This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Летом ‘88 года из московской гостиницы «Космос» вышел седой бородатый старец, одетый во все черное. С ним были два человека, боявшиеся прослушки в холле и готовые разговаривать только на улице.
Их можно понять. Они собирались вписать едва знакомого американца в первую в Союзе панихиду по Николаю II и его семье. В храме, со священником, по всем правилам заупокойной службы.
Но в Москве об этом не могло быть и речи, в местных церквях никто не хотел рисковать: служба по расстрелянному большевиками императору грозила увольнением. А служба по последнему русскому царю на дому – не тот уровень.
Зато провести плюс-минус каноническую панихиду мог православный иностранец: до него РПЦ не доберется.
Уговаривать 73-летнего старца пришли скульптор Вячеслав Клыков и его друг Гоша, молодой послушник, работавший в Московском патриархате.
Гость «Космоса» согласился, Клыков и Гоша знали, к кому шли.
Это был владыка Василий. Бывший епископ Вашингтонский, читавший проповеди по «Голосу Америки» прямо из своей квартиры и коллега Севы Новгородцева на Би-би-си с многолетним стажем. Автор первой британской программы для верующих на русском языке. Ребенок эмигрантов первой волны.
Их можно понять. Они собирались вписать едва знакомого американца в первую в Союзе панихиду по Николаю II и его семье. В храме, со священником, по всем правилам заупокойной службы.
Но в Москве об этом не могло быть и речи, в местных церквях никто не хотел рисковать: служба по расстрелянному большевиками императору грозила увольнением. А служба по последнему русскому царю на дому – не тот уровень.
Зато провести плюс-минус каноническую панихиду мог православный иностранец: до него РПЦ не доберется.
Уговаривать 73-летнего старца пришли скульптор Вячеслав Клыков и его друг Гоша, молодой послушник, работавший в Московском патриархате.
Гость «Космоса» согласился, Клыков и Гоша знали, к кому шли.
Это был владыка Василий. Бывший епископ Вашингтонский, читавший проповеди по «Голосу Америки» прямо из своей квартиры и коллега Севы Новгородцева на Би-би-си с многолетним стажем. Автор первой британской программы для верующих на русском языке. Ребенок эмигрантов первой волны.
Панихида состоялась, никто не пострадал.
Теоретически она могла пройти и раньше, еще год назад. Но тогда о приезде епископа знали единицы.
Среди них оказался дизайнер, будущий художник-оформитель рок-телемоста «Ленинград – Лондон» (лично клеил буквы в названии) и автор видоса на «Поезд в огне» Сергей Дебижев. Сначала он организовал встречу в мастерской своей жены, а затем на природе – на берегу Финского залива. С транспортом помог немецкий посол: епископ и группа «отдыхающих» прибыли к воде на старом «Бьюике».
Фото сверху – с того вечера.
Всё верно, крайние справа – Борис и Людмила Гребенщиковы.
Теоретически она могла пройти и раньше, еще год назад. Но тогда о приезде епископа знали единицы.
Среди них оказался дизайнер, будущий художник-оформитель рок-телемоста «Ленинград – Лондон» (лично клеил буквы в названии) и автор видоса на «Поезд в огне» Сергей Дебижев. Сначала он организовал встречу в мастерской своей жены, а затем на природе – на берегу Финского залива. С транспортом помог немецкий посол: епископ и группа «отдыхающих» прибыли к воде на старом «Бьюике».
Фото сверху – с того вечера.
Всё верно, крайние справа – Борис и Людмила Гребенщиковы.
«Мы провели чудесный вечер. Он был примером настоящей старинной русской, не испорченным ничем советским интеллигенции», – вспоминал позже БГ.
Шли годы.
Жена Дебижева, художница Зинаида Сотина нарисовала портрет мэра Санкт-Петербурга Анатолия Собчака и привела в мастерскую Путина.
Сам Дебижев объявил западный рок-н-ролл «разрушительным элементом цивилизации», вступил в ряды защитников традиционных ценностей и поддержал войну.
Молодой человек Гоша, пришедший летом ‘88-го в «Космос», Георгий Шевкунов, постригся в монахи, стал митрополитом Крымским и «духовником Путина».
Жена Дебижева, художница Зинаида Сотина нарисовала портрет мэра Санкт-Петербурга Анатолия Собчака и привела в мастерскую Путина.
Сам Дебижев объявил западный рок-н-ролл «разрушительным элементом цивилизации», вступил в ряды защитников традиционных ценностей и поддержал войну.
Молодой человек Гоша, пришедший летом ‘88-го в «Космос», Георгий Шевкунов, постригся в монахи, стал митрополитом Крымским и «духовником Путина».
«Метро», как говорит молодежь, мочит коры на глазах у великих соотечественников и иностранных гостей
YouTube
«Метро» в Манеже (1986)
Подробности на канале «Между The Rolling Stones и Достоевским» – https://t.me/gorbyrock
Выступление группы «Метро» в московском Манеже в рамках 40-дневной выставки «Мастера культуры за мир» в 1986 году.
Выступление группы «Метро» в московском Манеже в рамках 40-дневной выставки «Мастера культуры за мир» в 1986 году.
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Перебравшись в Лос-Анджелес, Шумов собрал домашнюю студию и продолжил работать, как в Москве перед отъездом, – в одиночку.
Последней концертной программой маэстро в столице был музыкальный перформанс «Библиотека приключений», с ним же Шумов дебютировал на американской сцене. В очаге контркультуры и упоротого модерн-арта Лос-Анджелеса, клубе Al's Bar. «Абсолютно трэшовое место», по воспоминаниям лидера «Центра».
Ну и представьте. Сценический образна миллион на миллиард долларов.
Шумов в красном пиджаке из секонд-хенда, в руках Fender Stratocaster, на голове маска. Резиновый слепок очень-очень кустарного производства, привезенный из Москвы. «Резиновая голова, которую я надевал себе на голову, вызывала довольно дикое впечатление».
Вместо фронтмена стоял старый американский телек, по которому шла рандомная vhs-нарезка. И телек, как сообщал Шумов со сцены, «кричал в пустоту».
Сверху видос примерно того же свойства, только еще в Москве и в компании, но в маске. Той самой.
Последней концертной программой маэстро в столице был музыкальный перформанс «Библиотека приключений», с ним же Шумов дебютировал на американской сцене. В очаге контркультуры и упоротого модерн-арта Лос-Анджелеса, клубе Al's Bar. «Абсолютно трэшовое место», по воспоминаниям лидера «Центра».
Ну и представьте. Сценический образ
Шумов в красном пиджаке из секонд-хенда, в руках Fender Stratocaster, на голове маска. Резиновый слепок очень-очень кустарного производства, привезенный из Москвы. «Резиновая голова, которую я надевал себе на голову, вызывала довольно дикое впечатление».
Вместо фронтмена стоял старый американский телек, по которому шла рандомная vhs-нарезка. И телек, как сообщал Шумов со сцены, «кричал в пустоту».
Сверху видос примерно того же свойства, только еще в Москве и в компании, но в маске. Той самой.
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
1 мая ‘90 года молодой немец Йенс Мойрер приехал на Красную площадь в составе съемочной группы Ленинградской студии документальных фильмов.
Вглядываясь в лица и лозунги Первомая, он предвкушал первый в своей жизни рабочий день в качестве режиссера. День трудящихся в квадрате.
27-летнего стрингера из Нюрнберга прислали снимать хронику перемен Союза, пережившего первую пятилетку радикальных реформ и будто вставшего на распутье. Что дальше? Горбачев свернет перестройку? Национальные конфликты утопят окраины в крови? Тотальный дефицит обернется народными восстаниями?
Или Советы вовремя сгруппировались, сделали работу над ошибками, и теперь их не остановить?
Мойрер летел собирать репортажный док о страхах, надеждах и буднях людей, которым выпало застать перерождение своей родины. Но одной серии оказалось недостаточно: по границам уже шла трещина, и эпицентром событий были не Москва и Ленинград, а Тбилиси и Таллин. Или, может, съездить в Магадан, увидеть Колыму – разве не там покоится главный секрет красного архипелага?
Во время августовского путча Мойрер работал уже над третьей серией. Но и ее не хватило.
Редакция получила четырехчасовой байопик строителя коммунизма, ушедшего на перекур. Обстоятельный, противоречивый и на редкость красочный рассказ, суммирующий рефлексию западных публицистов и откровения советских граждан. В деревнях, областных центрах, промышленных моногородах и метрополии; на курортах, в шахтах, офисах и ресторанах; в очередях, тусовках, рабочих собраниях и свадьбах.
В кадре студенты, доярки, актеры, врачи и пастухи.
Мойрер был в кабинете Собчака, на Ашхабадской ковровой фабрике, у могилы Высоцкого и за столом воров в законе. Ревизия, учет и перепись населения в одном флаконе.
«Другой такой страны я не знаю», – говорит один из героев фильма на прощанье. Музыкант, чьи песни Мойрер взял на коду, чтобы растянуть ее на без малого четверть часа.
Вглядываясь в лица и лозунги Первомая, он предвкушал первый в своей жизни рабочий день в качестве режиссера. День трудящихся в квадрате.
27-летнего стрингера из Нюрнберга прислали снимать хронику перемен Союза, пережившего первую пятилетку радикальных реформ и будто вставшего на распутье. Что дальше? Горбачев свернет перестройку? Национальные конфликты утопят окраины в крови? Тотальный дефицит обернется народными восстаниями?
Или Советы вовремя сгруппировались, сделали работу над ошибками, и теперь их не остановить?
Мойрер летел собирать репортажный док о страхах, надеждах и буднях людей, которым выпало застать перерождение своей родины. Но одной серии оказалось недостаточно: по границам уже шла трещина, и эпицентром событий были не Москва и Ленинград, а Тбилиси и Таллин. Или, может, съездить в Магадан, увидеть Колыму – разве не там покоится главный секрет красного архипелага?
Во время августовского путча Мойрер работал уже над третьей серией. Но и ее не хватило.
Редакция получила четырехчасовой байопик строителя коммунизма, ушедшего на перекур. Обстоятельный, противоречивый и на редкость красочный рассказ, суммирующий рефлексию западных публицистов и откровения советских граждан. В деревнях, областных центрах, промышленных моногородах и метрополии; на курортах, в шахтах, офисах и ресторанах; в очередях, тусовках, рабочих собраниях и свадьбах.
В кадре студенты, доярки, актеры, врачи и пастухи.
Мойрер был в кабинете Собчака, на Ашхабадской ковровой фабрике, у могилы Высоцкого и за столом воров в законе. Ревизия, учет и перепись населения в одном флаконе.
«Другой такой страны я не знаю», – говорит один из героев фильма на прощанье. Музыкант, чьи песни Мойрер взял на коду, чтобы растянуть ее на без малого четверть часа.
Это были странные песни, советского в них угадывалось примерно ничего. Их как будто надуло с океана, недаром группа участвовала в телемосте Ленинград-Калифорния. Через два года они выпустили англоязычный альбом, а Курехин позвал их на новогодний шабаш в питерском «Манеже» – никого моднее он тогда не знал.
Пока же они репетировали в подсобке размером с кладовку и помнили каждый концерт. Если точно, все 15.
Мойрер не устоял. Команду нужно было срочно снимать.
Что он и сделал, посвятив молодым ленинградцам один из самых продолжительных сюжетов «Последнего года Советского Союза».
Пока же они репетировали в подсобке размером с кладовку и помнили каждый концерт. Если точно, все 15.
Мойрер не устоял. Команду нужно было срочно снимать.
Что он и сделал, посвятив молодым ленинградцам один из самых продолжительных сюжетов «Последнего года Советского Союза».
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Это была группа «Камикадзе».
Рекомендую сюжет целиком. Мойрер уделяет внимание всем: вот Максим, директор группы, фронтмен Андрей много курит и уходит от реальности, барабанщик любит танцы, девушек и Depeche Mode.
Чем они занимаются в свободное от музыки время? «Оттягиваются, гуляют, дружат». Бывают косячки! Хотя в основном они за здоровый образ жизни, типа «поколение Pepsi».
Как узнали о ГКЧП? «Друг из Мюнхена позвонил, мы альбом писали».
Весной ‘90 года вдохновленные и перспективные, осенью ‘91-го – уставшие и осторожные.
«Цены поднялись, жизнь стала дорогой. Я не знаю, как жить, не знаю, как считать деньги», слышит Мойрер и, кажется, уже ничему не удивляется.
Он уехал, они остались.
И существуют до сих пор.
Рекомендую сюжет целиком. Мойрер уделяет внимание всем: вот Максим, директор группы, фронтмен Андрей много курит и уходит от реальности, барабанщик любит танцы, девушек и Depeche Mode.
Чем они занимаются в свободное от музыки время? «Оттягиваются, гуляют, дружат». Бывают косячки! Хотя в основном они за здоровый образ жизни, типа «поколение Pepsi».
Как узнали о ГКЧП? «Друг из Мюнхена позвонил, мы альбом писали».
Весной ‘90 года вдохновленные и перспективные, осенью ‘91-го – уставшие и осторожные.
«Цены поднялись, жизнь стала дорогой. Я не знаю, как жить, не знаю, как считать деньги», слышит Мойрер и, кажется, уже ничему не удивляется.
Он уехал, они остались.
И существуют до сих пор.