У меня производственная травма…
Прихрамываю…
Вас когда-нибудь сбивала толпа подружек невесты?
Меня вчера да…
Никогда не стойте между одинокими женщинами и заданием ведущего сделать селфи с невестой…
Прихрамываю…
Вас когда-нибудь сбивала толпа подружек невесты?
Меня вчера да…
Никогда не стойте между одинокими женщинами и заданием ведущего сделать селфи с невестой…
🤣3💅2💔1
Токсичный саркаст и его незаменимая жилетка
Она смеётся. Смеётся так, будто я только что сказал что-то не просто смешное, а что-то гениальное. А я, в общем-то, просто высказал вслух то, что варилось во мне уже неделю.
Но она смеётся. И мне сразу легче.
Я ведь мог бы позвонить кому-то ещё. Мог бы вывалить это всё кому-то новому или кому-то давно забытому. Или вообще промолчать. Но нет, я говорю ей. Потому что знаю - она поймёт.
Для неё это ещё один мой монолог. Ещё одна сторона моей странной реальности.
А для меня?
Для меня это как будто глоток свежего воздуха. Потому что она — единственная, кто не скажет: «Да забей». Не посоветует «быть мудрее». Не назовёт мои эмоции блажью. Она просто посмеётся.
И я вдруг пойму, что всё это — уже не важно. Важно только то, что сейчас, в этот момент, на другом конце города, есть человек, который не станет меня переделывать. Который примет даже вот этого — злого, саркастичного, несправедливого.
Иногда мне кажется, что я говорю с ней не для того, чтобы получить совет. А просто чтобы услышать, что она есть.
И вот она отвечает. Смеётся. Шутит. Вспоминает что-то своё. И я ловлю себя на мысли, что уже забыл, с чего начал. Забыл, почему был зол.
Потому что она — как та незаметная, маленькая, но важная деталь. Которая не даёт развалиться всему остальному, на чем держится этот поломанный мир.
И я говорю ей снова и снова. Уже не про злость. Уже не про боль. А про что-то глупое. Про будущее. Про веселое.
Потому что теперь можно. Потому что теперь я услышал, как она смеётся. Убедился, что она есть.
И всё в порядке.
Она смеётся. Смеётся так, будто я только что сказал что-то не просто смешное, а что-то гениальное. А я, в общем-то, просто высказал вслух то, что варилось во мне уже неделю.
Но она смеётся. И мне сразу легче.
Я ведь мог бы позвонить кому-то ещё. Мог бы вывалить это всё кому-то новому или кому-то давно забытому. Или вообще промолчать. Но нет, я говорю ей. Потому что знаю - она поймёт.
Для неё это ещё один мой монолог. Ещё одна сторона моей странной реальности.
А для меня?
Для меня это как будто глоток свежего воздуха. Потому что она — единственная, кто не скажет: «Да забей». Не посоветует «быть мудрее». Не назовёт мои эмоции блажью. Она просто посмеётся.
И я вдруг пойму, что всё это — уже не важно. Важно только то, что сейчас, в этот момент, на другом конце города, есть человек, который не станет меня переделывать. Который примет даже вот этого — злого, саркастичного, несправедливого.
Иногда мне кажется, что я говорю с ней не для того, чтобы получить совет. А просто чтобы услышать, что она есть.
И вот она отвечает. Смеётся. Шутит. Вспоминает что-то своё. И я ловлю себя на мысли, что уже забыл, с чего начал. Забыл, почему был зол.
Потому что она — как та незаметная, маленькая, но важная деталь. Которая не даёт развалиться всему остальному, на чем держится этот поломанный мир.
И я говорю ей снова и снова. Уже не про злость. Уже не про боль. А про что-то глупое. Про будущее. Про веселое.
Потому что теперь можно. Потому что теперь я услышал, как она смеётся. Убедился, что она есть.
И всё в порядке.
❤3👍2🥰2👏1
Сутки молчания
Бывают такие дни, когда ты просыпаешься и понимаешь: сегодня — нет, не хочу. Не хочу разговаривать, не хочу кивать, не хочу подбирать слова, не хочу формулировать ответы. Даже если они простые, даже если это всего лишь «привет» или «спасибо» или «5000 за час».
И вот ты идёшь по улице, заходишь в магазин — и люди вокруг. Они улыбаются, говорят что-то, делятся новостями, шутят, возмущаются ценами. А у тебя внутри — тихий, почти звенящий протест. Не потому что они плохие. Не потому что цены нормальные. Просто сегодня ты как переполненный стакан. Каждое новое слово, каждый новый взгляд — это капля, которая уже не помещается. И если ещё чуть-чуть, то всё выльется через край. А убираться потом тебе.
Ты видишь сообщения в телефоне: «Как дела?», «Послушай, вот это прикол!», «Ты где? Давай встретимся!» И ты… ты не отвечаешь. Не потому что тебе плевать. А потому что если сейчас ответишь — это будешь не ты. Это будет кто-то другой, натянутый, пустой, с посылом «отвалите». А настоящий ты — где-то глубоко внутри, свернувшись калачиком, накрывшись невидимым одеялом, и шепчет: «Оставьте меня в покое. Ненадолго. Ненадолго оставьте».
Возможно, если бы люди знали, что у тебя сегодня такой день, они бы поняли. Не обиделись бы. Не подумали бы, что ты грубиян или ненавидишь их. Просто… дали бы тебе побыть с тишиной.
Но ты не объясняешь. Потому что объяснять — это тоже говорить.
Бывают такие дни, когда ты просыпаешься и понимаешь: сегодня — нет, не хочу. Не хочу разговаривать, не хочу кивать, не хочу подбирать слова, не хочу формулировать ответы. Даже если они простые, даже если это всего лишь «привет» или «спасибо» или «5000 за час».
И вот ты идёшь по улице, заходишь в магазин — и люди вокруг. Они улыбаются, говорят что-то, делятся новостями, шутят, возмущаются ценами. А у тебя внутри — тихий, почти звенящий протест. Не потому что они плохие. Не потому что цены нормальные. Просто сегодня ты как переполненный стакан. Каждое новое слово, каждый новый взгляд — это капля, которая уже не помещается. И если ещё чуть-чуть, то всё выльется через край. А убираться потом тебе.
Ты видишь сообщения в телефоне: «Как дела?», «Послушай, вот это прикол!», «Ты где? Давай встретимся!» И ты… ты не отвечаешь. Не потому что тебе плевать. А потому что если сейчас ответишь — это будешь не ты. Это будет кто-то другой, натянутый, пустой, с посылом «отвалите». А настоящий ты — где-то глубоко внутри, свернувшись калачиком, накрывшись невидимым одеялом, и шепчет: «Оставьте меня в покое. Ненадолго. Ненадолго оставьте».
Возможно, если бы люди знали, что у тебя сегодня такой день, они бы поняли. Не обиделись бы. Не подумали бы, что ты грубиян или ненавидишь их. Просто… дали бы тебе побыть с тишиной.
Но ты не объясняешь. Потому что объяснять — это тоже говорить.
❤4🍌2
"О карме, дворниках и чистоте души"
Говорят: «Карма тебя настигнет!» А я сижу, жду. Где она? Где эти высшие силы с их бухгалтерией грехов? Где возмездие? Где справедливость?
Смотришь вокруг — одни подлецы на яхтах, другие праведники в кредитах. И думаешь: «Лажа какая-то. Или карма в отпуске, или её уволили за неэффективность».
Вывод простой: можно всё. Всё! Воровать, врать, пинать кошек, плевать в суп начальнику и ставить одну звезду на товар с валбериса с комментарием "Всё понравилось". И ничего не будет. Ни молний с неба, ни перерождения в таракана. Полная безнаказанность!
Но вот загвоздка — не хочется.
Почему? Да потому что внутри у каждого сидит внутренний дворник. Не святой, не ангел — обычный мужик с метлой. И он так устало говорит: «Ну вот, опять ты нагадил. А убирать кто будет? Я? Да я тебя сейчас этой метлой…»
И оказывается, что высший суд — это твоё утро после. Когда просыпаешься и понимаешь: теперь тебе с этим жить. С тем, что натворил. С тем, кем стал.
Так что никакой кармы нет. Есть только ты и твоя совесть. Которая, конечно, не у всех работает. Но если работает — поздравляю, ты не сволочь. А если не работает… Ну, тогда да, можешь делать что угодно.
Но зачем?
Ведь самое страшное наказание — это не божий гнев, а собственное отражение в зеркале, которое однажды спросит: «Ну и кто ты после этого?»
А отвечать придётся самому.
Так что делай что хочешь. Но помни: внутренний дворник — он строгий. И метлу не просто так держит.
Говорят: «Карма тебя настигнет!» А я сижу, жду. Где она? Где эти высшие силы с их бухгалтерией грехов? Где возмездие? Где справедливость?
Смотришь вокруг — одни подлецы на яхтах, другие праведники в кредитах. И думаешь: «Лажа какая-то. Или карма в отпуске, или её уволили за неэффективность».
Вывод простой: можно всё. Всё! Воровать, врать, пинать кошек, плевать в суп начальнику и ставить одну звезду на товар с валбериса с комментарием "Всё понравилось". И ничего не будет. Ни молний с неба, ни перерождения в таракана. Полная безнаказанность!
Но вот загвоздка — не хочется.
Почему? Да потому что внутри у каждого сидит внутренний дворник. Не святой, не ангел — обычный мужик с метлой. И он так устало говорит: «Ну вот, опять ты нагадил. А убирать кто будет? Я? Да я тебя сейчас этой метлой…»
И оказывается, что высший суд — это твоё утро после. Когда просыпаешься и понимаешь: теперь тебе с этим жить. С тем, что натворил. С тем, кем стал.
Так что никакой кармы нет. Есть только ты и твоя совесть. Которая, конечно, не у всех работает. Но если работает — поздравляю, ты не сволочь. А если не работает… Ну, тогда да, можешь делать что угодно.
Но зачем?
Ведь самое страшное наказание — это не божий гнев, а собственное отражение в зеркале, которое однажды спросит: «Ну и кто ты после этого?»
А отвечать придётся самому.
Так что делай что хочешь. Но помни: внутренний дворник — он строгий. И метлу не просто так держит.
😈1😇1
«Часики-то тикают!»
Вот сидит она. Красивая, умная, с маникюром, который делала не сама. С карьерой, с ипотекой, с котом. И вдруг, так резко, пронзительно — тик-так.
Не слышите? А ей слышно.
Сначала тихо, еле-еле, где-то за спиной, будто сосед сверху гвоздь забивает. Потом громче. Потом уже как отбойником по черепу.
— Часики, — шепчут подруги.
— Часики, — кивает гинеколог.
— Часики, — одобрительно хрюкает мама, разглядывая чужих внуков в запрещеннограме.
И вот она уже не просто женщина. Она — женщина с таймером.
Она открывает Tinder с серьезностью сапёра. «Цель отношений — брак». Фильтр: рост от 180, доход от 180 (тысяч), отсутствие бывшей жены (желательно) и бывшей тюрьмы (обязательно).
Первый кандидат. На свидании говорит: «Давай, прежде чем создавать семью, узнаем друг друга». Она слышит: «Тик-так, тик-так».
Второй. Увлечённо рассказывает про элементы романтизма в ранних работах Айвазовского. Она думает: «Романтизм мне ребёнка не сделает». Тик-так.
Третий. Нормальный. На всё готов, но гадина... женат... «Как же так, — шепчет внутренний голос. — У тебя же часики! А у него… лучше бы с мамой жил!»
И вот она уже рассматривает мужчин как проекты:
— Этот генетически подходит, но 2 брака и 3 детей.
— У этого хорошая зарплата, но лысина и пузо.
— А этот… О боже, он идеален... Но ничего никому не должен и ищет «лёгкие отношения».
Тик-так. Тик-так. ТИК-ТАК.
И вот она, уже почти готовая выйти за первого встречного с паспортом и справкой из психдиспансера, как вдруг останавливается.
А что, если…
Что если эти часики — не бомба, а просто часы? Не спешить, не паниковать, не выходить замуж за человека, который ставит смайлики после каждой фразы?
(Пауза.)
…Хотя нет, всё-таки тикает.
(вздыхает, открывает Tinder)
«Цель отношений — брак. Рост от 180. Доход от 180. Бывшая жена — только если умерла. Шутки приветствуются, но необязательны».
Вот сидит она. Красивая, умная, с маникюром, который делала не сама. С карьерой, с ипотекой, с котом. И вдруг, так резко, пронзительно — тик-так.
Не слышите? А ей слышно.
Сначала тихо, еле-еле, где-то за спиной, будто сосед сверху гвоздь забивает. Потом громче. Потом уже как отбойником по черепу.
— Часики, — шепчут подруги.
— Часики, — кивает гинеколог.
— Часики, — одобрительно хрюкает мама, разглядывая чужих внуков в запрещеннограме.
И вот она уже не просто женщина. Она — женщина с таймером.
Она открывает Tinder с серьезностью сапёра. «Цель отношений — брак». Фильтр: рост от 180, доход от 180 (тысяч), отсутствие бывшей жены (желательно) и бывшей тюрьмы (обязательно).
Первый кандидат. На свидании говорит: «Давай, прежде чем создавать семью, узнаем друг друга». Она слышит: «Тик-так, тик-так».
Второй. Увлечённо рассказывает про элементы романтизма в ранних работах Айвазовского. Она думает: «Романтизм мне ребёнка не сделает». Тик-так.
Третий. Нормальный. На всё готов, но гадина... женат... «Как же так, — шепчет внутренний голос. — У тебя же часики! А у него… лучше бы с мамой жил!»
И вот она уже рассматривает мужчин как проекты:
— Этот генетически подходит, но 2 брака и 3 детей.
— У этого хорошая зарплата, но лысина и пузо.
— А этот… О боже, он идеален... Но ничего никому не должен и ищет «лёгкие отношения».
Тик-так. Тик-так. ТИК-ТАК.
И вот она, уже почти готовая выйти за первого встречного с паспортом и справкой из психдиспансера, как вдруг останавливается.
А что, если…
Что если эти часики — не бомба, а просто часы? Не спешить, не паниковать, не выходить замуж за человека, который ставит смайлики после каждой фразы?
(Пауза.)
…Хотя нет, всё-таки тикает.
(вздыхает, открывает Tinder)
«Цель отношений — брак. Рост от 180. Доход от 180. Бывшая жена — только если умерла. Шутки приветствуются, но необязательны».
😁3🤣2🔥1
«Статус: наблюдаю, молча восхищаюсь, иногда ставлю смайлик невпопад»
Сидишь вот так иногда, вроде бы один в комнате, а на самом деле — нет. На самом деле ты как будто в планетарии. Только не звезды рассматриваешь, а целые жизни. Целые галактики из постов, сторис и дурацких селфи.
И я это очень люблю. Подглядывать. Не в замочную скважину, а в огромные, на весь экран, окна, которые люди сами нараспашку открывают. Смотреть, как эти люди живут свои жизни.
Вот этот, он три года назад кактус на подоконнике сфоткал. Одинокий такой, колючий, как и он тогда. А сейчас у него жена, собака и он жарит шашлык на даче, которую вместе с отцом строил. И я помню этот кактус. Я-то помню. И я ставлю ему смайлик под шашлык. Не «нравится», а именно смайлик. Тот самый, ухмыляющийся. Он не поймет, конечно. Он подумает: «А, клевый шашлык, народ лайкает». А это не про шашлык. Это я ему говорю: «Я видел твой кактус. И я видел, как ты вырос. Молодец». Но сказать так нельзя. Это же странно. Поэтому — смайлик.
А вот эту девочку… ей двадцать два, кажется. И у нее трагедия в сторис каждые полчаса. То любовь, то ненависть, то платье не то купила. И я ей пишу дурацкие комментарии. Согласно образу, да. Такой вот старый ворчун, который ворчит, но на самом деле — подмигивает. Пишу: «Опять драма? Как насчет двойного самоубийства?!» Она в ответ: «ты не понимаешь!!!» А я понимаю. Я-то как раз и понимаю, что это и есть ее рост. Она корчуется, как бабочка в коконе, и ей больно, и тесно, и страшно. А я снаружи стучу по кокону пальцем: «Давай-давай, ты сможешь, я верю». Но сказать так — сломаешь весь этот хрупкий, истеричный, прекрасный ужас взросления. Поэтому — дурацкий комментарий.
А есть еще такие… за ними — только молча. Трепетно. Как за редкой птицей в лесу. Дышишь затаившись. Вот у нее… не буду показывать пальцем… у нее сейчас такой творящийся хаос в жизни. Все рушится и строится одновременно, все непонятно, все болит. И она выкладывает какие-то обрывки, полунамеки, тени от мыслей.
И мне так хочется иногда написать. Хоть что-то. Но я не пишу. Точнее пишу очень и очень редко и глупо. Потому что это как крикнуть в момент тишины в филармонии — все обернутся и зашикают. Можно спугнуть. Можно своим внезапным участием, своим серьезным и умным советом — испортить весь этот прекрасный, ужасный, необходимый беспорядок. Она должна сама. Она должна в этом хаосе найти свой собственный кирпич и начать строить заново. А мое дело — сидеть на другом конце Москвы помалкивать и наблюдать. Болеть. Переживать. И верить, что она справится. Она еще тот алмаз неограненный.
И получается, что я у себя в телефоне собрал целый сад. И я в нем не садовник, нет. Я такой… тихий посетитель. Который ходит по дорожкам, смотрит, как растут чужие цветы, и радуется за них. Иногда поливаешь из леечки в виде смайлика. Иногда подпираешь палкой в виде комментария. А иногда просто стоишь и дышишь с ними одним воздухом, одним временем.
И это очень странное и очень честное чувство — быть свидетелем чужой жизни. Таким односторонним свидетелем, которого иногда спросят: «А у тебя-то что?». А ты тихо улыбаешься и скажешь: «А у меня смайлик есть для вас, куда ставить?»
Сидишь вот так иногда, вроде бы один в комнате, а на самом деле — нет. На самом деле ты как будто в планетарии. Только не звезды рассматриваешь, а целые жизни. Целые галактики из постов, сторис и дурацких селфи.
И я это очень люблю. Подглядывать. Не в замочную скважину, а в огромные, на весь экран, окна, которые люди сами нараспашку открывают. Смотреть, как эти люди живут свои жизни.
Вот этот, он три года назад кактус на подоконнике сфоткал. Одинокий такой, колючий, как и он тогда. А сейчас у него жена, собака и он жарит шашлык на даче, которую вместе с отцом строил. И я помню этот кактус. Я-то помню. И я ставлю ему смайлик под шашлык. Не «нравится», а именно смайлик. Тот самый, ухмыляющийся. Он не поймет, конечно. Он подумает: «А, клевый шашлык, народ лайкает». А это не про шашлык. Это я ему говорю: «Я видел твой кактус. И я видел, как ты вырос. Молодец». Но сказать так нельзя. Это же странно. Поэтому — смайлик.
А вот эту девочку… ей двадцать два, кажется. И у нее трагедия в сторис каждые полчаса. То любовь, то ненависть, то платье не то купила. И я ей пишу дурацкие комментарии. Согласно образу, да. Такой вот старый ворчун, который ворчит, но на самом деле — подмигивает. Пишу: «Опять драма? Как насчет двойного самоубийства?!» Она в ответ: «ты не понимаешь!!!» А я понимаю. Я-то как раз и понимаю, что это и есть ее рост. Она корчуется, как бабочка в коконе, и ей больно, и тесно, и страшно. А я снаружи стучу по кокону пальцем: «Давай-давай, ты сможешь, я верю». Но сказать так — сломаешь весь этот хрупкий, истеричный, прекрасный ужас взросления. Поэтому — дурацкий комментарий.
А есть еще такие… за ними — только молча. Трепетно. Как за редкой птицей в лесу. Дышишь затаившись. Вот у нее… не буду показывать пальцем… у нее сейчас такой творящийся хаос в жизни. Все рушится и строится одновременно, все непонятно, все болит. И она выкладывает какие-то обрывки, полунамеки, тени от мыслей.
И мне так хочется иногда написать. Хоть что-то. Но я не пишу. Точнее пишу очень и очень редко и глупо. Потому что это как крикнуть в момент тишины в филармонии — все обернутся и зашикают. Можно спугнуть. Можно своим внезапным участием, своим серьезным и умным советом — испортить весь этот прекрасный, ужасный, необходимый беспорядок. Она должна сама. Она должна в этом хаосе найти свой собственный кирпич и начать строить заново. А мое дело — сидеть на другом конце Москвы помалкивать и наблюдать. Болеть. Переживать. И верить, что она справится. Она еще тот алмаз неограненный.
И получается, что я у себя в телефоне собрал целый сад. И я в нем не садовник, нет. Я такой… тихий посетитель. Который ходит по дорожкам, смотрит, как растут чужие цветы, и радуется за них. Иногда поливаешь из леечки в виде смайлика. Иногда подпираешь палкой в виде комментария. А иногда просто стоишь и дышишь с ними одним воздухом, одним временем.
И это очень странное и очень честное чувство — быть свидетелем чужой жизни. Таким односторонним свидетелем, которого иногда спросят: «А у тебя-то что?». А ты тихо улыбаешься и скажешь: «А у меня смайлик есть для вас, куда ставить?»
👏5
Вот доживает мужчина до сорока двух годиков. Должность. Кабинет. Кресло вращающееся. Из окна видно небо, кусок трубы и дерево, которое он видел, еще когда его маленьким мальчиком, папа на работу приводил.
И всё у него прилично. Костюм приличный. Галстук приличный. Машина приличная, прилично едет от приличного подъезда дома до стоянки на работе. Стоянка тоже приличная. Всё при нём. Всё на месте.
И женщина ему, в общем-то, не нужна. Либидо уже не то…То есть, ну… как сказать… Нужна. Но не женщина, а «жена». Как элемент интерьера. Как диплом о высшем образовании в рамочке. Или как дорогая ручка в стакане на столе. Не пишет, но есть.
Зачем? А очень просто. Чтобы с родителями не жить. А то мама: «Опять носки на батарее? И когда же ты остепенишься?». А папа: «В твои годы у меня уже третий ребёнок родился!». Неудобно. Мужчина с должностью, а живёт с дивана на кухню, как студент.
Вот он и решает проблему, как просят. Женился. Не на женщине — на решении проблемы. Нашёл подходящий экземпляр. Молчаливый. Чтоб не трещала. С руками — чтоб убиралась. С фигурой красивой— чтоб статус «успешного семейного человека» подкрепился.
Приводит её домой. Говорит: «Вот твои владения. Шкаф вот этот. Холодильник вот тот. Я тут буду ночевать. В основном на работе. В командировках. Часто будут важные совещания. Ночные дежурства. Годовой отчёт, в год раза четыре».
Она сначала не понимает. Думает, шутит. Потом понимает, что не шутит. Что её взяли не для того, чтоб с ней жить, а для того, чтоб было от кого-то уходить по утрам. Чтоб от родителей отгородиться ею, как ширмой.
И начинается самая тихая, самая приличная трагедия на свете. Он ночует на работе. Она ночует в одиночестве в его трёхкомнатной крепости. Он думает, что всё в порядке: статус «женат» получен, родители довольны, мама перестала спрашивать про внуков. Стала молча ждать. Задача выполнена.
А жена, бедная, ходит по этим комнатам, как привидение. Убирает пыль, которую некому оставить. Готовит еду, которую некому есть. Ждёт, не придёт ли хозяин экспозиции посмотреть на свой живой экспонат.
А он сидит в кабинете, в своём вращающемся кресле, смотрит на кусок трубы и дерево. И чувствует себя абсолютно нормально. Всё прилично. Всё на своих местах. И жена есть. И с родителями он не живёт.
Вот и вся эволюция. Из-под маминого каблука — под каблук собственного равнодушия. А должность… должность тут ни при чём. Она только голову кружит, что он уже большой. А внутри — всё тот же мальчик, который просто хочет, чтобы его не трогали. И чтобы носки на батарее просто были.
И всё у него прилично. Костюм приличный. Галстук приличный. Машина приличная, прилично едет от приличного подъезда дома до стоянки на работе. Стоянка тоже приличная. Всё при нём. Всё на месте.
И женщина ему, в общем-то, не нужна. Либидо уже не то…То есть, ну… как сказать… Нужна. Но не женщина, а «жена». Как элемент интерьера. Как диплом о высшем образовании в рамочке. Или как дорогая ручка в стакане на столе. Не пишет, но есть.
Зачем? А очень просто. Чтобы с родителями не жить. А то мама: «Опять носки на батарее? И когда же ты остепенишься?». А папа: «В твои годы у меня уже третий ребёнок родился!». Неудобно. Мужчина с должностью, а живёт с дивана на кухню, как студент.
Вот он и решает проблему, как просят. Женился. Не на женщине — на решении проблемы. Нашёл подходящий экземпляр. Молчаливый. Чтоб не трещала. С руками — чтоб убиралась. С фигурой красивой— чтоб статус «успешного семейного человека» подкрепился.
Приводит её домой. Говорит: «Вот твои владения. Шкаф вот этот. Холодильник вот тот. Я тут буду ночевать. В основном на работе. В командировках. Часто будут важные совещания. Ночные дежурства. Годовой отчёт, в год раза четыре».
Она сначала не понимает. Думает, шутит. Потом понимает, что не шутит. Что её взяли не для того, чтоб с ней жить, а для того, чтоб было от кого-то уходить по утрам. Чтоб от родителей отгородиться ею, как ширмой.
И начинается самая тихая, самая приличная трагедия на свете. Он ночует на работе. Она ночует в одиночестве в его трёхкомнатной крепости. Он думает, что всё в порядке: статус «женат» получен, родители довольны, мама перестала спрашивать про внуков. Стала молча ждать. Задача выполнена.
А жена, бедная, ходит по этим комнатам, как привидение. Убирает пыль, которую некому оставить. Готовит еду, которую некому есть. Ждёт, не придёт ли хозяин экспозиции посмотреть на свой живой экспонат.
А он сидит в кабинете, в своём вращающемся кресле, смотрит на кусок трубы и дерево. И чувствует себя абсолютно нормально. Всё прилично. Всё на своих местах. И жена есть. И с родителями он не живёт.
Вот и вся эволюция. Из-под маминого каблука — под каблук собственного равнодушия. А должность… должность тут ни при чём. Она только голову кружит, что он уже большой. А внутри — всё тот же мальчик, который просто хочет, чтобы его не трогали. И чтобы носки на батарее просто были.
❤3🤯3
Сидишь такой. Читаешь. Нет, не просто читаешь — ты «потребляешь контент». А контент этот — книга. Не просто книга, а та самая. Та, которую в свом телеграм-канале с портретом в усыпанной снегом еловой ветке рекомендовал тот самый парень. У него борода, он пьёт крафтовое, и он знает всё. Ну, он точно знает, какие книги надо читать.
И ты читаешь. Читаешь и чувствуешь, как интеллект твой наливается силой, как мускулы у спортсмена. Хочется встать и сказать кому-то: «Маш, ты понимаешь, вся проблематика постмодернистского дискурса заключена не в деконструкции, а в преднамеренном игнорировании метанарратива!». А Маша спрашивает: «Кто последний хлеб резал и крошки на столе оставил?». И ты понимаешь, что она не доросла. Ещё нет. Ей надо эту книгу прочитать. Ту самую. Хотя... Вряд ли она что-то поймет с первого раза...
А книга, надо сказать, странная. Написана как будто на другом языке. Не русском и не человеческом. Даже американский не подходит. Предложения длинные, как зимний вечер в коммунальной квартире. Мысли вьются, как кот вокруг сметаны, но не приближаются ни к чему внятному. Ты вроде каждое слово понимаешь, а вместе — ничего. Абсолютное ничто.
И ты думаешь: «Вот он, момент истины! Я, наверное, глуп. Надо читать дальше. Надо прорваться. Все же прорвались! Тот парень с бородой прорвался! Он же написал: „Эта книга перевернула мой мир“».
И ты читаешь дальше. Страницу. Вторую. Потом смотришь в окно. Потом проверяешь телефон. Потом думаешь о том, как хорошо, что купил эту книгу в твёрдом переплёте. Она так солидно смотрится на полке. Её даже читать не обязательно — она уже работает. Стоит и делает тебя умнее.
Потом доходишь до середины. Сюжета нет. Герои говорят цитатами. Диалоги напоминают не разговор, а обмен визитками на поминках по смыслу. А ты сидишь и киваешь. Киваешь с умным видом, будто уловил нить. А нити нет. Есть клубок. И ты не Ариадна, ты — тот самый Минотавр, который в этом клубке заблудился и уже боится выйти, потому что стыдно.
И вот главное открытие приходит не из книги, а изнутри. А что, если все они — те, кто рекомендует, и те, кто хвалит, — тоже ничего не поняли? Что если они все тоже сидят, кивают, и боятся в этом признаться? И этот их умный вид, эта задумчивость — это просто униформа? Как каска у строителя. Не для того, чтобы голова работала лучше, а для того, чтобы было понятно — свой.
И ты закрываешь книгу на той же середине. Ставишь её на полку. Корешком наружу. Правильным корешком. Чувствуешь лёгкую пустоту. И гордость. Гордость от того, что приобщился. Что прошёл полпути к великому непониманию.
И ты уже почти интеллектуал. Почти. Осталось только завести телеграм-канал и посоветовать эту книгу другим. Написать что-нибудь загадочное. Например: «Эта книга — тихий ужас бытия, воплощённый в тексте».
А про хлебные крошки… Ну, Маша же разберётся. Для вопроса хлебный крошек, интеллекталом быть не нужно...
И ты читаешь. Читаешь и чувствуешь, как интеллект твой наливается силой, как мускулы у спортсмена. Хочется встать и сказать кому-то: «Маш, ты понимаешь, вся проблематика постмодернистского дискурса заключена не в деконструкции, а в преднамеренном игнорировании метанарратива!». А Маша спрашивает: «Кто последний хлеб резал и крошки на столе оставил?». И ты понимаешь, что она не доросла. Ещё нет. Ей надо эту книгу прочитать. Ту самую. Хотя... Вряд ли она что-то поймет с первого раза...
А книга, надо сказать, странная. Написана как будто на другом языке. Не русском и не человеческом. Даже американский не подходит. Предложения длинные, как зимний вечер в коммунальной квартире. Мысли вьются, как кот вокруг сметаны, но не приближаются ни к чему внятному. Ты вроде каждое слово понимаешь, а вместе — ничего. Абсолютное ничто.
И ты думаешь: «Вот он, момент истины! Я, наверное, глуп. Надо читать дальше. Надо прорваться. Все же прорвались! Тот парень с бородой прорвался! Он же написал: „Эта книга перевернула мой мир“».
И ты читаешь дальше. Страницу. Вторую. Потом смотришь в окно. Потом проверяешь телефон. Потом думаешь о том, как хорошо, что купил эту книгу в твёрдом переплёте. Она так солидно смотрится на полке. Её даже читать не обязательно — она уже работает. Стоит и делает тебя умнее.
Потом доходишь до середины. Сюжета нет. Герои говорят цитатами. Диалоги напоминают не разговор, а обмен визитками на поминках по смыслу. А ты сидишь и киваешь. Киваешь с умным видом, будто уловил нить. А нити нет. Есть клубок. И ты не Ариадна, ты — тот самый Минотавр, который в этом клубке заблудился и уже боится выйти, потому что стыдно.
И вот главное открытие приходит не из книги, а изнутри. А что, если все они — те, кто рекомендует, и те, кто хвалит, — тоже ничего не поняли? Что если они все тоже сидят, кивают, и боятся в этом признаться? И этот их умный вид, эта задумчивость — это просто униформа? Как каска у строителя. Не для того, чтобы голова работала лучше, а для того, чтобы было понятно — свой.
И ты закрываешь книгу на той же середине. Ставишь её на полку. Корешком наружу. Правильным корешком. Чувствуешь лёгкую пустоту. И гордость. Гордость от того, что приобщился. Что прошёл полпути к великому непониманию.
И ты уже почти интеллектуал. Почти. Осталось только завести телеграм-канал и посоветовать эту книгу другим. Написать что-нибудь загадочное. Например: «Эта книга — тихий ужас бытия, воплощённый в тексте».
А про хлебные крошки… Ну, Маша же разберётся. Для вопроса хлебный крошек, интеллекталом быть не нужно...
👍4
«Уверенность в завтрашнем дне».
Опять меня по телевизору успокаивают. Говорят, надо, чтобы у человека была уверенность в завтрашнем дне. И я всегда думал – о чём это они? Ну, день, ну завтрашний. Понятно дело, что в нём уверенности нет, он же ещё не случился…
А вчера сижу, слушаю, и меня как током ударило. Не «в дне» дело! Не в дне! Во фразе этой упоминается не «день», а «дно». Уверенность в завтрашнем дне.
И сразу всё встало на свои места. Логика железная.
Уверенность в завтрашнем дне – это что? Это твёрдая гарантия, что завтрашнее дно не будет хуже сегодняшнего. Что оно, в крайнем случае, будет таким же. Привычное и такое знакомое, так сказать. Не провалишься внезапно, не улетишь в бездну, а аккуратно достигнешь уже изученной глубины. Своего рода, стабильность.
Раньше боялся: а вдруг дно провалится? Сейчас успокаиваюсь: куда уж дальше? Оно же одно. И в этом есть странное, зыбкое утешение и спокойствие.
Вот и живём. Не в ожидании света, а в надежде на знакомый мрак. Не в предвкушении праздника, а в уверенности, что завтрашнее дно будет того же качества, что и вчерашнее. Не рухнет. Не распадётся. Не подведёт.
И когда говорят: «Мы создаём условия для уверенности в завтрашнем дне» – я теперь понимаю. Не лифт наверх строят. А люк в подвал укрепляют. Чтобы не сквозило.
И как-то спокойнее стало. Потому что день – он разный. А дно… дно – оно одно. И в нём, если разобраться, есть своя надёжность.
Опять меня по телевизору успокаивают. Говорят, надо, чтобы у человека была уверенность в завтрашнем дне. И я всегда думал – о чём это они? Ну, день, ну завтрашний. Понятно дело, что в нём уверенности нет, он же ещё не случился…
А вчера сижу, слушаю, и меня как током ударило. Не «в дне» дело! Не в дне! Во фразе этой упоминается не «день», а «дно». Уверенность в завтрашнем дне.
И сразу всё встало на свои места. Логика железная.
Уверенность в завтрашнем дне – это что? Это твёрдая гарантия, что завтрашнее дно не будет хуже сегодняшнего. Что оно, в крайнем случае, будет таким же. Привычное и такое знакомое, так сказать. Не провалишься внезапно, не улетишь в бездну, а аккуратно достигнешь уже изученной глубины. Своего рода, стабильность.
Раньше боялся: а вдруг дно провалится? Сейчас успокаиваюсь: куда уж дальше? Оно же одно. И в этом есть странное, зыбкое утешение и спокойствие.
Вот и живём. Не в ожидании света, а в надежде на знакомый мрак. Не в предвкушении праздника, а в уверенности, что завтрашнее дно будет того же качества, что и вчерашнее. Не рухнет. Не распадётся. Не подведёт.
И когда говорят: «Мы создаём условия для уверенности в завтрашнем дне» – я теперь понимаю. Не лифт наверх строят. А люк в подвал укрепляют. Чтобы не сквозило.
И как-то спокойнее стало. Потому что день – он разный. А дно… дно – оно одно. И в нём, если разобраться, есть своя надёжность.
🙏4❤🔥2👍1😁1
С середины лета у меня тут было одно видео... на песенку. Такую, дурацкую. Сочинил просто, по забаве. Песенку про кота. Который спиздил мой носок и теперь свободен, как Добби.
Я собрал это видео в нейронке. Склеил. И подумал: ну, вот... заготовка. Черновик. Кадры так себе, нейронка тупила, сюжет, конечно, хромает... Надо будет потом. Переделать. Чтобы получился... ну, знаете, шедевр. Настоящий. Чтобы можно было аплодировать, не стоя, но хотя бы сидя, оглядываясь по сторонам.
И я откладывал. Ждал. Какого-то особенного случая. Идеального момента, идеального кота, идеального носка...
А сегодня наткнулся. Включил. И всё... всё понял.
Тот самый момент. Этот наглый, вопрошающий, торжествующий момент... Его уже не повторить. Не поставишь же всё это на паузу и не скажешь: «Так, Вселенная, давай по-новой... но уже выразительнее, с чувством носочной собственности!» Нельзя.
Потому что этот самый носок... он БЫЛ. А тот «идеальный» ролик... его не было. Его и нет.
И лучше... оно не наступило. Оно всегда где-то там, за углом. Где кот спит, и ему не до носков.
Поэтому... вот. Кот спиздил носок. Что есть, то есть. И это, в общем-то, и есть самое лучшее. Потому что это — было. А что может быть лучше того, что было на самом деле?
Я собрал это видео в нейронке. Склеил. И подумал: ну, вот... заготовка. Черновик. Кадры так себе, нейронка тупила, сюжет, конечно, хромает... Надо будет потом. Переделать. Чтобы получился... ну, знаете, шедевр. Настоящий. Чтобы можно было аплодировать, не стоя, но хотя бы сидя, оглядываясь по сторонам.
И я откладывал. Ждал. Какого-то особенного случая. Идеального момента, идеального кота, идеального носка...
А сегодня наткнулся. Включил. И всё... всё понял.
Тот самый момент. Этот наглый, вопрошающий, торжествующий момент... Его уже не повторить. Не поставишь же всё это на паузу и не скажешь: «Так, Вселенная, давай по-новой... но уже выразительнее, с чувством носочной собственности!» Нельзя.
Потому что этот самый носок... он БЫЛ. А тот «идеальный» ролик... его не было. Его и нет.
И лучше... оно не наступило. Оно всегда где-то там, за углом. Где кот спит, и ему не до носков.
Поэтому... вот. Кот спиздил носок. Что есть, то есть. И это, в общем-то, и есть самое лучшее. Потому что это — было. А что может быть лучше того, что было на самом деле?
❤3💔3🔥2
«Любовь? Нет, мы здесь просто торгуемся»
Сидишь вот так иногда вечером у окна. Чай остыл. Дождь за окном не дождь, а так… мокрый снег с дождём. И думаешь.
Ни о чём таком, знаете ли, глобальном. Не о войне и мире, не о смысле жизни. А вот о чём думаешь.
О любви. Ну, конечно, о любви. О том, что все её хотят. Абсолютно все. Это как… как желание дышать. Вдохнуть, выдохнуть. И всё.
И вот ты смотришь на людей. В метро. В очереди в магазине. На себя в зеркале, в конце концов. И понимаешь странную вещь. Почти все мы… ну, как бы это помягче… не очень. Не очень готовы. Не очень достойны.
Не в смысле, что мы плохие! Нет-нет. Мы в основном нормальные. Не убийцы, не насильники. Сдаём батарейки в специальный контейнер, уступаем место старушкам. Иногда.
Но любовь… она же требует… она же ждёт чего-то другого.
Она ждёт, что ты будешь внимательным. А ты устал после работы и смотришь в телефон.
Она ждёт, что ты будешь нежным. А у тебя свои тревоги, свои комки в горле, которые ты постоянно проглатываешь.
Она ждёт, что ты будешь терпеливым. А ты сорвался на кассирше, которая медленно пробивает твой чек.
Она ждёт, что ты увидишь другого человека. А ты всё время видишь только его отражение в себе. Удобно он тебе или неудобно. Комфортно. Не комфортно.
А снаружи-то всё это… это ж ужас что творится. Совсем уже притчей во языцех стало, а всё равно режет глаз. Как будто все играют в одну и ту же странную, очень грустную игру. Где мужчины… они как бы должны быть кошельками. С работой, с карьерой, с возможностью оплатить. Не человек, а функция. «Обеспечивает». А женщины… они как будто становятся товаром. Красивой, ухоженной упаковкой. Молодостью, которая является главной ценностью. «Соответствует».
И встречаются они, эти «кошелёк» и «упаковка», и начинают… не любиться, нет. Торговаться. Ты мне — безопасность и статус, я тебе — красоту и присутствие. И всё это называется «взрослые, серьёзные отношения». А на самом деле — рыночные отношения. Биржа.
И в этих рыночных, торговых отношениях нет ничего настоящего. Ничего по-настоящему ценного. Того, что нельзя купить или продать. А что нельзя купить? Вот эту самую нежность, которая ни за что. Вот это молчаливое понимание в глазах, когда всё плохо. Вот эту общую, совсем невыгодную и даже глупую радость от пустяка. От того, что снег пошёл. Или что суп сегодня особенно вкусный.
Всё это там, в этих расчётах, не числится. Не котируется. А раз не котируется, значит, будто бы и не существует.
И ты сидишь, смотришь на мокрый асфальт за окном, на размытые огни фонарей. И понимаешь, что это не злой умысел. Не чья-то вина. Мы все в этой бирже по разные стороны прилавка. И все в душе — несчастные продавцы и покупатели, которые мечтают украсть что-то настоящее, пока никто не видит. Но боимся. Или не умеем.
Просто… большинство из нас — незрелые садовники для такого нежного и капризного цветка, как любовь. Хотим сорвать и поставить в вазу, чтобы пахло. А ухаживать, поливать, терпеть колючки — на это сил не хватает. А тут ещё и рынок кругом, где все торгуются за искусственные розы. Они не пахнут, зато не вянут. И прослужат долго.
И от этой мысли не грустно. Нет. Как-то… тихо. Пусто.
Как в прихожей, когда все уже разошлись, а ты ещё не разделся. Стоишь и слушаешь тишину.
Сидишь вот так иногда вечером у окна. Чай остыл. Дождь за окном не дождь, а так… мокрый снег с дождём. И думаешь.
Ни о чём таком, знаете ли, глобальном. Не о войне и мире, не о смысле жизни. А вот о чём думаешь.
О любви. Ну, конечно, о любви. О том, что все её хотят. Абсолютно все. Это как… как желание дышать. Вдохнуть, выдохнуть. И всё.
И вот ты смотришь на людей. В метро. В очереди в магазине. На себя в зеркале, в конце концов. И понимаешь странную вещь. Почти все мы… ну, как бы это помягче… не очень. Не очень готовы. Не очень достойны.
Не в смысле, что мы плохие! Нет-нет. Мы в основном нормальные. Не убийцы, не насильники. Сдаём батарейки в специальный контейнер, уступаем место старушкам. Иногда.
Но любовь… она же требует… она же ждёт чего-то другого.
Она ждёт, что ты будешь внимательным. А ты устал после работы и смотришь в телефон.
Она ждёт, что ты будешь нежным. А у тебя свои тревоги, свои комки в горле, которые ты постоянно проглатываешь.
Она ждёт, что ты будешь терпеливым. А ты сорвался на кассирше, которая медленно пробивает твой чек.
Она ждёт, что ты увидишь другого человека. А ты всё время видишь только его отражение в себе. Удобно он тебе или неудобно. Комфортно. Не комфортно.
А снаружи-то всё это… это ж ужас что творится. Совсем уже притчей во языцех стало, а всё равно режет глаз. Как будто все играют в одну и ту же странную, очень грустную игру. Где мужчины… они как бы должны быть кошельками. С работой, с карьерой, с возможностью оплатить. Не человек, а функция. «Обеспечивает». А женщины… они как будто становятся товаром. Красивой, ухоженной упаковкой. Молодостью, которая является главной ценностью. «Соответствует».
И встречаются они, эти «кошелёк» и «упаковка», и начинают… не любиться, нет. Торговаться. Ты мне — безопасность и статус, я тебе — красоту и присутствие. И всё это называется «взрослые, серьёзные отношения». А на самом деле — рыночные отношения. Биржа.
И в этих рыночных, торговых отношениях нет ничего настоящего. Ничего по-настоящему ценного. Того, что нельзя купить или продать. А что нельзя купить? Вот эту самую нежность, которая ни за что. Вот это молчаливое понимание в глазах, когда всё плохо. Вот эту общую, совсем невыгодную и даже глупую радость от пустяка. От того, что снег пошёл. Или что суп сегодня особенно вкусный.
Всё это там, в этих расчётах, не числится. Не котируется. А раз не котируется, значит, будто бы и не существует.
И ты сидишь, смотришь на мокрый асфальт за окном, на размытые огни фонарей. И понимаешь, что это не злой умысел. Не чья-то вина. Мы все в этой бирже по разные стороны прилавка. И все в душе — несчастные продавцы и покупатели, которые мечтают украсть что-то настоящее, пока никто не видит. Но боимся. Или не умеем.
Просто… большинство из нас — незрелые садовники для такого нежного и капризного цветка, как любовь. Хотим сорвать и поставить в вазу, чтобы пахло. А ухаживать, поливать, терпеть колючки — на это сил не хватает. А тут ещё и рынок кругом, где все торгуются за искусственные розы. Они не пахнут, зато не вянут. И прослужат долго.
И от этой мысли не грустно. Нет. Как-то… тихо. Пусто.
Как в прихожей, когда все уже разошлись, а ты ещё не разделся. Стоишь и слушаешь тишину.
❤🔥3❤1
Евгению с детства говорили окружающие — хочешь жить, умей вертеться.
Говорили громко. Хором. Родители, учителя, дядя Боря с автобазы. «Жека, запомни: хочешь жить — умей вертеться». Сказано — сделано. Евгений с юных лет начинал усиленно крутиться. Вертёж у него был, в общем-то, неплохой. Вплоть до лёгкого головокружения.
Но у Евгения всегда были проблемы с первой частью высказывания. С этой, с отправной точкой. С мотивацией, если по-современному.
Жить Евгения не то что не хотелось... Нет! Он очень хотел... Но как-то... абстрактно. В теории. Как хотят полететь в космос. Вроде бы и хочется, но не до такой степени, чтобы прямо сейчас надевать скафандр и тренироваться в барокамере.
А ему всё: «Вертись, Женя! Крутись! Ведь жизнь — это борьба! Конкуренция! Белка в колесе!»
А он смотрел на эту самозанятую белку и думал: «А куда она, собственно, бежит? И главное — зачем? Бежит, чтобы крутить колесо. А колесо крутится, чтобы она бежала. Какая-то... круговая порука».
И вот он крутится. Уже закрутился. Уже все вокруг хвалят: «Молодец, Женя, вот это вертишься! Так держать!» А он внутри себя чувствует легкую, едва заметную прострацию. Стоит будто в центре этого самого вихря активности, а у него в голове одна единственная мысль: «А "хотеть жить" — это я, по ходу дела, так и не начал».
И получается какая-то дурацкая ситуация. Вселенная ему: «Жить будешь?» Он, вежливо так: «Ну, в принципе... да... можно...» А Вселенная ему: «Тогда извини, правила одни для всех — крутись». А он уже крутится, пыль столбом, все дела. Но сам-то он внутри — статичен. Сидит в этой центрифуге и листает календарик, смотрит — когда же конец рабочего дня.
И ведь самое обидное, что отменить этот аттракцион уже нельзя. Раскрутился. Инерция. Остановиться — значит подвести всех, кто верил в его вертящиеся способности. Значит, признаться, что сама-то цель как-то подзатерялась в процессе.
Так и живёт. Умеет крутиться. Мастер. А вот с первой частью... с первой частью, вы понимаете, всё ещё не ясно. Не ясно.
Говорили громко. Хором. Родители, учителя, дядя Боря с автобазы. «Жека, запомни: хочешь жить — умей вертеться». Сказано — сделано. Евгений с юных лет начинал усиленно крутиться. Вертёж у него был, в общем-то, неплохой. Вплоть до лёгкого головокружения.
Но у Евгения всегда были проблемы с первой частью высказывания. С этой, с отправной точкой. С мотивацией, если по-современному.
Жить Евгения не то что не хотелось... Нет! Он очень хотел... Но как-то... абстрактно. В теории. Как хотят полететь в космос. Вроде бы и хочется, но не до такой степени, чтобы прямо сейчас надевать скафандр и тренироваться в барокамере.
А ему всё: «Вертись, Женя! Крутись! Ведь жизнь — это борьба! Конкуренция! Белка в колесе!»
А он смотрел на эту самозанятую белку и думал: «А куда она, собственно, бежит? И главное — зачем? Бежит, чтобы крутить колесо. А колесо крутится, чтобы она бежала. Какая-то... круговая порука».
И вот он крутится. Уже закрутился. Уже все вокруг хвалят: «Молодец, Женя, вот это вертишься! Так держать!» А он внутри себя чувствует легкую, едва заметную прострацию. Стоит будто в центре этого самого вихря активности, а у него в голове одна единственная мысль: «А "хотеть жить" — это я, по ходу дела, так и не начал».
И получается какая-то дурацкая ситуация. Вселенная ему: «Жить будешь?» Он, вежливо так: «Ну, в принципе... да... можно...» А Вселенная ему: «Тогда извини, правила одни для всех — крутись». А он уже крутится, пыль столбом, все дела. Но сам-то он внутри — статичен. Сидит в этой центрифуге и листает календарик, смотрит — когда же конец рабочего дня.
И ведь самое обидное, что отменить этот аттракцион уже нельзя. Раскрутился. Инерция. Остановиться — значит подвести всех, кто верил в его вертящиеся способности. Значит, признаться, что сама-то цель как-то подзатерялась в процессе.
Так и живёт. Умеет крутиться. Мастер. А вот с первой частью... с первой частью, вы понимаете, всё ещё не ясно. Не ясно.
❤🔥5❤1
Она сказала это как-то невзначай. Мы пили вино на её кухне, задержались после вроде как дела. Она вертела бокал за ножку, смотрела куда-то в сторону огней в окне, и вдруг…
— Знаешь, мне кажется, если ты умрёшь… там, на той стороне, ты будешь жалеть, что не доделал здесь великих дел.
Сказала и сразу на меня посмотрела. Не строго, нет. С таким любопытством. И с вызовом. А в уголках губ — намёк на улыбку, которую она пока не отпускает. Ждёт.
А я почувствовал… не раздражение даже. А такую лёгкую, почти физическую тяжесть. Словно на меня надели пиджак, который на два размера больше. Неудобно, и не моё.
— Так это тебе с этим жить тут, — ответил я, глядя на неё. — А не мне. Страдай без моих свершений.
— Эгоист, — сказала она, и в этом слове не было никакого упрёка. Скорее… одобрение.
И тут мы оба поняли одну простую вещь. Страшную или смешную — не знаю.
Вот эти «великие дела»… Они же как долги. Их кто-то кому-то должен. Обществу, человечеству, ну… будущим поколениям. А если ты не чувствуешь себя должным? Если тебе и так, в этой самой обычной жизни, всего хватает? Вот это вино, вот этот вечер, вот этот разговор — это же всё и есть дело. Невеликое. Моё. Местами совместное.
А она сидит и ждёт от меня великого. Ждёт, переживает. Это же её от этого как-то… светлее должно стать. Или значительнее. Получается, я своим потенциальным величием должен как-то… улучшить и её жизнь и жизни тех других... Кого не знаю. Сделать её более осмысленной. Потому что если я, такой же, как она, не сделаю чего-то великого, то выходит, что и ей необязательно? И тогда как жить?
А я не хочу быть доказательством. Ни для кого.
И мы сидим. Молчим. Она — со своим ожиданием великого. А я — с чувством тихого, но полного освобождения от этой обязанности.
Мне почему-то стало всех жалко. Искренне. Потому что они, эти всё, так и останутся здесь. В мире, где кто-то кому-то не доделал чего-то важного. И от этого в мире как бы пусто.
А я… я буду на той стороне. Где, наверное, нет проектов и свершений. А есть только тишина. И в этой тишине мне точно не придётся жалеть о том, что я не надел на себя этот неудобный, чужой пиджак под названием «величие».
Я встал, подошёл к раковине, сполоснул свой бокал.
— Ладно, — сказал я. — Пойду я.
— Давай, — ответила она. — Будь.
И в этом «будь» было всё: и её несогласие со мной, и лёгкая обида, и даже какое-то пожелание. Но мне уже было не до этого. Я шёл домой по тёмной и мокрой улице и чувствовал себя на удивление… лёгким. Совершенно пустым и лёгким.
— Знаешь, мне кажется, если ты умрёшь… там, на той стороне, ты будешь жалеть, что не доделал здесь великих дел.
Сказала и сразу на меня посмотрела. Не строго, нет. С таким любопытством. И с вызовом. А в уголках губ — намёк на улыбку, которую она пока не отпускает. Ждёт.
А я почувствовал… не раздражение даже. А такую лёгкую, почти физическую тяжесть. Словно на меня надели пиджак, который на два размера больше. Неудобно, и не моё.
— Так это тебе с этим жить тут, — ответил я, глядя на неё. — А не мне. Страдай без моих свершений.
— Эгоист, — сказала она, и в этом слове не было никакого упрёка. Скорее… одобрение.
И тут мы оба поняли одну простую вещь. Страшную или смешную — не знаю.
Вот эти «великие дела»… Они же как долги. Их кто-то кому-то должен. Обществу, человечеству, ну… будущим поколениям. А если ты не чувствуешь себя должным? Если тебе и так, в этой самой обычной жизни, всего хватает? Вот это вино, вот этот вечер, вот этот разговор — это же всё и есть дело. Невеликое. Моё. Местами совместное.
А она сидит и ждёт от меня великого. Ждёт, переживает. Это же её от этого как-то… светлее должно стать. Или значительнее. Получается, я своим потенциальным величием должен как-то… улучшить и её жизнь и жизни тех других... Кого не знаю. Сделать её более осмысленной. Потому что если я, такой же, как она, не сделаю чего-то великого, то выходит, что и ей необязательно? И тогда как жить?
А я не хочу быть доказательством. Ни для кого.
И мы сидим. Молчим. Она — со своим ожиданием великого. А я — с чувством тихого, но полного освобождения от этой обязанности.
Мне почему-то стало всех жалко. Искренне. Потому что они, эти всё, так и останутся здесь. В мире, где кто-то кому-то не доделал чего-то важного. И от этого в мире как бы пусто.
А я… я буду на той стороне. Где, наверное, нет проектов и свершений. А есть только тишина. И в этой тишине мне точно не придётся жалеть о том, что я не надел на себя этот неудобный, чужой пиджак под названием «величие».
Я встал, подошёл к раковине, сполоснул свой бокал.
— Ладно, — сказал я. — Пойду я.
— Давай, — ответила она. — Будь.
И в этом «будь» было всё: и её несогласие со мной, и лёгкая обида, и даже какое-то пожелание. Но мне уже было не до этого. Я шёл домой по тёмной и мокрой улице и чувствовал себя на удивление… лёгким. Совершенно пустым и лёгким.
❤4🔥4