⠀
пути наши навек разойдутся.
друг без друга же сможем мы?

сможем?

люди любят.
любя, расстаются.

а потом ищут лица
в прохожих.
⠀

Прежде чем уйти,
Он опутал мое сердце
шиповником и колючей проволокой,
чтобы убедиться,
что никто и никогда
не сможет туда войти.
Ты был более чем готов
окровавить
свои руки
ради меня.
-
шипы тебя даже не укололи.

Оставьте, наконец, меня в покое.
Я износил себя как старое пальто.
В окне кино. Печальное, немое
Мне нужен кто-то? Нет, уже никто

«И девочка сказала волку:
– Какое у тебя большое сердце!
– Это чтобы вместить всю мою ярость.
Затем девочка сказала:
– Какая у тебя сильная ярость!
– Это чтобы скрыть от тебя мое сердце.»

– тогда скажи, что такое мужество? — спросил дьявол.
– мужество — никогда не поддаваться твоим соблазнам, — ответил Бог.
– да, в деликатности тебе не откажешь, — заметил дьявол. — значит, женственность — поддаваться моим соблазнам?
– нет, — ответил Бог, — символ женственности — это руки, укутывающие ребенка. и все, что делает женщина, должно сводиться к укутыванию, а если нечем укутывать, укутывать собой.

— здравствуйте, доктор. anamnesis morbi?
пожалуй, я промолчу.
вам ведь известен такой диагноз «сердце вручил палачу»?
я сомневаюсь, что время поможет мне залатать рубец.
шов постепенно расходится, может есть какой-то компресс?
мази, настои, народный целитель? что-то должно помочь.
доктор, прошу вас, освободите, давайте наклеим скотч?

— здравствуйте, доктор. anamnesis vitae?
на пальцах остался след,
порох от выстрела в зверя, не бойтесь /живых/
пострадавших нет.
шрамы и трещины будто руины давно мне и друг и враг,
знаю, ошибка зовётся просто: «я сердце отдал за так».
мне не нужны ни советы, ни жалость, я сам пришёл к одному,
как же там было?
все палачи
в конце
признают
вину?

снова и снова я строю замки, но в сердце остался
мрак.
вы понимаете, доктор, я просто играл не с теми,
не так.
сердца Титаник
пробит/утоплен,
я лично отдал штурвал,
так ведь бывает в жизни, ошибка, улыбка —
и ты пропал.

вечное танго танцуем, доктор, смерть и мое нутро,
все мне внушали с детства «родной мой, нужно верить в добро».
и я поверил, теперь стою здесь, сквозная дыра в груди,
доктор, мне страшно, если я молод,
то что ждёт ещё впереди?

Как же ужасно выглядят наши грехи, когда их совершает кто то другой

⠀
я мертвый человек.
я просыпаюсь утром,
и мне нестерпимо хочется
одного — спать.

я одеваюсь в черное:
ношу траур по себе.
траур по человеку,
которым не стал.
⠀

Понимаешь, трагедия — не «я тебя не люблю»,
А больничные коридоры, боль нестерпимую,
Смерть до приезда скорой, безвыходность и мгла.
Не «ты нам не подходишь» — истинная беда.

Безвыходность — когда в девятнадцать умирают,
Молитвы у дверей реанимации читают,
Апельсины маме в больницу несут с тоской,
И не знаешь, где брать силы в борьбе с судьбой такой.

Беда — фамилия друга в списке погибших,
Разговоры с могилой, шепот слов неслышимых,
И надежда, что слышат там, в тишине глухой,
Судмедэксперты и свидетельство о смерти — вот боль какой!

Горе — не «не пиши мне больше», нет, не в этом суть,
А боль на больничной койке, что не затянуть,
Тела в груде металла, искореженного, хлад,
Несчастье — не пятно на пальто, а жестокий ад.

Диагноз в шестнадцать и вопрос «за что?»,
Хоронить единственного ребёнка — вот что тяжело.
Беда — не провал на экзамене, поверь,
А вылетевшая машина, судьбы злой дверь.

Кулак в зубах от боли, горестный стон,
Скорая в пробке, гвоздики, могильный звон,
Звук земли по крышке гроба — вот где настоящий страх,
Беда — две даты на камне в траурных венках.

Внезапный конец жизни, тишина вокруг,
И невозможность услышать родной, любимый звук,
Говорить о любимом в прошедшем времени,
Вот что такое настоящая трагедия во времени.

Опять война,
Опять блокада...
А может, нам о них забыть?

Я слышу иногда:
"Не надо,
Не надо раны бередить.
Ведь это правда, что устали
Мы от рассказов о войне
И о блокаде пролистали
Стихов достаточно вполне".

И может показаться:
Правы
И убедительны слова.
Но даже если это правда,
Такая правда -
Не права!

Чтоб снова
На земной планете
Не повторилось той зимы, Нам нужно,
Чтобы наши дети
Об этом помнили,
Как мы!

Я не напрасно беспокоюсь,
Чтоб не забылась та война:
Ведь эта память - наша совесть.
Она,
Как сила, нам нужна...

Кто-то всю жизнь меняет партнеров, а кому-то не хватает всей жизни, чтобы любить одного человека…..

Дьявол во мне засел
И жрет мое сердце.
Я бледен, как смерть,
Но он пока не наелся.

Никакой кары в ответ,
Бог не любит и ладно.
Но съев меня на обед
Дьявол стал каннибалом.

отцветает камелия.
ты отцветаешь тоже.
я сказал бы «прощай», но не хочется отпускать.

будь счастливой.
живой.
будь реальной и невозможной.

будь, пожалуйста, той, кто доживёт до ста.

но чем ближе звезда, тем больнее удар о землю.
яркий свет фейерверков за вспышку сменяет тьма.
это просто судьба.
пройдёт осень, и ты исчезнешь.
люди учатся жить, но приходится умирать.

всё закончится.
даже грядущее станет прошлым.
можно, я обниму твою душу своей душой?
ты такая живая, ты злишься, грустишь, смеёшься...
как могу потерять, если только тебя нашёл?

расцветает в ладонях кровавый цветок камелий,
подарить тебе жизнь — право вечной моей любви.
ненавидь меня.
всё же я выберу путь злодея,
если только на нём мне удастся тебя спасти.

Defin

Ноябрь — почти имбирь. Я не люблю имбирь. Я не люблю корицу и сладкий ванильный дух. Я не хочу решать to be или not to be. Я не умею выбрать только одно из двух. Рынки полны хурмой. Я не люблю хурму. Я не люблю дожди, золото и сквозняк. Я проживу без них. Только вот не пойму, как без того прожить, что не любить нельзя. Как без тебя прожить. Кем без тебя прожить. С кем без тебя прожить, если нельзя с тобой. Осень ввела режим, строгий такой режим, осень ввела войска, правила и конвой. Птицы ушли на юг. Рыбы зарылись в ил. Осень ввела войска. Осень взвела курок. Мне не хватает слов. Мне не хватает сил. Это чужая ты. Это чужой порог. Дальше уже нельзя, дальше твое тепло. Я не могу войти. Я не хочу на чай. Слышишь, они идут — каплями за стеклом. Скоро меня найдут. Здесь комендантский час. Запах — протяжный стон, даже дышу с трудом, вязкий густой туман держит дверной проем.
Пахнет ванильным сном твой золоченый дом.
Будущее — корицей.
Прошлое — имбирём.

когда я являю окружающим свою подлинную суть, они почитают это лицедейством;

когда же я разыгрываю перед ними спектакль, люди считают, что я веду себя естественно.

поверишь ли ты,
что когда мне будет
нечем согреться,

я все равно не уйду
паломником
к другому
костру ?

кажется, что разделенная скорбь становится легче. но Дюма знал цену человеческому любопытству:

«послушайте меня: скрывайте свои
раны, когда они у вас будут! молчание - это последняя радость несчастных, не выдавайте никому своей скорби. любопытные пьют наши слезы, как мухи пьют кровь раненой лани»

поэтому раны следует лечить в тишине, а не выставлять напоказ.

Я знаю чего ты хочешь.
Чтобы его новая любовь рассыпалась в руках, как песок, чтобы он почувствовал какого это верить и какого быть обманутым, какого это ждать, и не дождаться.
Чтоб он искал тебя в каждой, но не нашёл даже жалкой копии И пусть ему вернётся бумерангом, все за что пролилась твоя слеза……………..

Я не хочу быть просто особенной.

Я хочу быть Римом для падшего императора-тем, о чём он думает даже в изгнании, понимая, что после этого величия всё остальное слишком мало.

Я хочу быть светом витражей в готическом соборе,
который превращает обычного грешника в человека, внезапно испугавшегося собственной души.

Я хочу быть Беатриче для Данте- причиной, по которой человек проходит через ад ради права ещё раз увидеть мой силуэт.

Я хочу быть молитвой, которую человек вспоминает только среди ночи и отчаяния.

Я хочу быть последней страницей «Преступления и наказания»,
тем спасением, к которому идут через безумие, кровь и бессонные ночи.

Я хочу быть взглядом Джоконды
чтобы люди столетиями пытались понять, любила ли я их хоть немного.

Я хочу быть мрамором Бернини,
в котором святость выглядит так чувственно, что становится почти грехом.

Я хочу быть морем для Ван Гога,
той красотой, от которой человек одновременно хочет молиться и исчезнуть.

Я хочу быть Иерусалимом крестоносцев-священной одержимостью, ради которой сходят с ума, убивают и умирают.

Я хочу быть тенью в романах Достоевского,
тем присутствием, из-за которого человек уже не может спокойно жить внутри собственной совести.

Я хочу быть тем, чем была Евхаристия для умирающего-последней надеждой, без которой страшно переступать вечность.

Не любовью.
А зависимостью, которую называют судьбой, чтобы не признавать, насколько она разрушительна….