны и авторитет Платона», который при этом ими «объявлялся учеником … Моисея, якобы жившего до Ахилла. Этому „компромиссу“ … была суждена долгая жизнь — вплоть до XVII в.»

Оный восходит уже к Филону Александрийскому (I в. н.э.), эллинизированному иудею, «который пытался примирить в своем сочинении авторитет Библии, т.е. Моисеева закона, и греческих философов, от Платона до стоиков». Затем некто Нумений Апамейский (II в.) задался таким вопросом: «Кто есть Платон, если не Моисей, говоривший по-гречески?»

Это рассуждение распространил на Атлантиду некто, кого Видаль-Накэ характеризует как «последнего христианина Античности»: как его звали, точно сказать нельзя, ибо представлялся он купцом, а подписывался просто как «христианин». Он жил в VI в., и только в IX в. одна из рукописей впервые называет имя Косьма (Кузьма, Κόσμας) Индикоплов (Индикоплевст), что означает «человек Космоса, который плавал в Индию».

Кроме прочего, он печально известен как плоскоземельщик, — что, к слову, было вовсе не было таким уж исключением в то время… по крайней мере, не настолько, как нынешние апологеты христианства пытаются показать. Впрочем, взгляды ряда, гм, мыслителей, таких как как Евсевий и Василий Великий (IV в.), на этот вопрос не установить, т.к. они его вовсе не рассматривали, полагая вместе с научным исследованием вообще бесполезностью, поскольку «всё равно скоро умирать»: близок конец времён, Страшный Суд, обещанный Библией уже вот-вот.

А вот Лактанций (III-IV вв.) уже не просто уверял, что изучение астрономии «дурно и бессмысленно», но и объявлял концепцию шарообразности противоречащей равно Библии и здравому смыслу. Теофил (II в.) и Климент, кроме того, в открытую нападали на «языческие представления», идущие от пифагорейцев, видевших Землю шаром, замечая, что Библия, в частности, Gen. I.7, а также сведения из Исайи и псалмов, ясно рассуждают о небесной тверди. Иоанн Хрисостом (IV в.) в «Беседе о статуях» полагал Землю покоящейся на воде под небесной твердью (довольно характерно, что в отечественных переводах нужная глава обрывается чуть загодя).

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 14/22 ➡️

Однако же немало было и тех, кто, напротив, считал планету шаром, и к VIII в., как сообщает ист. и сооснов. унив. Корнелл Э. Уайт (2009 [1897]), их точка зрения победила, став безальтернативной.

Нам важно, что теперь уже немного причин удивляться, что и наш Кузьма объявил Землю плоской, а небеса — твердью, о чём, не стесняясь, рассуждал в произведении Χριστιανικὴ Τοπογραφία (i.e. практически буквально… «Топографический кретинизм», — ведь слово «кретин» происходит от chrétien, «христианин»).

Так или иначе, воззрения Индикоплевста, как справедливо замечает Видаль-Накэ, «в научном плане … свидетельствует о чрезвычайном регрессе … по сравнению … со всей античной геометрией», ведь уже начиная с Аристотеля даже среди широких масс мало кто сомневался в шарообразности этой планеты, а среди образованных греков — и вовсе со времён ранних пифагорейцев. Учитывая, выходцем из каких слоёв был автор, перед нами — «трогательный документ … [который] свидетельствует о народной христианской культуре», том, как тогда мыслил средний обыватель.

И вот подобного уровня осознанности человек принялся рассуждать об Атлантиде, что у него, по Видалю-Накэ, «представлено как комментарий к библейскому потопу»; логично, учитывая, что Атлантида затонула. Об этом, как уверен Индикоплов, «было известно халдеям, но не грекам, за исключением одного Тимея … „Как подтверждают Платон и Аристотель и комментирует Прокл, этот Тимей высказывал также идеи, похожие на наши“», имея в виду иудохристианские: ему, «короче, ясно, что все они позаимствовали этот рассказ у Моисея и представили его как свою собственную историю».

Далее Индикоплов исправляет Платона, у которого до Крития история Атлантиды дошла через их общего с философом предка Солона, в свою очередь узнавшего её в Египте от жреца: не жрец то был, заявляет Косьма, и не Солон, но царь Соломон, правда, при этом египтянин, без посредников поведавший сказание Платону.

Реконструировать ход его мысли нетрудно: он попросту не имел никакого понятия о великом законодателе, одном из знаменитых семи мудрецов, его имя ничего ему не говорило, поскольку и в наши дни оно известно почти исключительно лишь специалистам по Античности, тогда как о Соломоне слышали многие, а звучит очень похоже. Мне доводилось проводить такой эксперимент с людьми непременно эрудированными, но не знающими ничего сверх базовой информации о древних, и множество их в ответ на последовательные два вопроса о том, кто такие Солон и Соломон, вопрошать именно искомое: «А, это один человек, что ли?»

Так или иначе, начало сплетению евреев и Атлантиды было положено, и далее, хотя и после некоторого перерыва, оно будет становиться только теснее.

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 15/22 ➡️

В 2022 и 2023 гг. на «Эллинистике» уже выходила инфографика, касающаяся античного процветания: первая была посвящена впечатляющему уровню подушевого ВВП Римской Италии, которого новоевропейские страны достигли лишь к кон. XIX в., а СССР и вовсе к 1934 г., другая — т.н. «реальным зарплатам», в случае которых новоевропейцы не только не догоняли, но и уверенно удалялись от древних Афин, и лишь индустриальная революция XIX в. изменила ситуацию.

Свежий график, в свою очередь, посвящён уровню урбанизации Древней Греции, с которой соотнесены Римская империя и некоторые выдающиеся общества Нового времени, неизменно Элладе проигрывающие, если брать одновременно абсолютное и относительное значение: это важно, поскольку абсолютное в процентах для той же Голландии 1651 г., составляющее аж 45%, впечатляет куда менее, если затем учесть, что речь идёт о жалких 0,44 млн. жителях, и наоборот, для Римской империи 7-8,5 млн. — просто капля в море всего населения, отчего и доля получается не выше 12%. Если учесть оба фактора, то, согласно данным, собранным проф.-клас. Дж. Обером (2015), клас. и проф. арх. Э. Уилсоном (2009, 2011) и др., уровня урбанизации Древней Греции достигает только Англия и Уэльс в нач. XIX в.

Почему это важно, что вообще показывает уровень урбанизации? В экономике он считается уверенным показателем развитости общества, да и, в общем-то, уже этимологически демонстрируя прогресс цивилизации, — ибо civitas и означает «город», точнее, его жителей.

Выводы, отсюда следующие, легко могут вызвать когнитивный диссонанс не только у соотечественника, представления которого редко выходят за рамки марксистских глупостей про отсталую «рабовладельческую формацию»: как сообщает Уилсон (2002), вульгарный прогрессивизм с где-то со вт.п. XX в. получил новое рождение стараниями медиевистов, пытавшихся выставить свою эпоху временем «беспрецедентного научно-технического прогресса», для чего всячески принижали Античность.

Этому был положен конец в нач. XXI в., когда новые исследования показали, что не то, что Средним векам, но вообще никакому из когда-либо существовавших доиндустриальных обществ не сравниться с классической древностью в плане экономического процветания. Римская империя I-II вв. н.э., пишет Обер, далеко превосходила их все, однако Греция 800-300 гг. до н.э. умудрилась обойти даже римлян.

Даже такие «золотые стандарты» как Голландия и Англия НВ выглядят бледно на фоне классической Греции: так, подушевой экономический рост в случае Греции 800-300 гг. до н.э. составляет 0,6-0,9% в год (при том, что население за то же время выросло в 16-20 раз, с 0,5 млн. до 8-10), тогда как в Голландии 1580-1820 гг. было лишь 0,5%. В случае реальных зарплат мы видим паритет: при пересчёте на литры зерна в день выходит 13-16 против 10-17 Голландии. Все остальные находятся даже не рядом.

Как этого удалось добиться? Многие могут (как это уже случалось в комментариях к предыдущей инфографике), вообразить, что это эксплуатация рабов давала грекам (и римлянам) такие преимущества. Это марксистский по происхождению аргумент видеть весьма иронично, ведь засильем рабского труда красные объясняли ровно обратное: воображаемые ими нищету и упадочность древности.

А вот Обер успехи греков выводит из, напротив, их эгалитаризма, склонности вкладываться в человеческий капитал, индивидуалистского мышления. У греков и, позднее, римлян, получил сильное развит средний класс, явление, неизвестное большинству цивилизаций. Как показывает арх. и проф.-клас. И. Моррис (1998) и проф. арх. и ист. Л. Фоксхолл (1992, 2002), экономические успехи эллинов оказываются в то же время крайне равномерно распределены, не в пример той же Англии XV или XIX да даже и XXI вв. (и да, эта статистика учитывает рабов).

Вот и выходит, что древние были не только на некоем духовном уровне бесконечно выше нас, создав разные там науку, философию, искусство и всё такое, но впечатляли и на самом базовом, материальном, на котором мы догнали их по историческим меркам буквально вчера, да и то не во всём: есть в чём завидовать и поныне, например — медианному размеру дома в 360 м².

После Индикоплова об Атлантиде вспомнят только в Новое время, после VI в. наступит сразу XV. Удивляться такому не придётся никому, кто всерьёз изучал историографию эпохи, располагавшейся между этими датами, такое там постоянно, её как будто в определённом смысле не было и вовсе, как полагает, например, Д.Е. Галковский. Объяснение же более традиционное состоит в том, что Платон был потерян для западных европейцев и вновь оказался к их поле зрения только когда был переведён уже в эпоху Возрождения, если конкретнее, то в 1485 г.

Кроме прочих тезисов, упомянутый Галковский также выдвигал концепцию гегемона-субгегемона, согласно которой в каждый конкретный период можно чётко выделить конкретную нацию, которая руководит (ἡγεμονία) судьбами и мыслями народов, а также другую, которая стремится занять её место: «двое быть их должно … Один воплощает могущество, другой жаждет его», как о похожем выразились в некоем фэнтези.

Из тьмы Средневековья первым гегемоном, уверен Д.Е., вынырнули итальянцы, сменила же их Испания. В пользу его правоты говорит хотя бы тот факт, что именно испанцы первыми «присвоили» себе Атлантиду в качестве того, что Б. Малиновский назвал «мифом-хартией». Хартиями новоевропейцы именовали документы и договоры, дающие некие права и/или обязанности, самый известный пример подобного — норманская Magna Carta от 1215 г. В данном же случае речь идёт о национальной мифологии, из которой следуют некие импликации, к примеру, образуется легитимный повод для войны в целях возвращения «земель отчич и дедич». Историческая достоверность в таких делах, естественно, интересна создателям в самую последнюю очередь, им важна лишь правдоподобность.

Миф, в свою очередь, тоже зачастую служит цели обоснования некоего явления, упоминая прецедент, объясняя его этиологию, то, почему существует и должна продолжаться некая традиция.

Как пишет Зайцев (1988), цель всякого мифа-хартии — «обосновать вполне реальные притязания племени ссылками на мифические события и прецеденты … афиняне использовали для обоснования своего превосходства над другими греческими племенами миф об автохтонии, о происхождении из земли Эрехтея и Эрихтония … Римляне использовали в той же функции заимствованный из греческого эпоса рассказ о переселении Энея в Италию … миф о „роковом ребенке“ обосновывал и права династии Персеидов, и утрату Эдипом с его потомками власти над Фивами».

Древнейшим же примером мифа-хартии следует считать, похоже, претензию царя хеттов на некие острова, принадлежащие Аххияве, микенской Греции, под предлогом того, что они перешли к ней, когда его предок Кадм выдал свою дочь за царя Ассувы.

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 16/22 ➡️

Богемик в своё время написал цикл «Недоразумение», в котором выводил происхождение современных расовых теорий из как раз таких хартий, хотя последнего названия он и не знает. Вновь и вновь новоевропейцы подводили основания под актуальные политические и культурные претензии, не ведая никакой меры. Нередко с этой целью они пользовали и Атлантиду.

Однако, быть может, тут кому-то захочется спросить, а зачем это всё? Зачем вообще было нужно придумывать столь своеобразные, зачастую очевидно натянутые подводы?

Так уж устроен человек, что «по беспределу» даже последнему из гопников трудно совершить отъём кошелька, сперва он должен доказать сам себе, что имеет на то право: например, что жертва его не уважает, не так одета, или же дала какой иной повод.

Нечто вроде сочинения таких мифов происходит в тот момент, когда в видеоиграх жанра grand strategy игрок создаёт claim на чужие земли: оный будет именно подобной легендой о том, почему земля соседа посконно наша, принадлежа ему лишь по недоразумению, исторической несправедливости, которую мы вот-вот исправим.

В 1527 Б. де Лас Касас стал епископом Нового Света, а также первым, кто предположил, что Атлантида погибла не полностью, и от неё могла остаться как минимум одна часть. Позднее, в 1552 официальный идеолог Испанскии Ф. Лопес де Гомара уточнил, о чём тут речь: одним уцелевшим куском явно была Америка, другим же — Испания; так Карл V узнал, что «уже три тысячи восемьдесят лет эти земли относятся к королевскому апанажу и что Бог после стольких лет, наконец, передает их в руки их законного обладателя».

В 1580 к ним присоединился гуманист Г. Беканус, который объяснил, что испанские короли — потомки царя Атланта, из чего следовала очевидность прав испанцев на всё побережье Атлантики: Америку и даже Африку. В 1572 П. де Гамбоа сообщает Филиппу II, что Америка, согласно его открытию, не что иное как уцелевшая часть Атлантиды, а последняя есть то же, что Испания, и, таким образом, следует говорить не о колониализме, а о воссоединении.

Принцип понятен; Видаль-Накэ удачно обозначает его как «национал-атлантизм», и полагает «типичным продуктом эпохи т.н. „великих держав“». Ему ещё долго не будет конца, ведь тенденцию затем подхватывают другие народы: да в общем-то «и сегодня Атлантиду продолжают эксплуатировать в патриотических целях».

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 17/22 ➡️

Всем упомянутым выше активно возражал некто О. Рудбек: в своём труде Atlantica (1679-1702) он «особенно ожесточенно … нападал на тех, кто находил Атлантиду в Америке», ведь, по его мнению, очевидно было, что она могла находиться только в Швеции.

Следует заметить, что сочиняя свою национальную мифологию, шведы спервоначалу просто подражали французам, под чьим культурным и не только влиянием тогда находились. Последние, не мудрствуя лукаво, следовали за римлянами, выводившими себя потомками троянца Энея; на это П. де Ронсан в 1574 по заказу Карла V доказал, что французы восходят к сыну самого Гектора, а значит, даже выше римлян, тогда представленных их вечным соперником, т.н. «Священной Римской империей», которая на самом деле не была, конечно, ni Saint, ni Romain, ni Empire.

Шведы, в свою очередь, объявили своего прародителя, бога Одина, другим сыном Гектора, став тем самым младшими братьями французов. Как легко заметить, в те времена скандинавская мифология настолько была малоинтересна европейцам, что даже их внедрять её пришлось через происхождение от второстепенного героя греческой.

То же можно сказать и касаемо Атлантиды: ведь именно её, а вовсе не какую-то страну из скандинавских легенд, искал Рудбек, — что делал, к слову, весьма успешно, ибо затем, согласно Мартену, он «утверждал, что нашел рядом с Уппсалой следы столицы атлантов, описанной в „Критии“»; как следствие, он «был объявлен одним из величайших историков Швеции».

Велик соблазн здесь посетовать, что вот-де на каком уровне тогда пребывала историческая наука, а затем порадоваться тому, как всё изменилось, неправда ли? В действительности же сооружение подобных «мифов-хартий» никуда не исчезало, оно остаётся основной сферой деятельности историков, находящихся на государственной службе. Для того их там и держат, прочие же исторические изыски финансируются по остаточному принципу.

Большинство европейских стран, включая и эту, возводят своё начало к т.н. Тёмным векам, раннему Средневековью, касаемо которого сведения так смутны, что честнее всего будет сказать, что мы и вовсе почти ничего не можем сказать о них определённого, отсюда и название: с этим, к слову, не станет спорить не один честный медиевист, специалист по эпохе. Поэтому выдумать там можно что угодно, что и было в своё время осуществлено, причём на уровне своего времени — т.е. в лучшем случае крайне топорно. В общем, то, что сейчас называется «фолк-хистори» — это лишь потому «мракобесие», что просто отставший от времени, технологии уровень фальсификации.

Импликация, что-де это раньше могли такое сочинять, а вот сейчас историки говорят только или преимущественно правду, разумеется, относится к реальности точно так же, как и все прочие разговоры о том, что в наши дни якобы случился пресловутый «конец истории» и всё фундаментально так уж поменялось.

Как пишет Видаль-Накэ, «проблема в том, что Рудбек был настоящим ученым … ректором университета Уппсалы … последователем Коперника … учеником Везалия»: анатом, подобно и последнему, он стал тем, кто открыл лимфатическую систему, а также «приподнял кожу Швециии обнаружил под ней Атлантиду». В общем, речь идёт не об «обскуранте», но об уважаемом человеке науки, продвигавшего признанную на официальном уровне концепцию: тому, что шведы это атланты, тогда учили в школах.

И это оказало свой эффект: ведь как далее замечает исследователь, «вплоть до XX века существовали „юные рудбекианцы“, которые … придерживались крайне правых взглядов», да и впоследствии они не исчезли, их идеи вызвали большое сочувствие, в частности, весьма ожидаемо, в Германии эпохи Гитлера. Уже в 1922 К.Г. Жеж сочинил труд «Атлантида, древняя родина ариев», с чем затем активно соглашался А. Розенберг, автор «Мифа XX века» (1932), называвший атлантов предками германцев.

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 18/22 ➡️

В небезызвестном Ahnenerbe Institut, продолжает исследователь, «вопрос об Атлантиде затрагивался очень часто и вызывал интерес лично у рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера»; в итоге там предсказуемо «предложили идентифицировать столицу Атлантиды как Гельголанд».

Как нетрудно заметить, и в прошлом веке Атлантида продолжала на официальном уровне использоваться в качестве «мифа-хартии». Но концепт к тому моменту уже исчерпал себя, и «донашивать» его вместе с другими ставшими маргинальными «хартиями» дали историческим аутсайдерам, которые из этого сотворили идеологию, ничем, как широко известно, для них хорошим не закончившейся.

А вот в отечественных реалиях не случилось и этого: здесь похожие построения о «славяно-ариях», которые при этом ещё и атланты, всегда были уделом законченных маргиналов, чьё влияние оставалось ничтожным. Предел его — это, наверное, оказаться на «первом мистическом», обычно ещё в соединении с другими построениями на ту же тему, из числа которых не менее любимое — мистическая Атлантида авторства Блаватской сотоварищи. Видаль-Накэ мягко именует эту манеру, присущую поздним сочинителям, «синкретизмом»: «когда все собирается и перемешивается, а потом выставляется под одной шапкой».

Как уже было прежде исследовано, такие теории прошлых веков, которые в наши дни уже не сойдут за научные, ныне могут продлить существование двумя способами: в одном случае они не признают свою надуманность, продолжая навязываться как истина, как следствие становясь уделом маргиналов, тем самым «фолк-хистори», «антинаучным обскурантизмом». Те же, кто «пошли другим путём», громогласно объявили о своей несерьёзности, в этом случае речь идёт о жанре фэнтези, а также близких к нему.

И действительно, тематика Атлантиды там нет-нет, да встречается, её посещают уже герои Жюля Верна. Воспроизведён остров атлантов зачастую оказывается не бездумно, но в точности следуя изначальным идеям: так, как мы помним, Атлантида в своё время была Америкой, поскольку последняя на тот момент явлалась краем мира. По схожей логике в «Аэлите» А.Н. Толстого оказывается населён потомками атлантов Марс, ведь, как известно, space is the final frontier (though it's made in a Hollywood basement).

Зачастую в таком сочинительстве Атлантида изображается донельзя технологичной, бесконечно опережающей уровень вышедшего с ней на контакт новоевропейца: в качестве примера можно привести мультипликацию Диснея или даже комиксы DC. Итак, речь идёт об утерянном знании веков; с одной стороны всё правильно, ведь у Платона этот остров в первую очередь как раз воплощает конкретную передовую технологию его времени, которую он страстно презирает.

С другой, однако, мы снова можем говорить об ограниченности авторов, для которых превосходство может быть только научно-техническим, хотя в наши дни можно говорить почти исключительно со стороны древних о культурном, зато — крайне серьёзном. Речь идёт о том, что они много эффективнее и даже, может, «правильнее» нас умели жить, мы же пребываем в ситуации «средства у нас есть, у нас ума не хватает». Тема это, впрочем, составляет основную идею «Эллинистики», затрагивалась на её страницах не единожды, так что не стану повторяться.

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 19/22 ➡️

По Аполлодору, отцом Атланта был титан Иапет, которого теперь многие, в т.ч. и Рудбек, отождествляли с Иафетом, сыном Ноя, тем возрождая генеалогию между Атлантидой и евреями.

Ещё раньше, в 1578, издателю и комментатору «Тимея» и «Крития» Ж. де Серру (Серранусу), согласно Видалю-Накэ, было «понятно, что в мифе об Атлантиде дана картина мира до потопа и до Ноя»; впоследствии «подобные сентенции будут на вооружении у многих эрудитов, которые станут „доказывать“, что под Атлантидой следует подразумевать „обетованную землю“ Палестины».

Кроме того, сами евреи были связаны с той самой Америкой, в которой столь многие, как мы помним, локализовывали Атлантиду. Всё дело в том, что библейский миф из книги Ездры утверждал пропажу десяти колен Израиля, которые «решили … идти в самое далекое место, где никогда не жил человек», а в его роли, пишет французский исследователь, как теперь всем казалось, логичнее всего видеть именно Америку: доходило до того, что «Колумб … имел на борту переводчика с древнееврейского языка в лице корабельного врача», поскольку «ожидал встретить … потомков этих заблудившихся» (sic!).

Бытовала и тройная связь острова атлантов, «богоизбранного народа» и нового континента. Так, путешественник Ж. де Турнефор (1717) полагал, что остатки Атлантиды, в число которых входит и Америка, «были заселены потомками Адама и Ноя», а К. Оливье в 1726 г. казалось «очень правдоподобным», «что Солон беседовал с египетскими жрецами об истории евреев и Мексики». В своё время мне было не слишком понятно, к чему в дополнении к градостроительному симулятору Zeus: Master of Olympus (2000), посвящённому Атлантиде, один из сюжетов посвящён городам атлантов в Мезоамерике, их контактам с цивилизацией майя… наконец-то выяснилось, откуда же дул ветер.

Следующий шаг сделал Ф. Бэкон в своём сочинении «Новая Атлантида» (1627): у него она уже не имеет отношения к Америке, зато немалое — к народу Израиля. Философ описывает остров Бенсалем, осколок Атлантиды, которым в его версии населяют евреи, являющиеся христианами по вере и учёными по роду занятий, говорящие, в числе прочих языков, на греческом, а правит ими коллегия, называющаяся Дом Соломона.

Итак, у него Атлантида — это про евреев и учёных. Какая же между двумя последними имеется связь? Самая прямая: в то время считалось, что именно древняя Иудея была родиной всякой науки, и даже Вольтер полагал «весьма вероятным», что «евреи обучили весь мир».

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 20/22 ➡️

Вплоть до XIX в. полагали несомненным, что математике греков обучили египтяне, ведь, казалось бы, о чём тут ещё думать, если уже сами древние считали таким образом? Однако, как пишет Л. Я. Жмудь (1994), изучение собственно египетской системы вычислений не оставило шансов этой точке зрения. Касается это также всех прочих заимствований, в частности, в астрономии.

Египтян же, в свою очередь, мнили учениками евреев: «такая перспектива», замечает он (2002), «восходит к раннехристианским апологетам, в частности к Клименту Александрийскому и Евсевию, которые пытались совместить Пятикнижие и античную философию, следуя еврейским писателям — Аристобулу, Филону, и особенно Иосифу Флавию». На основе подобных рассуждений ещё полтора-два века назад выстраивалась история науки: «Рассказав о баснословных открытиях таких „ученых“, как Каин, Авраам или Моисей, историки эпохи Просвещения переходили наконец к Фалесу и греческой традиции».

В эту откровенную чепуху верили очень долго, именно из неё же следовал и более поздний миф о том, что наука была создана христианами. «С течением времени», продолжает Жмудь, «эта перспектива меняется, разумеется в пользу язычников, а не христиан, так что библейская тема медленно, но верно уходит из трудов по истории науки».

Судя по всему, рудиментом как подобного мышления является еврейская организация «Даат Ихуд» из видеоигры Wolfenstein (2014), бесконечно опередившая своё время научно-технологическими открытиями, которые они затем упустили в руки нацистов.

Последний же замеченный в эксплуатации мотива — это прежде уже упоминавшийся Э. Шломо Юдковский, который в некоем fanfiction (2010–15), посвящённом тому, что он называет «методами рациональности», прародиной магии походя объявляет Атлантиду, о чём оригинал не сообщает. Причём тут вообще она, не совсем ясно из контекста произведения; у меня лично, однако, не вызывает сомнений, что здесь автор, сам являющийся как евреем, так и (наверное, если 7 классов американской школы позволяют считаться таковым) учёным, обращается к Бэкону и всему, что отсюда вытекает.

В пользу этого говорит следующий момент: в другом месте успехи некоего Э. Голдштейна он объясняет тем, что тот принадлежит к некоей особо выдающейся народности, не уточняя. Всё это, конечно, ерунда: ведь Юдковский называет здесь критерием обилие собранных оным народом нобелевских премий; даже если мы забудем о том, что оная премия всегда была крайне закрытым клубом для «своих», ясно, что он имеет в виду евреев-ашкеназов, осевших в Европе — но ведь при этом евреи-сефарды, оставшиеся на Ближнем Востоке, никогда не показывали и близко подобных качеств, из чего следует, что достижениями первые обязаны вовсе не принадлежности к своей этно-религиозной группе, но чему-то ещё, как-то: европейскому культурному бэкграунду.

В общем, импликации этого Шломо крайне неуместны, однако совместно сообщают нам очень определённую картину: эта икона «популяризации науки» оказывается тем ещё национальным шовинистом. В этом, впрочем, нет ничего самого по себе странного, ведь евреи — такие же люди, как и все другие, и тоже склонны к хюбрису в том виде, каким его определял Аристотель: «унижая других ... [от того] самому ещё более возвышаясь».

Юдковский, кроме прочего, крайне симпатизирует эпохе Просвещения, как он её понимает, т.е. — весьма своеобразно, воображая, например, ВФР продолжением идей просветителей, хотя в действительности она стала на них реакцией, истребившей Французскую академию, в число достижений которой входит опровержение столь ненавистного нашему Шломо флогистона.

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 21/22 ➡️

Просвещение упоминается у него много и обильно, в сугубо положительном ключе: всё потому, что он не знает, что именно тогда новоевропейцы сурово и окончательно культурно порвали с еврейским мифом.

Согласно Видалю-Накэ, «эпоха Просвещения должна была решить одну большую проблему, диаметрально противоположную той, с которой столкнулись Отцы церкви во II-IV вв.»: в то время как «перед … патристикой стояла задача максимального … сближения античной и библейской традиций», «интеллектуалам эпохи Просвещения, напротив, предстояло покончить с историей еврейского народа как „вектором“ всемирной истории», что и произошло в итоге.

Учитывая, как тесно Просвещение связано с т.н. масонством, нередко враждебным христианству, неудивительно, что среди его членов столь «многие помогали „раздавить гадину“», как он это охарактеризовал; на случай, если кто-то вздумает увидеть здесь антисемитизм, замечу, что автор строк, Видаль-Накэ, и сам принадлежал к «богоизбранному народу», просто, в отличие от всё того же Шломо, был из числа ярых неприятелей сионизма, даже называя преступными власти Израиля задолго до того, как это стало мейнстримом.

Как уже было сказано, очень не сразу нонсенсу о древних евреях как основателях всех наук был положен конец, однако это случилось, и тогда же была подвергнута избиению идущая от патристики концепция Платона как ученика Моисея. Наконец, настало время уйти в прошлое последнему значительному из наследия иудохристианства, что веками тормозило новоевропейскую мысль, — и здесь на помощь неожиданно пришла Атлантида.

Напомню, что как минимум начиная с Августина Аврелия мало кто в Европе смел спорить с истинностью библейского летоисчисления «от основания мира», которое, на взгляд христиан, произошло относительно недавно, ок. 7 тыс. лет назад, прежде же не было вообще ничего. Сам он включил в свой opus magnum главу с таким характерным названием как «О ложности истории, что мир существует много тысяч лет».

В XVII в. Дж. Лайтфут заявил на основании «самого тщательного и исчерпывающего изучения Писаний», что небеса и земля, центр и окружность, словом, вообще всё сущее было создано Святой Троицей единомоментно 23 октября 4004 г. до н.э., в 9 утра. Этим он, впрочем, как сообщает Уайт, лишь подытожил и без того мейнстримное на тот момент времени мнение.

Оно было столь авторитетным, что и в XIX в. встречались серьёзные учёные, пытавшиеся всеми правдами и в особенности кривдами доказать младоземельность, например — лорд Кельвин. Борьба с теорией эволюции, которую вёл последний, кроме других причин, имела ту, что оная совсем уж недружелюбна к библейской краткости истории.

Касаемо Атлантиды это сразу создавало явные проблемы, ведь Платон утверждал, что она воевала с Афинами за 9 тыс. лет до Солона. Как следствие, произошла схватка авторитетов, в которой эллин победил Библию, что, уверяет Видаль-Накэ, стало одним из ключевых факторов, который, вкупе с открытиями в астрономии и палеонтологии, привёл к пересмотру восприятия новоевропейцами их восприятия исторического времени.

Теперь, не считая запредельных фундаменталистов, лишь немногие сомневаются, что Земле и всей вселенной лет куда больше, согласно актуальной теории — миллиарды лет. Так неожиданно эта концепция, воспринимающаяся обычно как вотчина «обскурантизма», оказывается, напротив, тем, что отбросило его с поступи возрождающейся Европы.

Такова её противоречивая натура, столь же амбивалентная, какими видятся в обиходном воспириятии и сами древние, истинное воплощение их роли в нашем мире — влиятельная, но понятая очень свобразно новоевропейцами, приспособленная ими для сомнительных целей, однако в конечном итоге всё же послужившая им своеобразным «рычагом», которым они откатили в сторону валун, мешающий их развитию, древние же вновь нанесли по их палачу сокрушительный удар из вечности.

#atlantis
⬅️⬆️ «Где на самом деле находится легендарная Атлантида, которую искали советские подлодки?», 22/22

LES CONQUÊTES MONGOLES N’ONT PAS EU LIEU, или О ВОЗВРАЩЕНИИ МАКЕДОНЦА

Историческим дублем некоторые называют событие, которое поразительно, а то и подозрительно напоминает другое, более ранее. В то время как разномастные «популяризаторы науки» в тандеме со вроде как их врагами в лице «маргиналов» и «фриков» по типу «Новой хронологии» учат ни в коем случае не обращать на подобные вещи внимания, в противном случае угрожая обругать адептом «лженауки», настоящие учёные давно приняли существование дублей и даже нашли им объяснения.

Самое академическое из них состоит в том, что самостоятельная ценность конкретного события в такие эпохи как Средние века ценилась как бы куда меньше аллюзии на то, что уже бывало, схожести, и потому подобие искусственно столь раздувалось, что в итоге от исторической правды практически ничего не оставалось. Впрочем, есть и другие теории, некоторые даже откровенно конспирологические, действительно «мракобесные».

Как бы то ни было, особый интерес в этом смысле представляют монгольские завоевания XIII в., в отношении которых та историческая критика, которая доступна массам — это обычно одна сплошная вакханалия шарлатанов и безумцев, преимущественно занятых производством далекоидущих выводов из таких названий как «Тартария» на прежних картах Нового времени. Мнение же действительных специалистов по событиям порой весьма обескураживаще, столь оно невысоко: например, они зачастую оценивают основные источники они как откровенно сказочные и/или запредельно тенденциозные, из чего следует и соответствующее качество создаваемой на их основе исторической картинки.

Но причём тут дубли? Да при том, что очень уж многое из того, что эти источники сообщают о Чингисхане и его близких, напоминает то, что известно о жизни Александра Великого, иной раз монголы буквально говорят фразами великого македонца и высказывают мысли, которые были бы естественны для античного грека, но звучат странно у степного дикаря.

Как убеждён д.ист. С. Камола (2015), никакие это не совпадения, а сходства объясняются намеренным «переписыванием истории» с целью «подгонать» её под свершения Александра, который, как есть все основания полагать, был у монголов, да и других кочевников как минимум с XI в. центральным персонажем для выстраивания коллективной культурной идентичности.

Другое дело, что целый ряд совпадений можно было добавить только имея под рукой таких авторов как Плутарх, за пределами Византии оказавшихся не ранее XV-XVI вв., из чего выводы могут быть только весьма недвусмысленные.

Какие именно — читайте в новом тексте «Эллинистики» (ссылка, к слову, ведёт на бесплатный пост, не скрытый пейволлом).

Хо-хо-хо! Кто не знает символ западного Рождества, добродушного и таинственного бородача по имени Санта-Клаус?

Как и многие другие узнаваемые образы современности, он уходит корнями не в седую древность, но в нынешнем виде оформился лишь относительно недавно, а именно в США в нач.–сер. XIX в. Учитывая, что мы говорим о стране, одной из ключевых столпов в основании которой является потребление, неудивительно, что персонажа и его окружение дорисовывал уже маркетинг и прочий advertising: широко известно, к примеру, участие в этом компании Coca-cola.

Даже среди обычно чуждых культурной прозорливости американцев мало для кого секрет, что за улыбающимся бородачом с этикетки газировки скрывается реально существовавшая личность — человек, известный как Святитель Николай, он же Николай Чудотворец. При этом долгие века он, ничуть не стесняясь, приносил подарки под своим собственным именем, — пока, согласно Дж. Бавлеру (2016) в ходе протестантской Реформации с ним, одним из самых почитаемых христианских святых (уступающий в популярности разве только Марии, матери Иисуса, да и то не везде: например, не в России), не развернулась направленная борьба. Как следствие, во многих странах св. Николаю предпочли менее противоречивые фигуры, преимущественно очевидные заменители, мало чем отличные, кроме названия.

Исключением стала Голландия, из которой он, сменив часть образа, ок. XVII–XVIII вв. попал с переселенцами за океан, особенно укрепившись в основанном ими Новом Амстердаме, позднее переименованный в Нью-Йорк, откуда затем распространился уже на всю Америку и даже дальше. При этом, уверяет Бавлер, до 1809 г. за пределами этого мегаполиса большинство американцев слыхом не слыхивало ни о каком «летающем, сверхъестественном и ночном рождественском дарителе подарков».

Santa Claus и Sinterklaas, собственно, и представляют собой искажение Saint Nicolaus/Sint-Nicolaas. Из чего следует, что в самом начале это был некий святой — а именно вполне конкретный епископ Мироликийский, живший ок. III–IV вв., популярный образ которого, впрочем, изменился до неузнаваемости. Несмотря на это, мы вновь вышли на греков, и, шире, Античность, хотя бы и Позднюю… не очень неожиданно, не так ли, учитывая тематику канала?

#santa
«Сказ о том, как Санта-Клаус, он же Один, спас брак от его отмены христианами», 1/13 ➡️

Ничего из уже сказанного пока ещё не выходило за рамки более или менее широко известных вещей. Однако почему для роли символа Рождества был выбран именно этот святой, а не любой другой из сонма их? Какое он отношение имеет к раздаче подарков детям?

Обычно на это указывают, что самым известным из благочестивых деяний этого Николая считается случай, когда он одарил лишённых средств к существованию девиц достаточной суммой, чтобы отец смог обеспечить их приданым и благополучно выдать замуж. Эту версию рассказывали детям, для взрослых же добавляли, что тем счастливицы спаслись от участи стать девицами совсем иного рода, точнее, поведения — а именно весьма лёгкого.

Правда, вся эта история известна исключительно из биографии Николая, написанной неким Михаилом Архимандритом в IX в., «всего-навсего» спустя 500 лет после его смерти — и вообще в Тёмные века, известные отнюдь не за надёжность своих источников. Так или иначе, она повествует о некоем несчастном, чьё имя не сохранилось, который столь обнищал, что «решил, раз у него есть трое большой красоты дочерей, то он отдаст их в публичное пользование, дабы он и его семья могли выжить».

А. Инглиш (2012) спешит уточнить, что ничего необычного для того времени в таком поведении отца не было, и к подобному, мгм, решению финансовых проблем простые римляне тогда прибегали весьма часто. Константину I даже пришлось принять законы, которые обеспечивали в Африке и Италии помощь неимущим семьям, дабы те реже опускались до продажи своих детей в рабство или их проституирования в качестве последнего средства к существованию.

Тут следует заметить, что в классической Греции, в частности, Афинах эпохи Демосфена (IV в. до н.э.) нечто подобное было не представимо в принципе. Сам оратор в речи «Против Неэры» ясно говорит, что в его время «даже в случае крайней бедности какой-либо девушки закон обеспечивает ей достаточное приданое, собираемое вскладчину», причём происходит это «даже если ей от природы досталась весьма посредственная внешность», тогда как ВРИ времён Николая не могла обеспечить и таких, которые напрямую названы весьма красивыми. Такой вот очередной контрпример к популярной убеждённости о некоем моральном превосходстве христианства над теми, кого они сменили.

#santa
⬅️ «Сказ о том, как Санта-Клаус, он же Один, спас брак от его отмены христианами», 2/13 ➡️

Итак, этому несчастному отцу, продолжает Михаил Архимандрит, не в пример многим, повезло оказаться соседом «Благословлённого». Который, прознав про беду, под покровом ночи тихонько бросил в окно злосчастного кошелёк со значительной суммой золотом, после чего был таков. Узнав затем, что отец употребил сумму как полагается, устроив дочери свадьбу, благодетель повторил трюк ещё дважды, пока на третий раз, наконец, сосед не решил выяснить личность спасителя, и потому лёг не спать, но стеречь гостя. Когда же в окно влетел кошелёк, отец сразу же выбежал из дома и тем застал епископа Николая, пал перед ним ниц и долго благодарил. Инглиш замечает, что тут уже перед нами предстаёт буквально всё, так сказать, «сырьё», из которого затем будет выстроен миф о Санта-Клаусе, уже имеется выстроенный образ «таинственного ночного визитёра, который скрытно проникает в дома, чтобы оставить детям чудесные подарки».

По мере того, как сменялись века, история дополнялась; в частности, в одной из версий епископ Николай, обнаружив, что окна дома оказались заперты, воспользовался дымовой трубой, сбросив кошельки с золотом прямиком в девичьи носки, которые как раз были повешены сушиться на очаге, и тем практически завершил создание образа, знакомого в наши дни любому американцу с младых ногтей. Социальный контекст, впрочем, тут совсем уже выветривается, не оставляя и следа от жуткой вынужденности оригинальной ситуации, когда дарились подарки.

Оценить по достоинству масштаб благодеяния нашего героя современнику может оказаться непросто, отчего следует напомнить, что в те времена без приданого было не обойтись никак: никто просто не взял бы девицу, не имеющую средств, замуж. И этот обычай счастливо просуществовал до самого недавнего времени: так, Инглиш напоминает, что институт приданого в Европе был распространён и в XIX в., я же добавлю, что в Греции вплоть до сер. XX в. и последний из людей и смотреть бы не стал в сторону бесприданницы, закон же упразднил явление лишь в 1983 г.

Вот почему некоторые современные нравы, вызывающие столь непростые чувства у определённым образом рефлексирующих людей, действительно оказывается чем-то беспрецедентно новым. Впрочем, о такой будущности предупреждал уже Демосфена во всё той же речи, когда увещевал, что «афинские девушки, воспитанные своими близкими … достойно и целомудренно … и выданные замуж согласно нашим законам, не должны приравниваться к этой женщине, которая … сходилась со многими мужчинами, самыми разнообразными и бесстыдными способами». Ибо иначе, предупреждал он, «безрассудным и распущенным женщинам вы ясно покажете, что они могут делать все, что им захочется», и «блудницам будет предоставлена совершенная свобода выступать в роли жен, сожительствуя со всеми, с кем они захотят, называть отцами своих детей любого, кто придет им в голову. Законы у вас тогда потеряют силу, а нравы гетер станут господствующими и будет твориться все, что угодно». Уже, уже.

Своим благодеянием Николай, кроме прочего, занял определённую принципиальную в контексте идущих тогда дебатов. Всё дело в том, что это только в наши дни христианство заявляет себя хранителем устоев и пресловутых «традиционных ценностей», в частности, того, что теперь именует «священным институтом брака», от разного рода напастей, в т.ч. развода. В прежние же времена оно относилась к данному явлению буквалльно противоположным образом иначе, предлагая просто и без затей его отмену: согласно Инглишу, «христиане III и IV вв. задавались вопросом, а должен ли вообще кто-либо и когда-либо, мужчина или женщина, вступать в брак».

#santa
⬅️⬆️ «Сказ о том, как Санта-Клаус, он же Один, спас брак от его отмены христианами», 3/13 ➡️

НЕСОКРУШИМАЯ ЛЬНЯНАЯ ПРЕГРАДА: ОБ ЭФФЕКТИВНОСТИ АНТИЧНОГО ЛИНОТОРАКСА

Как бы внушительно и пафосно бы ни выглядела броня в типичном современном околоисторическом произведении, стоит только увидеть её в боевом столкновении, как иллюзия рассеивается, и становится ясно, на самом деле этот доспех был сделан из бумаги, ну или вроде того — как иначе объяснить, что он столь запросто пробивается буквально чем угодно?

Одним из немногих приятных исключений здесь была разве что ранняя «Игра престолов», где доспех рыцаря, как и полагается, шутя выдержал рубящий удар кривого меча. Когда же весь сериал деградировал, этот аспект не отставал: в предпоследней серии авторы kind of forgot, что латы (причём сразу вместе с поддоспешником и телом) вовсе не должны пробиваться насквозь.

Всё это заставляет людей, имеющих представление о профессиональной реконструкции, смотреть такие вещи в лучшем случае как комедии. Ведь на самом деле броню носили, естественно, как раз потому, что она со своими обязанностями, неожиданно, справлялась, легко отражая как минимум стрелы из типичного лука своего времени, в пользу чего есть немало свидетельств как древних авторов, так и исследований с экспериментами.

Вот и древнегреческий гоплит был, как известно, закован в тяжёлую бронзу, благодаря которой, по сообщению Геродота, греками и была была одержана победа в двух войнах с персами. Вот почему уже в битве при Марафоне афинян пало меньше 200 человек, тогда как их противников — более 6 тыс.

Впрочем, с бронзой всё понятно: тоже металл (точнее, сплав). Но ведь всего сотню лет спустя после Марафона древние сбросили бронзу, переодевшись в… лён. Да, вы не ослышались — теперь в качестве брони они носили в т.н. линоторакс, сделанный не из металла, но льняной ткани. Пардоньте, но как подобное вообще может защитить? Сомнительность самого этого предположения вызывает у некоторых такой скепсис, что линоторакс они объявляют буквально выдумкой греков, приколом, которые порой встречаются у того же Геродота.

Современная реконструкция, однако, не оставляет сомнений, что линоторакс был настолько прочен, что без усилий выдерживал обстрел из современных ему луков персов и скифов, а при стрельбе не в упор держал даже стрелу из знаменитого английского длинного. В поисках того, что всё-таки не оставило бы ему шансов, пришлось присмотреться к дротикам, арбалету и тому невероятной убойности луку, с которым монголы совершили свои завоевания, надеясь, что хотя бы среди этих троих хотя бы кому-то это удастся…

Обо всём этом вы можете прочесть в новом тексте «Эллинистики». А также многом другом, кроме прочего — опровержении застарелого мифа о том, что броня гоплита-де весила до 30–35 кг, а также более нового, согласно которому линоторакс греки якобы клеили.

Образцом для подражания тут служил сам Иисус, который женат не был, а также заявлял, что брак присущ этому миру временно, и ему суждено исчезнуть со Вторым пришествием: «Когда из мертвых воскреснут, тогда не будут ни жениться, ни замуж выходить» — как этого, добавлял он, уже не делают на небесах. Апостол Павел, в свою очередь, предлагал не ждать, а уже отказаться от супружеской жизни, говоря: «Желаю, чтобы все люди были, как и я … Безбрачным (ἄγαμος) … говорю: хорошо им оставаться, как я». А всё потому, что неженатые могут уделять всё своё время служению Господу (тем паче что, как он верил, время уже поджимало, немного его оставалось до конца времён). Прямо как у Оруэлла «товарищ Огилви … считая, что женитьба и семейные заботы несовместимы с круглосуточным служением долгу … дал обет безбрачия».

Позднее похожим образом мыслили такие авторитеты, как Амвросий, Августин, Киприан, Иероним, Иоанн Златоуст и Тертуллиан, также превозносившие вечное девство. Про св. Илария (или апостола Пётра в другой версии) же рассказывают, что хотя он и уговорил свою дочь никогда не знать замужества, всё же столь боялся, что девушка передумает, что принялся вымаливать у Господа её скорую кончину, и через пару дней своего добился. Тогда же появились служители Церкви, следовавшие тем словам Библии, которые утверждали, что «есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного», т.е. совершали самокастрацию.

Учитывая всё это, легко понять, в каком направлении тогда двигалась христианская мысль, а также представить, чем бы всё кончилось, если бы процессу позволили продолжаться в том же виде. Вся ситуация стала одним из вопросов, которые обсуждались на Никейском Соборе в 325 г., и, по счастию, в итоге она оказалась осуждена. Тем не менее, общее настроение, царившее там, скорее склонялось к мнению, что брак — это явление дурное, нежелательное для по-настоящему благочестивого христианина, которое приходится терпеть в виду слабости человеческой. Однако епископ Мироликийский, совершив свой громкий жест с дарением, тем самым не согласился с мейнстримным в христианстве взглядом: хотя Николай, пишет Инглиш, мог потратить деньги на любое дело, он всё же выбрал поддержать институт брака — и тем стал одним из тех, кто спас его от гибели.

Николай-термидорианец. Впрочем, не стоит преувеличивать тут деяния одной только этой личности, к тому же сомнительной историчности. Ведь подобно всё тому же товарищу Огилви, в биографии Николая Мирликийского немного достоверного. Хотя эпоха, когда он жил, вообще не отличается чрезмерной надёжностью в плане дошедших до нас сведений, в случае рассматриваемого персонажа они умудряются быть ещё хуже. Инглиш упоминает, что «не существует никакой ранней документации о нём — записей, учений или составленных актов … [Лишь] фрагменты истории и слухи маячат на поверхности, будто обломки кораблекрушения на водной глади». Сегодня, продолжает он, сомнение в реальности Санта-Клауса, — это норма не только повзрослевшего ребёнка, но и всех крупных специалистов по тому святому, который его породил.

#santa
⬅️⬆️ «Сказ о том, как Санта-Клаус, он же Один, спас брак от его отмены христианами», 4/13 ➡️

Так, историк религии Г. Анрих (1913–17) полагал, что имеющихся свидетельств просто недостаточно для каких-либо надёжных выводов, а Ч. Джонс (1978) разражается скептицизмом по поводу буквально каждого факта (точнее, «факта»), касающегося жизни Николая. Наконец, труды выдающегося П. Брауна, самого известного авторитета по раннехристианским святым, просто не содержат упоминаний нашего героя. «Новая католическая энциклопедия» (1967) подытоживает: «Не существует никаких достоверных свидетельств … касаемо событий его жизни».

Из всего этого следует, что сочинить там можно было что угодно, изобразить епископа Мироликийского носителем любых популярных позднее идей, служить олицетворением взглядов некоей группы, лоббировавшей осуществление преобразований в христианстве, делавших его менее враждебным традициям и устоям, да и вообще во всех смыслах менее жизнеотрицающим. Ведь такие воинствующие и, назовём это так, революционные течения, каковым было раннее христианство, не могут вечно существовать в первоначальном виде, они должны или погибнуть, или приспособиться, растеряв радикализм. В наши дни мы имеем дело уже с как раз такой выхолощенной версией, а возвращение к былой именуется «фундаментализмом» и проходит чаще всего по категории «экстремизм».

В этом смысле общим местом является сопоставление христианства и большевизма, ведь последний также начинал с лозунга «мы старый мир до основания разрушим», тогда как в наши дни какой-нибудь национал-сталинизм зачастую воспринимается едва ли не консервативным мировоззрением. Спервоначалу СССР, кстати сказать, тоже подумывал отменить брак, а также продвигал принцип «стакана воды», а также первым из новоевропейских государств официально разрешил аборты, однако уже спустя всего 4 года наложил на них ограничения, а ещё через 12 полностью прикрыл, риторику же сменил на «семья — это ячейка общества» и даже учинил налогообложение бездетных.

Вот и св. Николай в данном случае как бы олицетворял те силы, которые стремились притушить изначальные порывы христианства, сделать его сколь можно более допустимым и приемлемым. Это дало свои результаты: по некоторым оценкам численность приверженцев новой религии за годы жизни епископа Мироликийского возросло с 2 млн до 34. И всё же правильнее говорить скорее об образе, выражении неких чаяний, репрезентации идеалов: то был не Николай, но «Николай».

Ведь мало того, что он выступил против тогдашнего мейнстрима своей религии, так ещё и сам поступок будущего Санта-Клауса отвечал духу не христианства, но следовал мудрости древних. Так, Сенека, раздавая советы касаемо как раз благодеяний, предлагал следующее: «То, что не возвышает, не ведет к почестям, но служит пособием в немощи, нужде, бесславии, следует давать тайно». И далее: «Иногда надобно бывает обманывать даже тех, кому оказывается помощь, так чтобы они принимали, не зная, от кого. Рассказывают, что Аркесилай, решив тайным образом помочь … скрывавшему свою бедность другу … без его ведома положил ему под подушку кошелек … „Что же отсюда следует? он не будет знать, от кого получил?“ Пусть его сначала не знает».

Сам же поступок нашего епископа крайне напоминает тот, который учинил герой сказки братьев Гримм «Медвежатник» (точнее, «Медвежья шкура», Der Bärenhäuter), который также по ходу сюжета спас от нужды отца троих дочерей. Как и Николай, он также не ищет никакой награды за своё свершение, но щедр потому, что занимает высокое положение в иерархии общества, будь то реальное или моральное. Уже Ницше замечал, что подобное позволяется только таким людям, «лишь у них доброта не слабость». Учитывая, сколь это древний, явно дохристианский сюжет, у нас есть ещё одна причина сомневаться, что рассматриваемый случай вообще произошёл.

#santa
⬅️⬆️ «Сказ о том, как Санта-Клаус, он же Один, спас брак от его отмены христианами», 5/13 ➡️