Во-вторых, сталинский СССР – держава-победитель в самой страшной войне в истории и человечества, и русского народа. Для нас ставка в той войне была крайне высока – физическое и метафизическое существование русских и других коренных народов исторической России. Гитлер был единственным за всю историю России врагом, который поставил задачу стереть нас из истории – ни Наполеон, ни Вильгельм II таких задач не ставили. Поэтому победа в Великой Отечественной – главное событие и главная победа во всей нашей истории. Тем более одержанная не просто над Германией, а над гитлеровским Евросоюзом, Еврорейхом. Способна ли нынешняя РФ в случае необходимости одержать победу в такой войне?

В-третьих, Сталин – это руководитель пусть жестокого, как все молодые общества (причём сверху вниз и снизу вверх), но социума с провозглашённой и реализуемой социальной справедливостью. Были ли в сталинском СССР неравенство? Да, но не в таких масштабах, как в брежневском и, конечно же, не в таких масштабах, как не просто выставляемое напоказ, бьющее все рекорды социально-экономическое неравенство в РФ. Имела ли место эксплуатация? Да. Она была связана с трудовым перенапряжением, чтобы за десять лет пробежать столетний путь Запада, иначе сомнут. Были ли в сталинском СССР связанное с неравенством напряжение, социальные конфликты? Конечно, были. Нередко они прорывались самым неожиданным образом. Как, например, противостояние болельщиков «Спартака» и «Динамо» в 1930-е годы. Проблема «власть» и «народ», традиционная для русской истории, сохранялась и в сталинском СССР, несмотря на то, что власть действительно во многом была народной, пусть и с определённой долей «эрозии» (социальная «эрозия» переросла в «хронический гастрит» при Хрущёве, а позже шарахнула «язвой» и «онкологией» - власти и системы).

Кроме номенклатурщиков определённого типа среди ненавистников Сталина можно выделить ещё одну группу. Это так называемая статусная либеральная интеллигенция; разумеется, ничего либерального в строгом смысле там не было (на либералов эта публика была похожа так же, как комик Гручо Маркс на Карла Маркса): чаще всего этот слой отождествляют с шестидесятничеством, при некоторых поправках это верно. Ничего либерального по содержанию в этом слое не было ещё и потому, что он был всего лишь изнанкой власти: его отличали идеологизированность, групповой эгоизм, социальное высокомерие и нетерпимость к иному мнению, т.е. к инакомыслию – это хорошо показал в своих романах и статьях В.Ф. Кормер. Именно либеральная интеллигенция, представители этого слоя выковали свой миф о сути происходивших в стране процессов, поместив себя любимых в центр как «пуп земли советской». Но о мифе чуть позже, сначала – о психосоциальном типе данного слоя. Стандартный антисталинист 1960–1980-х годов это чаще всего представитель психосоциального типа, который кинокритик Н.М. Зоркая определила как «аэропортовцев», хотя проживать они могли в любой части столицы и даже за её пределами. «Аэропортовцами» эту группу Зоркая назвала по типичному представителю самых разных творческих союзов, которые жили в знаменитых кирпичных домах в районе метро «Аэропорт». И хотя жильё с дополнительными метрами («творцы»!) представители этого слоя получили от государства начиная со сталинских времён, это государство они не любили, презирали и точку зрения почти на всё имели противоположную государственной, как правило – независимо от сути вопроса.

Этот тип сложился в сталинское время как ударная часть сталинской интеллигенции и окончательно оформился в хрущёвско-брежневское – одновременно с превращением социального «гастрита» части номенклатуры в «язву», а её самой – в квазикласс, т.е. в социальную язву социалистического социума. Формально «аэропортовцы» относились к советской интеллигенции, однако, во-первых, сами себя они советскими, как правило, не считали; во-вторых, уровень и качество их жизни, жизненные стандарты и возможности, как правило, были существенно, а порой просто несравнимо выше, чем у тех, кто по официальной советской табели о рангах проходил как «интеллигенция». Члены творческих союзов, подчёркивала Н. Зоркая, жили иной жизнью, качественно отличной от жизни рядового советского интеллигента – врача, инженера, учителя, обычного научного сотрудника, – имели ряд существенных привилегий. У них были квартиры в домах, построенных по индивидуальным, а не типовым проектам, особые поликлиники, дома творчества, исключительная возможность ездить за границу вместе с членами семьи. Несмотря на эти феноменальные, если исходить из советских реалий, условия жизни, «аэропортовцы» считали себя гонимыми, по любому поводу, а то и без такового отделяли себя от государства и имели претензию считать себя антагонистами всех и всяческих властей.

«Последовательные ограничительные меры»

«Роскомнадзор на фоне сбоев в работе Telegram заявил, что позиция государства в отношении работы соцсетей и интернет-сервисов остается неизменной: все ресурсы, как отечественные, так и иностранные, могут работать при условии соблюдения российского законодательства. К тем мессенджерам, которые не исполняют требований, продолжат применяться «последовательные ограничительные меры».

Вопросы безопасности важнейшие. В условиях военного времени особенно. «Законы нужно исполнять» — это факт. Однако не понимать значения информационных ресурсов в текущей гибридной войне также нельзя. Простая блокировка Телеграм — тактически и стратегически влечет за собой большие потери для России в формировании общественного мнения. Причем, не только внутри страны, но и за рубежом. Телеграм — не просто мессенджер, но в значительной части стран мира единственная площадка, позволяющая доносить альтернативную враждебной западной пропаганде информацию. Сотни, если не тысячи, каналов (причем, большинство из них самостоятельно, без господдержки) генерируют крайне важный контент, занимаются культурно-просветительской деятельностью. Формируют альтернативную русофобской трактовке картину мира. Отказаться от всего этого — выстрелить себе в ногу. Нужно изыскивать иные средства борьбы с угрозами в сфере коммуникации и информации.
Запуск национальных платформ необходим, но в тоже время нельзя отказываться от инструментов, доказавших свою эффективность.

Новая лекция в Школе аналитики Фурсова 26 февраля 2026 г.
https://vk.ru/wall-39076105_1000

«Что даёт аэропортовцу такое убеждение? Ну, конечно, прежде всего его искренняя ненависть к строю, к подобной власти» . И хотя оранжерейные условия и ощущение элитарности этого слоя возможны были только при советской власти, при поддержке с её стороны, именно эту власть, частью которой они были, поскольку обслуживал её, слой ненавидел, особенно в сталинской форме, которая его и создала. Более того, в брежневские 1970-е годы «аэропортоцы» при благоволении со стороны квазилиберального сегмента власти и определённых кругов Запада («антрепризы», как именовал эту публику ненавидимый ею гениальный русский композитор Г. Свиридов); сформировали свой негласный, неформальный, но довольно эффективный центр управления определённой частью культуры вообще и литературы в частности. Разумеется, не обошлось без КГБ, который стремился использовать «антрепризу» в своих интересах, но с учётом того, что описал в книге «Как готовили предателей» Ф.Д. Бобков, так и не вполне ясно, кто кого использовал в большей степени, чекисты, например, «антрепризный» салон Лилии Брик («местечковой Лауры» – Г. Свиридов) и пришедшей ей на смену салон Майи Плисецкой или неформальные лидеры этих салонов – чекистов.

Обуржуазивание советских верхов, чему пытался противостоять Сталин, шло не только по линии «внешний сегмент» (заграница) советской номенклатуры (дипломатия, определённая часть ГБ, внешторг и др.), но и по линии «внутренний сегмент», прежде всего в сфере культуры. В начале 1980-х годов Г.В. Свиридов писал: «В послевоенное время, особенно со второй половины 50-х годов, с появлением скрыто (а позже и открыто) буржуазных тенденций, в нашем искусстве всё больше стал распространяться тип делового человека, дельца ловкого, небрезгливого […] Подобного рода тип в сущности – Чичиков) очень распространяется. Появились: композиторы-Чичиковы (их очень много), певцы-Чичиковы, дирижёры-Чичиковы (их очень много) и прочие. Торговля стала валютной, международной. Торговать стали крупно, до христопродавства. Мелкие выжиги и кулаки… уступили место дельцам международного типа» . Здесь очень важно подчеркнуть международный, включённо-в-западный аспект формирования советской культур-буржуазии без капитализма у нас; их капиталистическим «базисом» был Запад, буржуазная культура. Отсюда – и ориентация. «Выросло уродливое явление нашей жизни, – пишет Свиридов, – целый сонм композиторов, специально работающих на экспорт, по заказу иностранных антрепренёров, издательств, столичных и провинциальных музыкальных театров и симфонических оркестров, которых за рубежом огромное количество. Такая работа считается особенно почётной, «престижной» и большое количество молодёжи занимается этим делом. Работа секретариата наполовину состоит из выдачи разрешений на выезд в различные страны, города и городки нашим композиторам для чтения лекций, участия в симпозиумах и конференциях, фестивалях, где исполняется их музыка. Иногда эти фестивали имеют сомнительный характер, имена многих композиторов и их сочинения в большинстве случаев секретари не знают, но усердно сотрудничают в вопросе выдачи виз с иными компетентными органами Советского государства» .

У всех свой интерес: у дельцов – гешефт, у руководства творческих союзов – отчёты об успешной деятельности, у госструктур – валюта, у КГБ – работа за рубежом по «культурно-творческой» линии – полезное с приятным. По частностям всем хорошо. А в целом всё вместе работало на перерождение Системы. В этом плане мы можем сказать, что антисталинизм – это реакция перерождающейся и интегрирующейся в Запад части Системы, прежде всего её верхов, на исходный проект, реакция культур-буржуазии на антикапитализм. Логическое развитие линии «Аэропорта».

В перестройку «Аэропорт» стал заметным игроком во власти. «В писательских домах у “Аэропорта”, – пишет А.А. Проханов в романе «ЦДЛ», – обитала неявная власть, управлявшая судьбами писателей и всем литературным процессом. Явная власть, представленная вельможными секретарями Союза писателей, гнездилась в доме Ростовых, что примыкал к ЦДЛ. Но была не всесильна. Делила своё влияние с “мудрецами” “Аэропорта”, которые часто действовали вопреки желаниям Секретарей. И те, имея опору в партийных верхах и в КГБ, уступали бесшумному бархатному давлению “мудрецов”, один из которых, с золотым перстнем в мелких бриллиантах, столь милостив был к Куравлёву» . Андрей Моисеевич прощупывает писателя Куравлёва (т.е. Проханова – А.Ф.) и говорит о том, что близятся великие столкновения, великие схватки за будущее. Литература, говорит он, «будет в них участвовать. Какое оно будет, это будущее? В галифе, с синей фуражкой охранника? (явный намёк на чекиста сталинских времён. – А.Ф.) Или по-европейски свободного человека? Михаил Сергеевич Горбачёв при встрече сказал мне: “Мы нуждаемся в писателях. Мы надеемся на их поддержку” ». Надо ли говорить, что в перестройку именно «аэропорт» стал стартовой площадкой, с которой взлетали зондеркоманды десталинизаторов?

В доперестроечные времена психологической компенсацией очевидного противоречия между привластным/околовластным статусом, обеспечивавшим высокий статус и стандарт потребления, и неприязнью к Коллективному Благодетелю, стало тщательно культивируемое «аэропортовцами» чувство гонимости, преследуемости со стороны власти: закрытые пьесы, рассыпанные вёрстки, положенные «на полку» кинофильмы и т.п. Быть около власти (иначе нет статуса) и поливать эту власть (презрительные название – «Софья Власьевна») в качестве гонимого протестанта – не есть ли такая комбинация проявлением социальной шизофрении и если да, то что подпитывает последнюю? Социальный и индивидуальный эгоизм, отвечает Зоркая: «Первым главным и основополагающим качеством аэропортовца является его огромная, верная и преданная любовь к себе. Самовлюблённость, самомнение, самолюбование, самолюбие, самообожание, все слова, начинающиеся на “само” – только лишь выражения более глубокого и мощного чувства, именно любви к собственной персоне. К себе, к своим разным воплощениям, к своему действительному или воображаемому таланту, к делу пера своего (“рук своих” – сказать было бы неточно, «аэропортовец», как правило, безрук). Всё, что касается его лично, исполнено для него всемирно-исторического значения: например, выход в свет его нового произведения или затор в прохождении рукописи» . По сравнению с этим беды простонародья и его власти, особенно сталинской – мелочи жизни. А ведь писала Н. Мандельштам во «Второй книге», что в условиях социального хаоса в том числе и 1930-х годов, только режим (сталинский) своей жёсткой политикой спас представителей этой специфической социальной группы от толпы, загнав её в жёсткие режимные рамки.

Дехаотизация России 1930-х годов, умытой кровью, предполагала установление жёсткого социального контроля над разнузданной мировой и гражданской войнами массой с вырвавшимися из-под контроля инстинктами и подсознанием. Сталинская система, писала Н. Мандельштам, укротив народную стихию спасла интеллигенцию от испуга, страха и ужаса перед этой стихией. Да, система заменила это фобосом и деймосом организованно-послушных (и не очень) масс, но это было и спасением народа, превратившегося за время двух войн и нэпа в толпу, а то и в зверя, от самого себя. Прав был А.А. Зиновьев, писавший, что одна из самых страшных вещей это ничем не опосредованной власть народа над самим собой. Сталинский режим и выступил о п о с р е д н и к о м – жестоким, часто безжалостным, но в этом адекватным жившему уже полтора-два десятка лет в хаосе народу с его широкой душой и ножом за голенищем. Это не оправдывает жертвы народа – объясняет.

Впрочем, «аэропортовцев» жертвы простого народа не трогали – только свои и себе подобных. Именно поэтому для них культовым стал роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита» – им лестно было отождествить себя с гонимым мастером. Кстати, в этом отождествлении они, не поняв до конца ни хитреца Булгакова, ни многодонность его романа (впрочем, на мой взгляд, неудачного). Мастер-то ведь – прав А.Н. Барков – отступник; запутавшись в отношениях и с нечистой силой, и с системой, он сотрудничает с последней, превращая талантливых Иванов (образ именно Ивана Бездомного – сюжетно-стержневой в романе) в послушных иванушек. В связи именно с этим вердикт: «Он не заслужил света, он заслужил покой», то есть смерть. Но это к слову.

Показательно и то, что вещь, на мой взгляд, посильнее «Мастера…», «Записки покойника», в котором Булгаков изобразил статусно-творческую интеллигенцию как социальную группу, причём группу им презираемую, популярной не стало – кому же захочется увидеть в зеркале неприглядную физиономию коллективного эгоиста с амбициями, явно превышающими возможности, в том числе профессиональные. Отсюда, с одной стороны, восторг «аэропортовцев» по поводу 1991 года, превратившего часть их в культур-буржуазию, с другой – абсолютное равнодушие к трагедии страны и народа, гибели и нищете сотен тысяч людей, к искалеченным судьбам, к тридцати миллионам русских, оказавшихся на положении третьего сорта, а то и просто унтерменшей, жертв насилий и убийств в бывших республиках СССР. Главным для культур-буржуазии был их пикник при новой власти на обочине массовой трагедии, ненавистного совка – порождения сталинизма. Самомнение, ощущение себя пупом земли, вокруг которого весь мир вращается, социальный эгоизм, всё это стало обоснованием высокого (статусного) уровня потребления как положенного – «по положению мы – господа», а быдло есть быдло. Отсюда – людоедский призыв к власти письма 42-х 5 сентября 1993 г. жестоко расправиться «с восставшим быдлом», т.е. с восставшим против криминальной власти народа. Имена подписавшихся известны – статусные интеллигенты шестидисятнического розлива, по большей части бросившиеся лизать сапог новой власти.

Поздравляю с Днём Красной армии всех и прежде всего наших воинов, противостоящих на Украине глобальному рейху! Желаю нам всем Победы, а нашим бойцам вернуться живыми домой!

Ясно, что салоны Брик и Плисецкой были разными по генезису и содержанию. Бриковский салон был элементом богемной культуры позднего (1920-е – начало 1930-х годов) «серебряного века», сильно приправленной чекизмом; по сути, можно говорить даже о богемно-чекистской или чекистско-богемной субкультуре. Такой альянс, именно альянс, неудивителен: так называемый «серебряный век» одной из своих граней, возможно главной, был формой социального гниения, распада, а как заметил наш блестящий критик П.В. Палиевский, зло (например, в виде Воланда) цепляет только тех, в ком уже есть гниль. В плане социального гниения прямая линия прочерчивается от ущербного (Г.В. Свиридов) распутно-неоязыческого «серебряного века» к грязной слякоти «оттепели» и шестидесятничеству, а от него к «культуре» шабаша перестройки и постперестройки. Как заметил богослов пресвитер Александр Шмеман, «при всём его творческом подъёме так называемый Серебряный век русской культуры оказался и временем духовного разброда и распада того единства, которым, несмотря на все конфликты и расхождения, была объединена русская культура XIX века. Распад этот был распадом прежде всего нравственного вдохновения и согласия, объединявшего русскую культуру, согласия, основанного на этическом базисе […]

В начале ХХ века произошёл отход от этого объединяющего этического базиса, и ни мистическое возбуждение и религиозные дерзания символизма, ни утончение культурного сознания, ни – на другой стороне русской жизни – реализм и народничество новых русских прозаиков уже не были кровно связаны с этим единым базисом. И этот распад культурного самосознания начала ХХ века, отход его от общего этического базиса, конечно, не мог не сказаться и на первой реакции этого сознания на революционный обвал» .

Шестидесятничество тоже было формой духовного разброда, распада единого советского этического базиса. Это было отражением идейного распада верхов, зафиксированного ХХ съездом КПСС по мере превращения части номенклатуры в квазикласс, а части «статусной интеллигенции» - в культур-буржуазию. Прав С.Ю. Куняев, заметивший что все известные шестидесятники бредили «серебряным веком» и выступали как бы его «внуками», в то же время являются «детьми» ХХ съезда. – со всеми вытекающими: пафосом ленинианы, нередко фальшивым, но инструментально - антисталинским. Это неудивительно, произошло слияние в экстазе продуктов социо-культурного разложения поздней Российской империи и позднего СССР : abуssus abyssum invocat.

Статусность послереволюционной (но «дорепрессионной») интеллигенции определялась во многом её близостью к чекистам (к ОГПУ, НКВД), точнее, к начальству этих структур. В то же время чекисты, в полном соответствии с «доктриной В.Н. Ильина» (1904–1990, на пике карьеры – комиссар госбезопасности; отвечал за работу с интеллигенцией и богемой и считал главным в этой работе сбор и, что не менее важно, распространение посредством именно этих групп важной для власти информации) курировали эти салоны и одновременно были их завсегдатаями. Например, палач Н.С. Гумилёва и куратор Бриков и Маяковского Я.С. Агранов (1893–1938, на пике карьеры – начальник ГУГБ НКВД).