Обычно я думаю очень медленно. Поэтому я стараюсь подумать заранее. Еще до того как над этим надо подумать.
🕊52
В любом проекте главным объектом нашего внимания является неопределенность. От замысла с неопределенными контурами мы переходим к графическим формам интерфейса. Весь этот процесс можно представить как борьбу с неопределенностью.
Как с ней бороться?
— Определять её.
Представьте, что проект — это некоторый объём информации, знаний, решений, идей и визуализаций.
В самом начале в этом объёме есть то, что мы знаем, и то, что мы не знаем.
В матрице получаем 4 зоны:
1. Я знаю, что знаю
— это наш опыт и навыки, с которыми мы заходим в проект.
2. Я знаю, что не знаю
— осознанные лакуны, которые закрываются беглым (или не очень) анализом.
3. Я не знаю, что знаю
— скрытые ресурсы, когда вы внутренне обладаете решением, но сами не осознаёте этого, поскольку не связали это решение с проектом (опыт, который не используется).
4. Я не знаю того, чего я не знаю
— сама суть неопределенности. Чем больше ты знаешь, тем больше ты не знаешь (анаксимандров круг в действии).
Поэтому бороться с неопределенностью глупо. Выгоднее ею управлять. Гениальнее всего — использовать её.
Как с ней бороться?
— Определять её.
Представьте, что проект — это некоторый объём информации, знаний, решений, идей и визуализаций.
В самом начале в этом объёме есть то, что мы знаем, и то, что мы не знаем.
В матрице получаем 4 зоны:
1. Я знаю, что знаю
— это наш опыт и навыки, с которыми мы заходим в проект.
2. Я знаю, что не знаю
— осознанные лакуны, которые закрываются беглым (или не очень) анализом.
3. Я не знаю, что знаю
— скрытые ресурсы, когда вы внутренне обладаете решением, но сами не осознаёте этого, поскольку не связали это решение с проектом (опыт, который не используется).
4. Я не знаю того, чего я не знаю
— сама суть неопределенности. Чем больше ты знаешь, тем больше ты не знаешь (анаксимандров круг в действии).
Поэтому бороться с неопределенностью глупо. Выгоднее ею управлять. Гениальнее всего — использовать её.
🕊25
Мистическая версия.
Во всяком деле, которое человек предпринимает, главным врагом нашим является тьма неведомого. От замысла, чьи черты подобны туману, мы стремимся к формам ясным, как графика на скрижалях; и весь сей путь есть битва с неизвестностью.
Как же сие безмолвие одолеть?
— Да явится оно в свет, да будет определено.
Внемлите же: всякое дело есть сосуд, полный знаний, решений, мыслей и образов.
В начале дней в этом сосуде есть то, что мы ведаем, и то, что скрыто от нас.
И в сей матрице явятся четыре страны:
1. Я знаю, что знаю.
— Сей дар есть наш опыт и умение, с которыми мы вступаем в путь, ибо написано: «Свет твой да светит пред людьми».
2. Я знаю, что не знаю.
— Сей есть прозрение над пустотами, которые закрываются взглядом проницательным или беглым, ибо мудрость начинается с признания невежества.
3. Я не знаю, что знаю.
— Сей есть сокровище, зарытое в сердце, когда решение уже в тебе, но ты не знаешь того, как не видит воды в колодце, пока не зачерпнет; опыт сей дремлет, не будучи применен.
4. Я не знаю того, чего я не знаю.
— Сей есть сама суть неведомого; ибо чем больше познаешь, тем шире круг неведомого, как круг Анаксимандра, расширяющийся в бездну.
Посему безумие бороться с неведомым, как с ветром; мудрее же — владеть им, и величайшая хитрость — сделать его слугою твоим.
Во всяком деле, которое человек предпринимает, главным врагом нашим является тьма неведомого. От замысла, чьи черты подобны туману, мы стремимся к формам ясным, как графика на скрижалях; и весь сей путь есть битва с неизвестностью.
Как же сие безмолвие одолеть?
— Да явится оно в свет, да будет определено.
Внемлите же: всякое дело есть сосуд, полный знаний, решений, мыслей и образов.
В начале дней в этом сосуде есть то, что мы ведаем, и то, что скрыто от нас.
И в сей матрице явятся четыре страны:
1. Я знаю, что знаю.
— Сей дар есть наш опыт и умение, с которыми мы вступаем в путь, ибо написано: «Свет твой да светит пред людьми».
2. Я знаю, что не знаю.
— Сей есть прозрение над пустотами, которые закрываются взглядом проницательным или беглым, ибо мудрость начинается с признания невежества.
3. Я не знаю, что знаю.
— Сей есть сокровище, зарытое в сердце, когда решение уже в тебе, но ты не знаешь того, как не видит воды в колодце, пока не зачерпнет; опыт сей дремлет, не будучи применен.
4. Я не знаю того, чего я не знаю.
— Сей есть сама суть неведомого; ибо чем больше познаешь, тем шире круг неведомого, как круг Анаксимандра, расширяющийся в бездну.
Посему безумие бороться с неведомым, как с ветром; мудрее же — владеть им, и величайшая хитрость — сделать его слугою твоим.
🕊26
Я представляю ИИ как некое пространство возможного, в котором существует бесконечное множество удивительных точечных артефактов его деятельности.
Как следствие, артефакты ИИ, вне зависимости от их качества и значения, создают устойчивый информационный шум, за которым очень сложно увидеть возможности внедрения сегодня.
Логика простая:
Если процесс развития технологии опережает темпы её внедрения, то сама идея внедрения теряет смысл. С другой стороны, именно попытки внедрения и активный поиск устойчивых связей и технологий автоматизации бизнеса могут компенсировать существующий дисбаланс между спросом и предложением и, в конце концов, выровнять его.
Как следствие, артефакты ИИ, вне зависимости от их качества и значения, создают устойчивый информационный шум, за которым очень сложно увидеть возможности внедрения сегодня.
Логика простая:
Если процесс развития технологии опережает темпы её внедрения, то сама идея внедрения теряет смысл. С другой стороны, именно попытки внедрения и активный поиск устойчивых связей и технологий автоматизации бизнеса могут компенсировать существующий дисбаланс между спросом и предложением и, в конце концов, выровнять его.
🕊25
Почему я люблю русское? Потому что это поле — непаханое, брошенное и оставленное. Лично для меня это прежде всего поле возможностей: то, чем это поле можно заполнить.
Поэтому, когда смотришь на него, три чувства смешиваются в одно: жалость, детская обида за обман и, тем не менее, вера в то, что в конечном счёте будет по-другому.
Слава КПСС был прав: быть русским — это как держать удар по яйцам.
Это как полюбить кириллицу при условии, что ты родился в 80-е и сформировался до нулевых.
В этом есть что-то извращённое, и при этом глубоко естественное с точки зрения взросления и погружения.
Я думаю, что человек связан с местом, пространством и временем, в которое он родился. Он ограничен этим. Но любое внутреннее ограничение снаружи оказывается внешней формой проявления внутренней функции, пути, миссии, призвания или просто «своего дела». То есть место и время определяют нашу суть, даже если сама суть для нас остаётся тайной.
Поэтому, когда смотришь на него, три чувства смешиваются в одно: жалость, детская обида за обман и, тем не менее, вера в то, что в конечном счёте будет по-другому.
Слава КПСС был прав: быть русским — это как держать удар по яйцам.
Это как полюбить кириллицу при условии, что ты родился в 80-е и сформировался до нулевых.
В этом есть что-то извращённое, и при этом глубоко естественное с точки зрения взросления и погружения.
Я думаю, что человек связан с местом, пространством и временем, в которое он родился. Он ограничен этим. Но любое внутреннее ограничение снаружи оказывается внешней формой проявления внутренней функции, пути, миссии, призвания или просто «своего дела». То есть место и время определяют нашу суть, даже если сама суть для нас остаётся тайной.
🕊88
Закиньте мне в сообщение темы о которых можно было бы написать. Формат этого канала таков, что может вмещать широкие темы.
🕊8
Вопрос: «Напиши о том, как может считываться русскость в дизайне будущего — без орнаментов, кокошников и других отсылок в прошлое».
На мой взгляд, русскость в дизайне будущего считывается не через орнаменты, кокошники и декоративные цитаты из прошлого. Символы могут дать узнаваемость, но в перспективе часто работают против собственной содержательности: многократное повторение переносит фокус с внутреннего содержания на внешнюю форму. Внутреннее притупляется и в итоге отчуждается от формы, которая фиксируется в графических стандартах и ГОСТах. Проще говоря, когда национальное пытаются «обозначить» набором знаков, получается стилизация, а не культура. Культура же начинается глубже: в этике, в интонации, в отношении к человеку и в том образе будущего, из которого мы исходим.
Мне близка формулировка Сергея Серова о том, что дизайн в целом вышел из второй заповеди Христа — «возлюби ближнего как самого себя». Если принять эту оптику, вопрос «как делать русский дизайн?» превращается в более точный и неудобный: как любить по-русски? И это уже не только вопрос дизайна, но и вопрос русской литературы, философии и искусства в целом.
Отсюда мой основной тезис: проблема русского дизайна действительно проявляется на разных уровнях — индивидуальном, технологическом, бизнесовом и государственном. Но решается она исключительно на индивидуальном уровне, потому что само решение здесь по определению авторское, а значит — субъективное. На уровне бизнеса и государства дизайн чаще выступает как инструмент — эффективности, управления, сервиса, идеологии. Это важные слои, но это инструментальная надстройка, а не источник смысла. Это не логика предложения, а логика спроса. Поэтому сам вопрос существует как полифония мнений и взглядов разных авторов. И моя «мелодия» в этом контексте сводится к простой (для меня) связи между этикой и эстетикой.
В моём понимании они жёстко связаны друг с другом. Что такое эстетика, если не выбор, совершаемый на уровне восприятия? Но в какой логике совершается этот выбор? Моя позиция как дизайнера в том, что такой логикой является этика — нравственные границы и моральные принципы. Этика и эстетика — это две стороны одной медали. Поиск единства этики и эстетики — это «вечная практика» на фоне меняющихся исторических, социальных и технологических декораций.
Немного истории: дизайн возник прежде всего как концепция «жизнестроения» (Кандинский, Мондриан, неопластицизм и т. д.), основанная на гипотезе: если изменить условия жизни человека и повысить её качество, человек будет эволюционировать. Гипотеза, конечно, утопическая и поэтому не пережила своих создателей. Но для меня важнее другое: дизайн вырос из социального запроса и является социальной практикой — от Уильяма Морриса к ВХУТЕМАСу и Баухаусу, идея «искусства для избранных» смещалась к идее «искусства для всех». Это был сдвиг, в котором художник покинул тесную мастерскую и пошёл на завод, чтобы сделать результат труда общедоступным. «Счастье для всех, и пусть никто не уйдёт обиженным» (Стругацкие).
Русский авангард и конструктивизм радикально усилили и зафиксировали этот поворот. Не случайно многие крупные фигуры западного дизайна XX века — например, Армин Хофман и Йозеф Мюллер-Брокман — называли своими учителями Лисицкого, Родченко, Кандинского. И в этом, как мне кажется, один из ключевых симптомов русскости.
Русскость в дизайне — это не «дизайн для русских», а предложение всем и каждому. И тут парадокс: если русский дизайн не стремится к универсальности, он перестаёт быть большим проектом и остаётся локальной стилизацией. По происхождению он русский, по масштабу — мировой.
Вывод: русский дизайн теряет смысл, если задумывается в локальном масштабе. Но, становясь универсальным, он перестаёт быть «русским» и остаётся тем, чем и должен быть, — общечеловеческим языком формы и смысла.
Русский дизайн имеет форму и эта форма жертвенности.
На мой взгляд, русскость в дизайне будущего считывается не через орнаменты, кокошники и декоративные цитаты из прошлого. Символы могут дать узнаваемость, но в перспективе часто работают против собственной содержательности: многократное повторение переносит фокус с внутреннего содержания на внешнюю форму. Внутреннее притупляется и в итоге отчуждается от формы, которая фиксируется в графических стандартах и ГОСТах. Проще говоря, когда национальное пытаются «обозначить» набором знаков, получается стилизация, а не культура. Культура же начинается глубже: в этике, в интонации, в отношении к человеку и в том образе будущего, из которого мы исходим.
Мне близка формулировка Сергея Серова о том, что дизайн в целом вышел из второй заповеди Христа — «возлюби ближнего как самого себя». Если принять эту оптику, вопрос «как делать русский дизайн?» превращается в более точный и неудобный: как любить по-русски? И это уже не только вопрос дизайна, но и вопрос русской литературы, философии и искусства в целом.
Отсюда мой основной тезис: проблема русского дизайна действительно проявляется на разных уровнях — индивидуальном, технологическом, бизнесовом и государственном. Но решается она исключительно на индивидуальном уровне, потому что само решение здесь по определению авторское, а значит — субъективное. На уровне бизнеса и государства дизайн чаще выступает как инструмент — эффективности, управления, сервиса, идеологии. Это важные слои, но это инструментальная надстройка, а не источник смысла. Это не логика предложения, а логика спроса. Поэтому сам вопрос существует как полифония мнений и взглядов разных авторов. И моя «мелодия» в этом контексте сводится к простой (для меня) связи между этикой и эстетикой.
В моём понимании они жёстко связаны друг с другом. Что такое эстетика, если не выбор, совершаемый на уровне восприятия? Но в какой логике совершается этот выбор? Моя позиция как дизайнера в том, что такой логикой является этика — нравственные границы и моральные принципы. Этика и эстетика — это две стороны одной медали. Поиск единства этики и эстетики — это «вечная практика» на фоне меняющихся исторических, социальных и технологических декораций.
Немного истории: дизайн возник прежде всего как концепция «жизнестроения» (Кандинский, Мондриан, неопластицизм и т. д.), основанная на гипотезе: если изменить условия жизни человека и повысить её качество, человек будет эволюционировать. Гипотеза, конечно, утопическая и поэтому не пережила своих создателей. Но для меня важнее другое: дизайн вырос из социального запроса и является социальной практикой — от Уильяма Морриса к ВХУТЕМАСу и Баухаусу, идея «искусства для избранных» смещалась к идее «искусства для всех». Это был сдвиг, в котором художник покинул тесную мастерскую и пошёл на завод, чтобы сделать результат труда общедоступным. «Счастье для всех, и пусть никто не уйдёт обиженным» (Стругацкие).
Русский авангард и конструктивизм радикально усилили и зафиксировали этот поворот. Не случайно многие крупные фигуры западного дизайна XX века — например, Армин Хофман и Йозеф Мюллер-Брокман — называли своими учителями Лисицкого, Родченко, Кандинского. И в этом, как мне кажется, один из ключевых симптомов русскости.
Русскость в дизайне — это не «дизайн для русских», а предложение всем и каждому. И тут парадокс: если русский дизайн не стремится к универсальности, он перестаёт быть большим проектом и остаётся локальной стилизацией. По происхождению он русский, по масштабу — мировой.
Вывод: русский дизайн теряет смысл, если задумывается в локальном масштабе. Но, становясь универсальным, он перестаёт быть «русским» и остаётся тем, чем и должен быть, — общечеловеческим языком формы и смысла.
Русский дизайн имеет форму и эта форма жертвенности.
🕊47
Немного страшного:
В целом, сама эта парадоксальность русского (локального) и универсального (цивилизационного) по идее может иметь настолько глубокие и драматичные корни, что можно сказать и так:
Россия как яйцо. Оно должно разбиться, отречься от своей природы, пожертвовать собой ради чего то большего. А что больше России? Мир. Космос. Вселенная.
Отсюда до русского космизма рукой подать.
На этом уровне все русские болячки связываются в нервные узлы и связи.
Это проблема которую нельзя поставить. Она сама встает перед нами в полный рост.
В целом, сама эта парадоксальность русского (локального) и универсального (цивилизационного) по идее может иметь настолько глубокие и драматичные корни, что можно сказать и так:
Россия как яйцо. Оно должно разбиться, отречься от своей природы, пожертвовать собой ради чего то большего. А что больше России? Мир. Космос. Вселенная.
Отсюда до русского космизма рукой подать.
На этом уровне все русские болячки связываются в нервные узлы и связи.
Это проблема которую нельзя поставить. Она сама встает перед нами в полный рост.
🕊26
Вопрос: «Интересно послушать, каким ты видишь конструктивизм в контексте современного цифрового дизайна?»
Любые «-измы» — это временные формы вечных процессов. Конструктивизм начала XX века был не первым и не последним. Меняются названия, а направления, векторы повторяются.
Существует известная концепция Вёльфлина, согласно которой развитие культуры проходит через два основных периода: Ренессанс и Барокко. Эти периоды повторяются на разных уровнях технологического, социального и экономического развития.
Ренессансная логика — это логика упрощения до идеала, эталона, «цветочности цветка» (Мондриан).
Логика Барокко — это логика усложнения и понимание художественного как «реального» (Фаворский)
С этой точки зрения конструктивизм ближе к раннему Ренессансу, классический швейцарский стиль — это высокий Ренессанс, а новая волна и постмодернисты — представители барочной логики.
Хороший вопрос, достойный опроса: а в какой логике мы живём сейчас?
Любые «-измы» — это временные формы вечных процессов. Конструктивизм начала XX века был не первым и не последним. Меняются названия, а направления, векторы повторяются.
Существует известная концепция Вёльфлина, согласно которой развитие культуры проходит через два основных периода: Ренессанс и Барокко. Эти периоды повторяются на разных уровнях технологического, социального и экономического развития.
Ренессансная логика — это логика упрощения до идеала, эталона, «цветочности цветка» (Мондриан).
Логика Барокко — это логика усложнения и понимание художественного как «реального» (Фаворский)
С этой точки зрения конструктивизм ближе к раннему Ренессансу, классический швейцарский стиль — это высокий Ренессанс, а новая волна и постмодернисты — представители барочной логики.
Хороший вопрос, достойный опроса: а в какой логике мы живём сейчас?
🕊16
ИИ – это тупая сила, мощность.
Умного и находчивого ии делает умнее и находчивее x10
Глупого делает дураком x10
Умного и находчивого ии делает умнее и находчивее x10
Глупого делает дураком x10
🕊82
Люблю искусство в предмете, особенно в какой-то безделушке.
Предмет как дверь или окно, через которое можно войти во внутреннее пространство смысла и пережить его самому.
Вот и получается, что искусство — это предмет и пространство. А художник в процессе творения как бы двоится, поскольку видит работу и снаружи, и внутри одновременно.
Как этому научить? Наверное, никак. Это личный опыт каждого из нас и задача со звездочной для учителя/преподавателя.
И скорее всего, искусства очень много. Незаметного, невидимого. Не в музеях, не в Инстаграме, а в столе или даже под столом — потому что лично, потому что стыдно, потому что страшно.
В конечном счете, создавая предмет, понимаешь что он уже не твой и не имеет к тебе никакого отношения.
Предмет как дверь или окно, через которое можно войти во внутреннее пространство смысла и пережить его самому.
Вот и получается, что искусство — это предмет и пространство. А художник в процессе творения как бы двоится, поскольку видит работу и снаружи, и внутри одновременно.
Как этому научить? Наверное, никак. Это личный опыт каждого из нас и задача со звездочной для учителя/преподавателя.
И скорее всего, искусства очень много. Незаметного, невидимого. Не в музеях, не в Инстаграме, а в столе или даже под столом — потому что лично, потому что стыдно, потому что страшно.
В конечном счете, создавая предмет, понимаешь что он уже не твой и не имеет к тебе никакого отношения.
🕊35
Вопрос от подписчика:
Добрый день, Сергей. Где-то я слышала от вас, что вы не говорите с заказчиками, как с дизайнерами. Можете рассказать о процессе презентации - о структуре, аргументации, логике внутри.
Добрый день, Сергей. Где-то я слышала от вас, что вы не говорите с заказчиками, как с дизайнерами. Можете рассказать о процессе презентации - о структуре, аргументации, логике внутри.
🕊1
Вопрос подписчика: Интересно послушать, каким ты видишь конструктивизм в контексте современного цифрового дизайна?
🕊1
Вопрос подписчика: Сережа, привет!
Вопрос действительно интересный и не простой. С одной стороны все бесконечно упрощается, но начинает надоедать стерильность во всем — интерфейсах, интерьерах, архитектуре. В таком пространстве становится скучно и нет полета воображения.
И вот тут запускается обратный механизм. Хочется добавить чего-то сложного, чтобы смотреть и фантазировать, удивляться. Мне кажется, что мы сейчас где-то в переходном периоде, когда простота достигает своего апогея.
Вопрос действительно интересный и не простой. С одной стороны все бесконечно упрощается, но начинает надоедать стерильность во всем — интерфейсах, интерьерах, архитектуре. В таком пространстве становится скучно и нет полета воображения.
И вот тут запускается обратный механизм. Хочется добавить чего-то сложного, чтобы смотреть и фантазировать, удивляться. Мне кажется, что мы сейчас где-то в переходном периоде, когда простота достигает своего апогея.
Вопрос подписчика: кстати часто вспоминаю ( вроде это у тебя в посте было ) что нейросети делают умного умнее а глупого ещё глупее
это интересно и неосознанно я это принимаю
но ты имеешь ввиду что «умный правильные вопросы задаёт» а «глупый соглашается с первым попавшимся не углубляясь»?
это интересно и неосознанно я это принимаю
но ты имеешь ввиду что «умный правильные вопросы задаёт» а «глупый соглашается с первым попавшимся не углубляясь»?