Письмо к латыни

Здравствуй!
Мы знакомы с тобой давно, но иногда кажется, что я тебя совсем не знаю. Помнишь, меня познакомили с тобой в далеком 10 классе? Тогда ты была так загадочно-прекрасна. Я нашла учебник в своем любимом подвальчике в старом городе и начала писать конспекты первых уроков. Тебя вытеснила подготовка к литературе и большие списки чтения, но ты не ушла, а осталась тенью за моей спиной.
Как меня привело к тебе? Я шла к французскому и английскому, а пришла к тебе — маленькая, испуганная большими изменениями (я так и не смогла понять, что за порыв дернул меня тогда на подписании документов. Я два года продиралась через страхи и испытания, чтобы быть рядом с твоим романтичным продолжением, но ты забрала меня прежде, чем я успела это осознать). Эстетика мне закрывала глаза плотной повязкой, так что билась я о каждый угол, что находила. Я страстно тебя полюбила, старалась быть рядом, но потом ты причинила мне такую боль, что я ушла. Тогда я хотела забыть тебя, как самый страшный кошмар.

Ах, если бы только мы научились уходить навсегда!

Я вновь встретилась с тобой под сводами шуховской стеклянной крыши. До сих пор не понимаю, как я смогла вернуться к тебе после всего, что было между нами. Я была так опасливо-осторожна, а ты все так же прекрасна. Что-то изменилось в твоем облике, а может, во мне самой, что я влюбилась в тебя, как любят давно знакомую подругу. Я должна была тебя ненавидеть и бояться, но вместо этого позволила пустить корни в моем сердце. Как в далеком эхо, в коротких звуках я угадывала твои дифтонги, я слышала отголоски прежних чувств в студенческой песне и не понимала, куда же ты призовешь меня на этот раз. К ноябрю я была уже целиком под твоими чарами. Я проводила с тобой вечера, даже купила большой словарь, который приятной тяжестью застывал на коленях, пока я выводила средневековый текст черными чернилами. Я любила твою древнюю, почти магическую, чарующую красоту и только знакомилась с твоей средневековой остротой и мудростью. К концу года я целиком и полностью была твоей. И это было или ошибкой, или ложью.

Боль нам могут причинить только те, кого мы любим.

Я не знаю, что произошло между нами на наш третий год тесного общения. Летом я почти с тобой не говорила, словарь стоял так далеко, что иногда было даже стыдно. Но с самого начала года между нами возник отравляющий туман. Я смотрела на тебя с попыткой прежней любви, яркой, нежной — но видела только холод и остроту стали. Почему на мое сердце был направлен клинок? Кто его туда направил? До сих пор не понимаю, что между нами произошло — неужели я так мало тебя любила? Словно ледяная стена разрушилась и упала между нами, моя милая древность, ведь я чувствовала только холод и много острых осколков в сердце. К концу декабря я не могла слышать твоего имени. Слезы закончились, потому что больше плакать было нечем. Ты вновь причинила мне такую боль, что в пору было забыть каждый твой звук, каждую грамматическую тему. Но я все оставалась. Ты жгла огнем, а я склоняла голову, проливала слезы на горящую кожу и оставалась. Я приняла на себя облик богини Луны, а ты обнажила клыки, напомнив нашу первую встречу так внезапно, что это было совсем нечестно. Ты ударила в спину, а я истекала кровью и продолжала быть рядом.

Любовь — наша самая большая глупость и наше спасение.

Мы снова рядом. Теперь только ты и я. Теперь я говорю о тебе с такой легкостью и даже легкомыслием — не допускаю и намека на ту страсть и ненависть, что были между нами. Для меня ты стала ужасом и самой сильной любовью — так будь же хоть для других радостью и игрой. Иногда мне кажется, что я тебя так и не узнала. Я никогда не умела быть с тобой спокойной. Моя милая, принявшая множество обличий — классическая, средневековая и современная, — однажды ты меня или спасешь, или уничтожишь. Может, ты молча сожжешь меня изнутри и никто не найдет мой пепел, но все заметят, что в облике моем что-то вспыхнуло и погасло. Но никогда ты не оставишь меня равнодушной.

Тем, кого мы искренне любим, мы способны прощать что-угодно, даже самые кровавые наши раны.

Массы подчиняются известным силам, стоящим у вершин общества. Непосредственно они не размышляют. Среди них имеется известное число мыслителей, которые за них думают, которые дают толчок коллективному сознанию нации и приводят ее в движение. Незначительное меньшинство мыслит, остальная часть чувствует, в итоге получается движение... А теперь, я вас спрошу, где наши мудрецы, где наши мыслители? Кто из нас когда-либо думал,

кто из нас думает теперь?

П. Я. Чаадаев, 1-е Философическое письмо