Кстати!))) Хочу вам рассказать интересную информацию:
У меня появилась знакомая из флуда, которая согласилась рисовать мне арты для мои зарисовок. Так вот... У меня появилась бредовая идея с написанием мини фф про СиЯо, где Лань Сичень девушка, а ЦзиньГуаньЯо законно рождённый сын ЦзиньГуань Шаня. Думаю, вам будет очень интересно🥺 🥺
У меня появилась знакомая из флуда, которая согласилась рисовать мне арты для мои зарисовок. Так вот... У меня появилась бредовая идея с написанием мини фф про СиЯо, где Лань Сичень девушка, а ЦзиньГуаньЯо законно рождённый сын ЦзиньГуань Шаня. Думаю, вам будет очень интересно
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
😇4
Это вам так, спойлер)
😇1
Пяточка Яо🥺
В комнате царил полумрак, разгоняемый лишь мягким теплом свечей в узорчатых фонарях. Тени ложились на стены глубокими, тяжелыми складками, вторившими драпировке ночи.
— А-Яо, — голос Лань Сичэня прозвучал едва слышно, но в тишине ночи он показался оглушительным.
Цзинь Гуанъяо, облаченный в свободные оранжевые одежды, лежал на диване, подперев голову рукой. Его темные длинные волосы разметались по подушке, а глаза были прикрыты. Он казался уставшим, почти безвольным, словно весь тот груз, что он нес на своих плечах, наконец-то позволил ему рухнуть в эту мягкую дрему.
Сичэнь опустился рядом на колени, не сводя с него глаз. Белые одежды струились вокруг него, как лунный свет, контрастируя с теплом, исходящим от А-Яо. Он аккуратно коснулся руки, лежащей на краю дивана, чуть сжал прохладные пальцы.
— Ты позволил себе слишком много забот, — прошептал Сичэнь, и в его голосе звучала неподдельная тревога.
Цзинь Гуанъяо медленно приоткрыл глаза. В их взгляде не было привычной лукавой хитрости или настороженности. Только усталость и… тихая радость. Радость от того, что сейчас, в этом мгновении, рядом нет ни должностей, ни интриг, ни прошлого.
— Эр-гэ, — выдохнул он, чуть шевельнув пальцами в ответ на рукопожатие. — Ты пришел.
Он не сказал «спасибо» или «прости». В этом жесте, в этом тепле, разливающемся от ладони старшего брата, не было нужды в словах.
Лань Сичэнь лишь легонько улыбнулся, наклоняя голову, чтобы лучше видеть его лицо в скудном освещении. В его взгляде читалась любовь — та самая, которая не нуждается в доказательствах.
— Всегда приду, — просто ответил он. — Отдыхай.
Цзинь Гуанъяо снова закрыл глаза, позволив себе быть просто уставшим мужчиной, а не всесильным начальником. А Лань Сичэнь так и остался сидеть рядом, переплетя свои пальцы с его пальцами, охраняя его сон в этой тихой, теплой, наполненной любовью ночи.
В комнате царил полумрак, разгоняемый лишь мягким теплом свечей в узорчатых фонарях. Тени ложились на стены глубокими, тяжелыми складками, вторившими драпировке ночи.
— А-Яо, — голос Лань Сичэня прозвучал едва слышно, но в тишине ночи он показался оглушительным.
Цзинь Гуанъяо, облаченный в свободные оранжевые одежды, лежал на диване, подперев голову рукой. Его темные длинные волосы разметались по подушке, а глаза были прикрыты. Он казался уставшим, почти безвольным, словно весь тот груз, что он нес на своих плечах, наконец-то позволил ему рухнуть в эту мягкую дрему.
Сичэнь опустился рядом на колени, не сводя с него глаз. Белые одежды струились вокруг него, как лунный свет, контрастируя с теплом, исходящим от А-Яо. Он аккуратно коснулся руки, лежащей на краю дивана, чуть сжал прохладные пальцы.
— Ты позволил себе слишком много забот, — прошептал Сичэнь, и в его голосе звучала неподдельная тревога.
Цзинь Гуанъяо медленно приоткрыл глаза. В их взгляде не было привычной лукавой хитрости или настороженности. Только усталость и… тихая радость. Радость от того, что сейчас, в этом мгновении, рядом нет ни должностей, ни интриг, ни прошлого.
— Эр-гэ, — выдохнул он, чуть шевельнув пальцами в ответ на рукопожатие. — Ты пришел.
Он не сказал «спасибо» или «прости». В этом жесте, в этом тепле, разливающемся от ладони старшего брата, не было нужды в словах.
Лань Сичэнь лишь легонько улыбнулся, наклоняя голову, чтобы лучше видеть его лицо в скудном освещении. В его взгляде читалась любовь — та самая, которая не нуждается в доказательствах.
— Всегда приду, — просто ответил он. — Отдыхай.
Цзинь Гуанъяо снова закрыл глаза, позволив себе быть просто уставшим мужчиной, а не всесильным начальником. А Лань Сичэнь так и остался сидеть рядом, переплетя свои пальцы с его пальцами, охраняя его сон в этой тихой, теплой, наполненной любовью ночи.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
30❤4🔥2👍1
𝔾𝕦𝕒𝕟𝕐𝕒𝕠/𝕊𝕚𝕔𝕙𝕖𝕟
Кстати!))) Хочу вам рассказать интересную информацию: У меня появилась знакомая из флуда, которая согласилась рисовать мне арты для мои зарисовок. Так вот... У меня появилась бредовая идея с написанием мини фф про СиЯо, где Лань Сичень девушка, а ЦзиньГуаньЯо…
Вот что по поводу этого хочу сказать). На следующей неделе у вас будут ооочень интересные аушки)
❤1
Ранняя прогулка🌟
В Облачных Глубинах ещё не прозвенел последний утренний колокол, а Лань Сичэнь уже стоял на каменной лестнице, наблюдая, как первые лучи солнца золотят крыши павильонов. Белые одежды его едва шевелились от лёгкого ветра, несущего с гор аромат хвои и отцветающих магнолий.
Цзинь ГуаньЯо нашёл его именно в этот час — слишком ранний для заседаний ордена, слишком поздний, чтобы назвать его ночной бессонницей. Он шёл по выложенной светлым камнем дорожке без обычной своей свиты, и даже его неизменная улыбка казалась мягче, словно утро ещё не потребовало от неё привычной остроты.
— Эр-гэ, — позвал он, останавливаясь в двух шагах. — Ты не спишь?
— Не сплю, — ответил Лань Сичэнь, и в его голосе не было ни удивления, ни вопроса. Будто он знал — или всегда был готов к тому, что А-Яо придёт в этот неурочный час. — Присоединишься?
Они пошли вдоль ручья, где вода с тихим звоном облизывала гладкие камни. Цзинь ГуаньЯо шёл чуть позади, не ровняя шаг — но и не отставая. В эти ранние мгновения, когда даже самые бдительные стражи Облачных Глубин ещё протирали глаза после смены, можно было забыть о том, кто из них глава ордена, а кто — сын заклинателя, вынужденный доказывать своё право на существование.
— Ты всегда любил это время, — заметил Цзинь ГуаньЯо, глядя, как Сичэнь задерживается у особо красивого изгиба ручья. — Когда мир ещё не надел масок.
— А ты? — Лань Сичэнь повернулся к нему, и на его спокойном лице появилось нечто, похожее на грусть. Или на понимание. — Когда ты надеваешь свою?
Цзинь ГуаньЯо не ответил. Вместо этого он опустился на корточки у самой воды и кончиками пальцев коснулся холодной поверхности. В отражении мелькнуло его лицо — без улыбки, без той неуловимой почтительности, которую он всегда держал между собой и миром.
— А с тобой, эр-гэ, — сказал он, не поднимая глаз, — я иногда забываю, что она у меня есть.
Лань Сичэнь сел рядом — небрежно для главы ордена, но совершенно естественно для того, кто просто хотел побыть рядом. Он не стал возражать, не стал читать наставлений о долге и искренности. Вместо этого он положил руку на плечо Цзинь ГуаньЯо и произнёс то, что повторял, наверное, уже в сотый раз за все годы их знакомства:
— А-Яо. Тебе не нужно быть с кем-то другим, когда ты со мной.
И в эту раннюю утреннюю тишину, когда солнце ещё не успело рассеять последние тени между белыми колоннами Облачных Глубин, Цзинь ГуаньЯо позволил себе поверить. Всего на одно дыхание. Всего на одну прогулку, которую никто больше никогда не увидит и не запишет в свитки истории.
Они вернутся к своим обязанностям к третьему часу утра. Лань Сичэнь — к бесконечным свиткам с жалобами и прошениями, Цзинь ГуаньЯо — к письмам, которые надо писать, и встречам, на которых надо улыбаться. Но этот час — когда ручей пел только для них, а мир ещё не проснулся, чтобы судить, — останется с каждым из них до следующей ранней прогулки.
— В следующий раз приходи раньше, — сказал Лань Сичэнь, когда они поднялись на последнюю ступень лестницы, ведущей к главному залу. — Я покажу тебе, где цветут самые старые сливы. Ты никогда их не видел — они распускаются только до рассвета.
Цзинь ГуаньЯо улыбнулся — настоящей улыбкой, на мгновение сделавшей его похожим на того юношу, который когда-то впервые переступил порог Облачных Глубин.
— Обязательно, эр-гэ. Обязательно приду.
В Облачных Глубинах ещё не прозвенел последний утренний колокол, а Лань Сичэнь уже стоял на каменной лестнице, наблюдая, как первые лучи солнца золотят крыши павильонов. Белые одежды его едва шевелились от лёгкого ветра, несущего с гор аромат хвои и отцветающих магнолий.
Цзинь ГуаньЯо нашёл его именно в этот час — слишком ранний для заседаний ордена, слишком поздний, чтобы назвать его ночной бессонницей. Он шёл по выложенной светлым камнем дорожке без обычной своей свиты, и даже его неизменная улыбка казалась мягче, словно утро ещё не потребовало от неё привычной остроты.
— Эр-гэ, — позвал он, останавливаясь в двух шагах. — Ты не спишь?
— Не сплю, — ответил Лань Сичэнь, и в его голосе не было ни удивления, ни вопроса. Будто он знал — или всегда был готов к тому, что А-Яо придёт в этот неурочный час. — Присоединишься?
Они пошли вдоль ручья, где вода с тихим звоном облизывала гладкие камни. Цзинь ГуаньЯо шёл чуть позади, не ровняя шаг — но и не отставая. В эти ранние мгновения, когда даже самые бдительные стражи Облачных Глубин ещё протирали глаза после смены, можно было забыть о том, кто из них глава ордена, а кто — сын заклинателя, вынужденный доказывать своё право на существование.
— Ты всегда любил это время, — заметил Цзинь ГуаньЯо, глядя, как Сичэнь задерживается у особо красивого изгиба ручья. — Когда мир ещё не надел масок.
— А ты? — Лань Сичэнь повернулся к нему, и на его спокойном лице появилось нечто, похожее на грусть. Или на понимание. — Когда ты надеваешь свою?
Цзинь ГуаньЯо не ответил. Вместо этого он опустился на корточки у самой воды и кончиками пальцев коснулся холодной поверхности. В отражении мелькнуло его лицо — без улыбки, без той неуловимой почтительности, которую он всегда держал между собой и миром.
— А с тобой, эр-гэ, — сказал он, не поднимая глаз, — я иногда забываю, что она у меня есть.
Лань Сичэнь сел рядом — небрежно для главы ордена, но совершенно естественно для того, кто просто хотел побыть рядом. Он не стал возражать, не стал читать наставлений о долге и искренности. Вместо этого он положил руку на плечо Цзинь ГуаньЯо и произнёс то, что повторял, наверное, уже в сотый раз за все годы их знакомства:
— А-Яо. Тебе не нужно быть с кем-то другим, когда ты со мной.
И в эту раннюю утреннюю тишину, когда солнце ещё не успело рассеять последние тени между белыми колоннами Облачных Глубин, Цзинь ГуаньЯо позволил себе поверить. Всего на одно дыхание. Всего на одну прогулку, которую никто больше никогда не увидит и не запишет в свитки истории.
Они вернутся к своим обязанностям к третьему часу утра. Лань Сичэнь — к бесконечным свиткам с жалобами и прошениями, Цзинь ГуаньЯо — к письмам, которые надо писать, и встречам, на которых надо улыбаться. Но этот час — когда ручей пел только для них, а мир ещё не проснулся, чтобы судить, — останется с каждым из них до следующей ранней прогулки.
— В следующий раз приходи раньше, — сказал Лань Сичэнь, когда они поднялись на последнюю ступень лестницы, ведущей к главному залу. — Я покажу тебе, где цветут самые старые сливы. Ты никогда их не видел — они распускаются только до рассвета.
Цзинь ГуаньЯо улыбнулся — настоящей улыбкой, на мгновение сделавшей его похожим на того юношу, который когда-то впервые переступил порог Облачных Глубин.
— Обязательно, эр-гэ. Обязательно приду.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
30❤1🔥1🙏1
Запретный плод🎋
Лань Сичэнь пришёл затемно.
Он знал, что это неправильно. В Гусу Лань три тысячи правил, и каждое из них — стена между ним и тем, кого он не должен был ждать. Но сегодня ветер дул с юга, принося запах цветущих абрикосов, и Сичэнь вспомнил Ланьлин — тот самый вечер, когда Цзинь Гуань Яо впервые назвал его «братец».
Они встретились у старой беседки, на границе земель Ордена — ничьей земле, где правила теряют силу. Яо уже был там. Сидел на перилах, свесив ноги, и улыбался так, будто весь мир — лишь его шутка, которую никто, кроме Сичэня, не способен понять.
— Братец, — голос мягкий, как шёлк, которым расшиты его рукава. — Я думал, ты не придёшь.
Сичэнь остановился в трёх шагах. Достаточно близко, чтобы разглядеть тени под глазами. Достаточно далеко, чтобы не забыть, кто они друг другу.
— Я должен был.
— Должен? — Яо рассмеялся, запрокидывая голову. Луна осветила его горло — бледное, уязвимое. — Ты никому ничего не должен, эр-гэ. Это я должен. Всем. Всегда.
Он спрыгнул с перил и сделал шаг. Ещё один. Сичэнь не отступил.
— Зачем ты позвал меня?
Прямой вопрос. Самый опасный. Цзинь Гуань Яо наклонил голову, как птица, прислушивающаяся к далёкой грозе.
— Соскучился, — просто ответил он. — Этого мало?
Этого было слишком много. Сичэнь закрыл глаза на мгновение — и мир стал темнее, а дыхание Яо — ближе. От него пахло сандалом, вином и чем-то горьким, как полынь. Тем, что не смывается.
— Я знаю про Нефритовый город, — выдохнул Сичэнь, не открывая глаз. — И про кладбище у Юньмэн.
Тишина стала тяжёлой. А потом — смех. Тихий, почти нежный.
— Значит, всё знаешь. — Яо коснулся его рукава — кончиками пальцев, невесомо. — И всё равно пришёл.
— И всё равно пришёл, — эхом отозвался Сичэнь.
Он открыл глаза. Яо стоял так близко, что можно было пересчитать ресницы. Чёрные, длинные, чуть дрожащие. В них не было ни капли раскаяния. Но было что-то другое — то, что Сичэнь боялся называть.
— Ты мог бы остановить меня, — прошептал Яо. — Тогда. В первый раз. Если бы пришёл раньше.
— Я не знал.
— Знал. — Пальцы сжали ткань рукава. — Просто не хотел знать.
Сичэнь поднял руку. Медленно, как во сне. Ладонь легла на щёку Яо — прохладная, гладкая, как нефрит, который тот никогда не носил.
Запретный плод. Они оба знали это. Каждая встреча — как укус. Каждое слово — как семя, которое прорастает в груди колючкой.
— Один раз, — сказал Сичэнь, хотя оба знали, что это не в первый и не в последний. — Только сегодня.
Цзинь Гуань Яо улыбнулся — той настоящей улыбкой, без золота и притворства, которую никто во всём мире не видел, кроме Лань Сичэня.
— Мы оба лжём, братец, — ответил он и прильнул к его ладони, как кот, нашедший наконец тепло.
Луна спряталась за тучи. Беседка стала их миром — маленьким, круглым, как запретный плод, который нельзя делить, но можно пробовать снова и снова.
Никто не узнает об этой встрече.
Никто не увидит, как глава Ордена Гусу Лань целует лоб убийцы, пока тот смеётся — горько и сладко, как переспелый персик, у которого уже нет косточки внутри.
И когда Сичэнь уйдёт на рассвете, Цзинь Гуань Яо останется один на перилах, глядя ему вслед, и прошепчет:
— До следующего раза.
Потому что запретный плод сладок ровно настолько, чтобы забыть о яде.
Лань Сичэнь пришёл затемно.
Он знал, что это неправильно. В Гусу Лань три тысячи правил, и каждое из них — стена между ним и тем, кого он не должен был ждать. Но сегодня ветер дул с юга, принося запах цветущих абрикосов, и Сичэнь вспомнил Ланьлин — тот самый вечер, когда Цзинь Гуань Яо впервые назвал его «братец».
Они встретились у старой беседки, на границе земель Ордена — ничьей земле, где правила теряют силу. Яо уже был там. Сидел на перилах, свесив ноги, и улыбался так, будто весь мир — лишь его шутка, которую никто, кроме Сичэня, не способен понять.
— Братец, — голос мягкий, как шёлк, которым расшиты его рукава. — Я думал, ты не придёшь.
Сичэнь остановился в трёх шагах. Достаточно близко, чтобы разглядеть тени под глазами. Достаточно далеко, чтобы не забыть, кто они друг другу.
— Я должен был.
— Должен? — Яо рассмеялся, запрокидывая голову. Луна осветила его горло — бледное, уязвимое. — Ты никому ничего не должен, эр-гэ. Это я должен. Всем. Всегда.
Он спрыгнул с перил и сделал шаг. Ещё один. Сичэнь не отступил.
— Зачем ты позвал меня?
Прямой вопрос. Самый опасный. Цзинь Гуань Яо наклонил голову, как птица, прислушивающаяся к далёкой грозе.
— Соскучился, — просто ответил он. — Этого мало?
Этого было слишком много. Сичэнь закрыл глаза на мгновение — и мир стал темнее, а дыхание Яо — ближе. От него пахло сандалом, вином и чем-то горьким, как полынь. Тем, что не смывается.
— Я знаю про Нефритовый город, — выдохнул Сичэнь, не открывая глаз. — И про кладбище у Юньмэн.
Тишина стала тяжёлой. А потом — смех. Тихий, почти нежный.
— Значит, всё знаешь. — Яо коснулся его рукава — кончиками пальцев, невесомо. — И всё равно пришёл.
— И всё равно пришёл, — эхом отозвался Сичэнь.
Он открыл глаза. Яо стоял так близко, что можно было пересчитать ресницы. Чёрные, длинные, чуть дрожащие. В них не было ни капли раскаяния. Но было что-то другое — то, что Сичэнь боялся называть.
— Ты мог бы остановить меня, — прошептал Яо. — Тогда. В первый раз. Если бы пришёл раньше.
— Я не знал.
— Знал. — Пальцы сжали ткань рукава. — Просто не хотел знать.
Сичэнь поднял руку. Медленно, как во сне. Ладонь легла на щёку Яо — прохладная, гладкая, как нефрит, который тот никогда не носил.
Запретный плод. Они оба знали это. Каждая встреча — как укус. Каждое слово — как семя, которое прорастает в груди колючкой.
— Один раз, — сказал Сичэнь, хотя оба знали, что это не в первый и не в последний. — Только сегодня.
Цзинь Гуань Яо улыбнулся — той настоящей улыбкой, без золота и притворства, которую никто во всём мире не видел, кроме Лань Сичэня.
— Мы оба лжём, братец, — ответил он и прильнул к его ладони, как кот, нашедший наконец тепло.
Луна спряталась за тучи. Беседка стала их миром — маленьким, круглым, как запретный плод, который нельзя делить, но можно пробовать снова и снова.
Никто не узнает об этой встрече.
Никто не увидит, как глава Ордена Гусу Лань целует лоб убийцы, пока тот смеётся — горько и сладко, как переспелый персик, у которого уже нет косточки внутри.
И когда Сичэнь уйдёт на рассвете, Цзинь Гуань Яо останется один на перилах, глядя ему вслед, и прошепчет:
— До следующего раза.
Потому что запретный плод сладок ровно настолько, чтобы забыть о яде.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
50😍2❤1😨1
Всю следующую неделю я буду вас баловать супер классными ау по СиЯо
❤2😨1
Действующие лица:
Ночь. Тихие улицы ордена ГусуЛань. Молодая госпожа Лань — первый нефритовый лотос ордена Лань, Лань Хуань — шла домой после того, как в ордене Юнь Мэн Цзян договорилась о своей свадьбы с молодым господином Цзяном. Улицы были пусты, но резко из кустов издался звук. Звук был похож на какое-то неизвестное животное. И вот спустя пару минут на глаза Хуаню попался мужчина лет 17-19, точно сказать она не могла, т.к было темно да и ещё мужчина была не в самом лучшем состоянии: он был очень сильно пьян и одежды были растрёпаны. Но одно она смогла увидеть — яркий золотой лотос (золотой лотос — это символ ордена Лан Лин Цзинь, но этот был особенный: вдоль лотоса была окантовка, сделанная из сусального золота. А такую окантовку имел на своих одеяниях второй молодой господин ордена Цзинь — ЦзиньГуаньЯо.)
Госпожа Лань даже не успела понять, что произошло, как молодой господин схватил ее за руку и затащил в близь лежащий постоялый двор. Хуань пыталась сопротивляться, но тут же Цзинь младший прошептал:
«Не стоит рыпаться, — сухо и грозно прошептал, что даже у хозяина двора встали дыбом волосы, — никто тебе не поможет».
А затем спокойным и милым тоном, будто только что ничего не было, попросил ключ от свободной комнаты. Хозяин молча дал ключ. ЦзиньГуаньЯо принял его и повел за собой женщину.
* * *
Комната была очень дорого сделана: роскошные шторы, кровать из лучшего дерева, купель, что редкость, ведь они были в глуши, а также балкон с видом в цветущий сад. Единственная разумная мысль, что посетила А-Яо за последний час это «Так дорого в этой глуши... Видимо отдам много...».
Что по поводу госпожи Лань? Ох, почему она не сопротивлялась? Все очень просто: А-Яо в тихую вколол ей снотворное. Подло? Очень.
Господин в жёлтых одеяниях зажёг благовония, которые пахли цитрусами и вишней, а зачем решил снять с себя верхнее ханьфу. К этому моменту госпожа Лань ничего уже не соображала. Ей становилась все жарче и жарче, и она тоже сняла свое ханьфу. Резко, грубо и не тактично ЦзиньГуаньЯо кинул незнакомку на кровать. Какие-то животные инстинкты овладели им окончательно, и как итог они переспали. Все тело неизвестной девы было в жадных укусах и засосах.
На утро ЦзиньГуаньЯо встал первый. Его разум был янес как никогда. Он увидел молодую девушку и ужаснулся. Яо как трус сбежал с место «преступления», ведь он обесчестил молодую девушку. Он заплатил за комнату. Бежал он долго. Его переполняли эмоции: страх и гнев, обидно и недопонимание. Спустя время он прибежал в орден весь растрёпанный. По его взгляду было понятно то, что лучше его ни о чем не спрашивать. И вот, что прояснилось: на кануне данного инцидента, ЦзиньГуаньЯо прогуливался по ордену Лань и захаплялся природой. Затем устал и зашёл в одну чайную, где ему и подсыпали недруги отраву, которую их организма вывести можно после тесного контакта с женщиной. А-Яо долга сопротивлялся, но все равно под вечер разум его полностью затуманился, и было сделать то, что сделано. Яо никому не рассказал: побаивался осуждения от его отца, хотя ЦзиньГуаньШань ещё тот бабник.
* * *
Прошло три месяца. За это время живот у госпожи Лань успел вырасти, и тем самым вскрылась страшная тайна: она не девственница. А вскрылось это все на собрание кланов, где второй молодой господин Цзин ее узнал. Сразу после собраний главы клан Лань и Цзян расторгли помолвку (по большей части Лань Цижень настаивал). И вот А-Яо понял, что надо действовать и брать ответственность.
• ЦзиньГуаньЯо — молодой человек лет 17-18. Второй законно рождённый сын Цзинь Гуань Шаня и имел титул «Алый свет», а также был вторым молодым господином Цзинь. Любимец своего отца. Гений в самосовершенствования в своем ордене, а также умеет находить подход к людям. Отец его часто балует, так что тот часто ходит по борделям и имеет много недоброжелателей.
• Лань Сичень — нефритовый лотос ордена Лань. Девушке 21 год. Она должна была выйти за Цзян Чена не из-за любви, а из-за политики. Первая красавица Поднебесной. Самая желанная женщина в невестки.
Ночь. Тихие улицы ордена ГусуЛань. Молодая госпожа Лань — первый нефритовый лотос ордена Лань, Лань Хуань — шла домой после того, как в ордене Юнь Мэн Цзян договорилась о своей свадьбы с молодым господином Цзяном. Улицы были пусты, но резко из кустов издался звук. Звук был похож на какое-то неизвестное животное. И вот спустя пару минут на глаза Хуаню попался мужчина лет 17-19, точно сказать она не могла, т.к было темно да и ещё мужчина была не в самом лучшем состоянии: он был очень сильно пьян и одежды были растрёпаны. Но одно она смогла увидеть — яркий золотой лотос (золотой лотос — это символ ордена Лан Лин Цзинь, но этот был особенный: вдоль лотоса была окантовка, сделанная из сусального золота. А такую окантовку имел на своих одеяниях второй молодой господин ордена Цзинь — ЦзиньГуаньЯо.)
Госпожа Лань даже не успела понять, что произошло, как молодой господин схватил ее за руку и затащил в близь лежащий постоялый двор. Хуань пыталась сопротивляться, но тут же Цзинь младший прошептал:
«Не стоит рыпаться, — сухо и грозно прошептал, что даже у хозяина двора встали дыбом волосы, — никто тебе не поможет».
А затем спокойным и милым тоном, будто только что ничего не было, попросил ключ от свободной комнаты. Хозяин молча дал ключ. ЦзиньГуаньЯо принял его и повел за собой женщину.
* * *
Комната была очень дорого сделана: роскошные шторы, кровать из лучшего дерева, купель, что редкость, ведь они были в глуши, а также балкон с видом в цветущий сад. Единственная разумная мысль, что посетила А-Яо за последний час это «Так дорого в этой глуши... Видимо отдам много...».
Что по поводу госпожи Лань? Ох, почему она не сопротивлялась? Все очень просто: А-Яо в тихую вколол ей снотворное. Подло? Очень.
Господин в жёлтых одеяниях зажёг благовония, которые пахли цитрусами и вишней, а зачем решил снять с себя верхнее ханьфу. К этому моменту госпожа Лань ничего уже не соображала. Ей становилась все жарче и жарче, и она тоже сняла свое ханьфу. Резко, грубо и не тактично ЦзиньГуаньЯо кинул незнакомку на кровать. Какие-то животные инстинкты овладели им окончательно, и как итог они переспали. Все тело неизвестной девы было в жадных укусах и засосах.
На утро ЦзиньГуаньЯо встал первый. Его разум был янес как никогда. Он увидел молодую девушку и ужаснулся. Яо как трус сбежал с место «преступления», ведь он обесчестил молодую девушку. Он заплатил за комнату. Бежал он долго. Его переполняли эмоции: страх и гнев, обидно и недопонимание. Спустя время он прибежал в орден весь растрёпанный. По его взгляду было понятно то, что лучше его ни о чем не спрашивать. И вот, что прояснилось: на кануне данного инцидента, ЦзиньГуаньЯо прогуливался по ордену Лань и захаплялся природой. Затем устал и зашёл в одну чайную, где ему и подсыпали недруги отраву, которую их организма вывести можно после тесного контакта с женщиной. А-Яо долга сопротивлялся, но все равно под вечер разум его полностью затуманился, и было сделать то, что сделано. Яо никому не рассказал: побаивался осуждения от его отца, хотя ЦзиньГуаньШань ещё тот бабник.
* * *
Прошло три месяца. За это время живот у госпожи Лань успел вырасти, и тем самым вскрылась страшная тайна: она не девственница. А вскрылось это все на собрание кланов, где второй молодой господин Цзин ее узнал. Сразу после собраний главы клан Лань и Цзян расторгли помолвку (по большей части Лань Цижень настаивал). И вот А-Яо понял, что надо действовать и брать ответственность.
❤1
Он подбежал к своему отцу и заявил:
«Мой дорогой отец, ваш глупых отпрыск хочет вам сказать об одном инциденте, что с ним прошел три месяца назад... — тихо и притворно сладко начал Яо. — Вы позволите мне рассказать?».
ЦзиньГуаньШань кивнул в знак согласия — ГуаньЯо начала свой рассказ. Он рассказал, что ему подсыпали яд и то, что он переспал с госпожой Лань. Глава Цзинь был в ярости не долго. Он понял, что это шанс взять вверх на кланом Лань. Сразу после недельного собрание ЦзиньГуаньШань направился в Гусу Лань со своим отпрыском для назначения свадьбы с ближайшие дни.
Лань Цижень был в смятение. Он долго не мог решиться, ведь свадьба должна была быть с другим кланом, но раз такова судьба, то он дал добро. Свадьбу между ЦзиньГуаньЯо и Лань Сиченем назначали через месяца. К тому моменту, как этот месяц прошел, ЦзиньГуаньЯо и Лань Сичень поняли, что у них много общего: один взгляд на людей, на образ жизни и на брак. Как любил шутить А-Яо, «этот брак был послан нам судьбой, не так ли дзе-дзе».
И вот наступил день торжества. Всё было в сборе. ЦзиньГуаньЯо был в шикарно расшитом свадебном одеяние, в руках у него была шпилька с мраморным нефритом — редкая вещица. Это был заказ по его эскизу специально для Хуаня. Госпожа Лань смотрела на него сквозь вуаль своего свадебного одеяния. У нее дрожали руки: она боялась подвергнутся ещё аз осуждению, но глядя в лицо А-Яо она понимала, что все будет хорошо. Свадьба прошла успешно и гладко. Молодожёнам подарили много подарков для из будущей жизни, а также для будущего ребенка. Больше всего отличился Не Хуайсан: он подарил несколько дорогих вееров, сделанных специально на заказ для ЦзиньГуаньЯо, а также несколько пар сережек и шпилек для лотоса ордена Лань.
А-Яо и Хуань решили так: если девочка, то назовут «Цуюэ», а если мальчик — «ЦзаоБу».
Ффуууххх, первая из трёх аушных зарисовок есть! Надеюсь вам понравится такой аушных жанр))) 🥺 🥺 🥺
«Мой дорогой отец, ваш глупых отпрыск хочет вам сказать об одном инциденте, что с ним прошел три месяца назад... — тихо и притворно сладко начал Яо. — Вы позволите мне рассказать?».
ЦзиньГуаньШань кивнул в знак согласия — ГуаньЯо начала свой рассказ. Он рассказал, что ему подсыпали яд и то, что он переспал с госпожой Лань. Глава Цзинь был в ярости не долго. Он понял, что это шанс взять вверх на кланом Лань. Сразу после недельного собрание ЦзиньГуаньШань направился в Гусу Лань со своим отпрыском для назначения свадьбы с ближайшие дни.
Лань Цижень был в смятение. Он долго не мог решиться, ведь свадьба должна была быть с другим кланом, но раз такова судьба, то он дал добро. Свадьбу между ЦзиньГуаньЯо и Лань Сиченем назначали через месяца. К тому моменту, как этот месяц прошел, ЦзиньГуаньЯо и Лань Сичень поняли, что у них много общего: один взгляд на людей, на образ жизни и на брак. Как любил шутить А-Яо, «этот брак был послан нам судьбой, не так ли дзе-дзе».
И вот наступил день торжества. Всё было в сборе. ЦзиньГуаньЯо был в шикарно расшитом свадебном одеяние, в руках у него была шпилька с мраморным нефритом — редкая вещица. Это был заказ по его эскизу специально для Хуаня. Госпожа Лань смотрела на него сквозь вуаль своего свадебного одеяния. У нее дрожали руки: она боялась подвергнутся ещё аз осуждению, но глядя в лицо А-Яо она понимала, что все будет хорошо. Свадьба прошла успешно и гладко. Молодожёнам подарили много подарков для из будущей жизни, а также для будущего ребенка. Больше всего отличился Не Хуайсан: он подарил несколько дорогих вееров, сделанных специально на заказ для ЦзиньГуаньЯо, а также несколько пар сережек и шпилек для лотоса ордена Лань.
А-Яо и Хуань решили так: если девочка, то назовут «Цуюэ», а если мальчик — «ЦзаоБу».
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
100😨3
Забота от младшего брата 🤍
Лань Сичень заболел редко — может, раз в сто лет. Но если уж случалось, то тяжело: с жаром, ознобом и той особенной беспомощностью, которая преследует сильных, когда тело вдруг отказывается подчиняться.
Цзинь ГуаньЯо вошёл в комнату тихо, почти неслышно. На подносе — отвар, мёд и тонкий ломтик имбиря, который он сам настоял на пару часов назад, помня, что Сичень не любит резкую горечь.
— Эр-гэ, — позвал он мягко, опускаясь на край постели.
Лань Сичень приоткрыл глаза — мутные, воспалённые, но всё ещё тёплые.
— А-Яо... тебе не стоило. Заразишься.
— Я не заражаюсь, — улыбнулся Цзинь ГуаньЯо той самой, привычной улыбкой, в которой посторонний не заметил бы ничего особенного. — Я же говорил: во мне слишком много яда, чтобы простой болезни было под силу.
Он поднёс ложку к губам Сиченя, дунул, хотя отвар уже остыл. Лань Сичень послушно выпил, не жалуясь на вкус — хотя горечь была, и знатная.
— Ты не ел, — заметил Цзинь ГуаньЯо, ставя пустую пиалу. — С утра ничего.
— Не хотелось.
— Есть всё равно надо. Я велел сварить рисовую кашу с грушей. Ту, что ты любишь.
Сичень слабо улыбнулся — той улыбкой, которую никто больше не видел. Только А-Яо.
— Ты за мной... всегда так.
— Конечно, — ответил Цзинь ГуаньЯо, поправляя одеяло и бессознательно касаясь тыльной стороной ладони лба Сиченя — горячо, но хуже не стало. — Кто же ещё позаботится о великом главе Лань?
Слова звучали игриво, но в голосе сквозила такая неприкрытая, почти болезненная нежность, что Лань Сичень закрыл глаза не столько от усталости, сколько чтобы не показать, как это его трогает.
Цзинь ГуаньЯо остался сидеть рядом. До ночи. А потом и до утра.
И когда через три дня Лань Сичень наконец поднялся, бледный, но живой, первой вещью, которую он увидел на столике у кровати, была свежая ветка горечавки в тонкой нефритовой вазе — та, что цветёт там, где трудно выжить.
Записки не было. Но она и не требовалась.
Лань Сичень заболел редко — может, раз в сто лет. Но если уж случалось, то тяжело: с жаром, ознобом и той особенной беспомощностью, которая преследует сильных, когда тело вдруг отказывается подчиняться.
Цзинь ГуаньЯо вошёл в комнату тихо, почти неслышно. На подносе — отвар, мёд и тонкий ломтик имбиря, который он сам настоял на пару часов назад, помня, что Сичень не любит резкую горечь.
— Эр-гэ, — позвал он мягко, опускаясь на край постели.
Лань Сичень приоткрыл глаза — мутные, воспалённые, но всё ещё тёплые.
— А-Яо... тебе не стоило. Заразишься.
— Я не заражаюсь, — улыбнулся Цзинь ГуаньЯо той самой, привычной улыбкой, в которой посторонний не заметил бы ничего особенного. — Я же говорил: во мне слишком много яда, чтобы простой болезни было под силу.
Он поднёс ложку к губам Сиченя, дунул, хотя отвар уже остыл. Лань Сичень послушно выпил, не жалуясь на вкус — хотя горечь была, и знатная.
— Ты не ел, — заметил Цзинь ГуаньЯо, ставя пустую пиалу. — С утра ничего.
— Не хотелось.
— Есть всё равно надо. Я велел сварить рисовую кашу с грушей. Ту, что ты любишь.
Сичень слабо улыбнулся — той улыбкой, которую никто больше не видел. Только А-Яо.
— Ты за мной... всегда так.
— Конечно, — ответил Цзинь ГуаньЯо, поправляя одеяло и бессознательно касаясь тыльной стороной ладони лба Сиченя — горячо, но хуже не стало. — Кто же ещё позаботится о великом главе Лань?
Слова звучали игриво, но в голосе сквозила такая неприкрытая, почти болезненная нежность, что Лань Сичень закрыл глаза не столько от усталости, сколько чтобы не показать, как это его трогает.
Цзинь ГуаньЯо остался сидеть рядом. До ночи. А потом и до утра.
И когда через три дня Лань Сичень наконец поднялся, бледный, но живой, первой вещью, которую он увидел на столике у кровати, была свежая ветка горечавки в тонкой нефритовой вазе — та, что цветёт там, где трудно выжить.
Записки не было. Но она и не требовалась.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
30❤2
ОБОЖЕ МОЙ. КАКОЙ ТУТ ЯО МИЛЫЫЫЫЙ😭😭😭😭
❤3❤🔥3🔥1
Угадайте, что скоро будет? Правильно!!! Зарисовка!🤩
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤3
Так...я живая и не стоит меня терять. Я скоро вновь начну писать зарисовки
🔥3❤1😇1
𝔾𝕦𝕒𝕟𝕐𝕒𝕠/𝕊𝕚𝕔𝕙𝕖𝕟
Так...я живая и не стоит меня терять. Я скоро вновь начну писать зарисовки
Ну что-ж!!! Ждите в понедельник зарисовку с небольшой аушкой! Думаю, вам понравится.
Также я хочу извиниться, что так долго не писала зарисовки: экзамены, болезнь и выгорание🌟 🌟
Также я хочу извиниться, что так долго не писала зарисовки: экзамены, болезнь и выгорание
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM