Сумасшедший Петербург

Читаю сейчас «Двойника» Достоевского, работаю над экскурсией по безумному Петербургу. Смотрю наши классики отлично разбирались в сумасшедших и Петербургской специфике их болезней.

Как Достоевский показывает, что Голядкин параноик? Он включает в игру преследующий взгляд. В том числе преследующий взгляд самого Петербурга.

Оказавшийся на границе сна и бодрствования Голядкин только тогда понял, что он в Петербурге на Шестилавочной улице, а не в Тридевятом царстве, когда на него посмотрел петербургский день: «серый осенний, мутный и грязный, так сердито и с такой кислой гримасою заглянул к нему сквозь тусклое окно в комнату».

А вот еще, оцените цветовую гамму: «знакомо глянули на него зеленовато-грязноватые, закоптелые, пыльные стены его маленькой комнатки, его комод красного дерева, стулья под красное дерево, стол, окрашенный красною краскою, клеенчатый турецкий диван красноватого цвета с зелененькими цветочками и, наконец, вчера впопыхах снятое платье и брошенное комком на диване». Красно-зеленая физиономия, будто из вангоговского ночного кафе, там тоже все смотрит на нас.

Затем Голядкин будто сам ищет этот взгляд. Где? В глазастом Петербургском дворе. «По-видимому, и то, что он отыскал на дворе, совершенно его удовлетворило; лицо его просияло самодовольной улыбкою».

А как сходит с ума герой гоголевских «Записок сумасшедшего» чиновник Поприщин?

Сумасшествие настигает его в лабиринтах улиц, где он перешел в Гороховую, поворотил в Мещанскую, оттуда в Столярную, наконец к Кокушкину мосту и остановился перед большим домом.

«„Этот дом я знаю, — сказал я сам себе. — Это дом Зверкова“. Эка машина! Какого в нем народа не живет: сколько кухарок, сколько приезжих! а нашей братьи чиновников — как собак, один на другом сидит». Ещё бы столица — город чиновников.

«Чиновников - как собак», но частицу «как» он где-то теряет, создавая буквальную связку чиновник-собака, а это значит, что и собака может заговорить. Голос оторванный от Поприщина достается собаке, да и сам он собака, потому что чиновник. Тут начинается безумный диалог с собаченкой Мэджи — первый такт его сумасшествия.

Хочу и дальше делиться такими сумасшедшими открытиями.

На картине Поприщин кисти Репина.

А у вас есть любимые петербургские сумасшедшие?

Разговоры о любви

Неделя оказалась насыщенной. Расскажу в нескольких эпизодах:

[Эпизод 1. Глашатай]

В доме Ефима Егорова на улице Восстания человек прикручивает ручку на входной двери. Захожу с небольшой группой. Мгновение — и он уже нервно и быстро начинает выпаливать о купце, о его доме народного здравия, о бомбе, попавшей в фасад, о Песках, о Гиппиус, Мережковском, о прозвище Егорова — «Святой Иосаф», о публичном доме. И каждый факт сопровождает вопросом ко мне: «Вы же об этом рассказали?» Как только я попросил его сойти с подмостков вопросом: «Почему вы не водите экскурсии?», он агрессивно ответил: «Я — петербуржец, мне не нужно быть экскурсоводом». Мы благодарим, ещё раз благодарим, потом ещё — и уносим ноги под обстрелом фактов…

Наш рассказчик удивительно хорошо знает историю этого места. Но, по‑моему, главная ошибка экскурсовода — пытаться сказать всё.

[Эпизод 2. Жилец]

Во дворе дома Бассейного товарищества, под суровым взглядом одного из стражей на фасаде, к нам подходит мужчина: «Хотите, покажу свою квартиру?» Конечно! Что за вопросы? Заходим под разинутой пастью водяного над головами, по три человека поднимаемся в узкой кабине лифта на 7‑й этаж. Дверь открывается — ступаем на дубовый паркет, идём по длинному сумеречному коридору коммуналки. Хозяин спрашивает, указывая на трубу в стене: «Знаете, что это такое?» Это была труба центрального пылесоса. Наконец‑то я её увидел.

А потом началась россыпь драгоценностей‑артефактов: закрашенное белым муранское стекло во фрамугах, чугунные, покрытые синей краской ножки‑лапы старой ванны, обрывки газеты «Биржевые ведомости», найденные нашим проводником под обоями, металлические вставки в паркете для подачи тёплого воздуха (?). И славные легенды дома из уст жителя: как построили дом молодые инженеры, как они не дали купить квартиру владельцу соседнего рынка Мальцеву, потому что он «купчина»; как дом стоит на клёпаных конструкциях и как на его крыше хотят устроить вертолётную площадку; о фосфатном растворе, которым покрыли крышу этого дома в блокаду; об отставном генерале, который жил здесь, о его околдованности этим домом, который явно не даёт ему покоя. Дом хочет, чтобы о нём говорили. Так рождается экскурсия?

[Эпизод 3. Игуменья]

Стоим, любуемся на Леушинское подворье со двора. Нас приглашают войти. Поднимаемся в храм на третьем этаже. Настоятельница рассказывала об игуменье Таисии, об Иоанне Кронштадтском, о затопленном Леушинском монастыре в Рыбинском водохранилище, показывала фотографии монастыря авторства Прокудина‑Горского — калейдоскоп судеб в одном коротком рассказе. А я не мог оторваться от огромных вытянутых арочных окон: как же великолепно посажена церковь в застройку города! С одной стороны — брандмауэры Добужинского, с другой — роскошный фасад дома Егорова. Звуки литургии, запах ладана и прекрасный Петербург…

Это истории такой разной, но огромной любви к городу. Ведь когда любишь — говоришь.