ДАТА-ЦЕНТРЫ вместо НЕФТИ: спасет ли ИИ экономику Казахстана?

Написал для Factcheck.kz аналитическую статью, в которой проанализировал подписанное в июне 2026 года соглашение между правительством Казахстана, компаниями Firebird и NVIDIA о создании в стране вычислительной инфраструктуры искусственного интеллекта мощностью до 1 ГВт стоимостью до 10 млрд долларов США. Власти рассматривают проект как один из ключевых инструментов перехода к экономике знаний. Однако остается открытым вопрос: достаточно ли одних вычислительных мощностей без сопоставимого развития науки, институтов, венчурного капитала и предпринимательской экосистемы. Не повторит ли данный проект судьбу многих амбициозных но печально известных инициатив прошлого — от ЭКСПО и ЛРТ до развития майнинговой индустрии?

Искусственный интеллект стремительно становится одной из ключевых технологий XXI века. По оценке MarketsandMarkets, мировой рынок ИИ вырастет с 602 млрд долларов в 2026 году до 3,64 трлн долларов к 2033 году, а McKinsey оценивает ежегодный экономический эффект генеративного ИИ в 2,6–4,4 трлн долларов. Однако, как отмечают аналитики Goldman Sachs, основными выгодоприобретателями этого тренда остаются развитые страны.

Несмотря на массовое внедрение ИИ и строительство дата-центров по всему миру, основная часть доходов концентрируется у сравнительно небольшого числа компаний. Исследования SOMO, MarketsandMarkets и других работ авторов показывают, что именно производители чипов и владельцы облачной инфраструктуры получают наибольшую долю создаваемой стоимости.

Опыт ОАЭ показывает, что даже многомиллиардные инвестиции в вычислительную инфраструктуру не гарантируют формирования собственной технологической экосистемы. Страна получила современную инфраструктуру, но сохранила зависимость от иностранных технологий и поставщиков оборудования, с одновременной необходимостью нести постоянные расходы на эксплуатацию и модернизацию, поскольку жизненный цикл передовых GPU обычно не превышает 3–5 лет.

Высока вероятность, что Казахстан столкнется с аналогичными ограничениями. При отсутствии значительного внутреннего спроса основными потребителями вычислительных мощностей могут стать зарубежные компании, тогда как доля государственных организаций и отечественного бизнеса, вероятно, не превысит 5–10% для каждой из этих групп.

Также предполагается, что строительство крупного ИИ-кластера автоматически приведет к появлению инженерных школ, стартапов и конкурентоспособных ИИ-компаний. Однако опыт последних лет показывает, что успешные казахстанские ИИ-проекты, такие как Higgsfield, Zypl.ai и Cerebra, по мере роста стремятся переносить значительную часть своей деятельности за рубеж. Основными причинами являются доступ к более развитому рынку капитала, концентрация квалифицированных кадров и более зрелая инновационная экосистема.

Необходимо учитывать и высокую стоимость эксплуатации вычислительной инфраструктуры. Проект строительства дата-центров предусматривает и значительные расходы на амортизацию серверного оборудования и GPU, электроэнергию, охлаждение, обслуживание инфраструктуры, кибербезопасность и регулярную модернизацию вычислительных мощностей.

Дополнительным ограничением может стать дефицит водных ресурсов. По оценке IEA, гипермасштабный дата-центр мощностью 100 МВт способен потреблять до 2 млн литров воды в сутки. При сопоставимой технологии охлаждения объект мощностью 300 МВт может потреблять около 6 млн литров воды ежедневно.

Таким образом, без развития собственных технологий, интеллектуальной собственности и глобальных цифровых продуктов Казахстан рискует сформировать цифровой аналог сырьевой экономики. Вместо экспорта нефти и металлов страна будет экспортировать вычислительные мощности, тогда как наиболее прибыльные сегменты цепочки создания стоимости останутся у владельцев технологий, интеллектуальной собственности и глобальных платформ.

Сегодня собрались с коллегами по цеху.

Обсудили экономику, политику, налоговый кодекс, бюджетный дефицит и еще десяток тем, без которых люди нашей профессии спокойно чай пить не могут.

В очередной раз убедился: если посадить за один стол экономистов, то через 10 минут все уже спорят о будущем страны, через 20 — начинают решать мировые проблемы.

Спасибо коллегам за интересный разговор, хорошие идеи и отличную компанию.

Обсудили с Digital Business, что происходит с рублем, почему дорожает жилье в Казахстане и какие риски для нашей экономики создает ситуация в России.

По словам казахстанских риелторов, с начала лета количество запросов на покупку недвижимости со стороны граждан России выросло почти вдвое, а в Актау — в несколько раз по сравнению со всем прошлым годом. По данным БНС, в июне 2026 года в стране было зарегистрировано на 28,4% больше сделок с жильем, чем месяцем ранее.

Новый интерес россиян к Казахстану объясняется опасениями возможной мобилизации и дальнейшего ухудшения ситуации в России. Аналитики не исключают, что после сентябрьских выборов в Государственную думу российские власти могут прибегнуть к дополнительным мерам для восполнения потерь личного состава, включая новую волну мобилизации. На этом фоне часть граждан стремится заранее диверсифицировать активы и подготовить альтернативные варианты проживания. Почему именно Казахстан? Ответ достаточно очевиден: общая граница, отсутствие языкового барьера, схожая культурная среда и относительно простая адаптация.

Вместе с этим происходит значительный приток рублевой ликвидности, который создает для финансовой системы Казахстана прямые девальвационные и инфляционные риски. Кроме того, возрастает риск потери части капитала: при ослаблении рубля на 10–20–30% его стоимость по отношению к тенге, доллару США и другим валютам снижается примерно на ту же величину. Вероятность того, что рубль надолго удержится в диапазоне 75–80 RUB/USD, выглядит невысокой. Более устойчивым диапазоном для российской валюты в последние годы были 85–100 RUB/USD. Эту вероятность повышают сразу несколько факторов: подготовка к принятию в США обновленного санкционного законопроекта сенатора Линдси Грэма, завершающая стадия согласования 21-го пакета санкций ЕС, продолжающиеся удары Украины по энергетической и логистической инфраструктуре России, а также резкое замедление деловой активности, которое фиксирует Банк России.

Если властям Казахстана удастся создать условия, при которых инвестиции из России будут поступать преимущественно в долларах США, евро, юанях и других резервных валютах, ситуация будет значительно более благоприятной. Приток капитала стимулирует строительство, открытие новых предприятий, расширение торговли и сферы услуг, что неизбежно сопровождается закупкой импортного оборудования, техники и программного обеспечения. Если инвестиции поступают преимущественно в рублях, валюту для оплаты этого импорта все равно придется покупать на внутреннем рынке, что усилит спрос на нее, ухудшит платежный баланс и окажет дополнительное давление на курс тенге. Если же капитал приходит в свободно конвертируемых валютах, будущий импорт будет финансироваться за счет уже поступившей валюты, без дополнительного давления на валютный рынок и платежный баланс Казахстана.

В целом происходящее в России перестает быть исключительно ее внутренней проблемой и все больше становится экономическим вызовом для Казахстана. По данным Reuters, после июльских атак около 40% нефтеперерабатывающих мощностей России было выведено из эксплуатации как минимум на несколько месяцев, а переработка нефти снизилась до минимального уровня с 2005 года. Это повышает риск экспоненциального роста спроса на казахстанские нефтепродукты, что при ослаблении экспортного контроля может создать существенное давление на внутренний рынок ГСМ.

Дополнительным риском остаются перебои в работе КТК, через который проходит более 80% экспорта казахстанской нефти. Если атаки на инфраструктуру Черного моря продолжатся, это может сократить валютную выручку страны и усилить давление на курс тенге.

БАНКОВСКАЯ ЗАГАДКА 2026 ГОДА

Почти в 2,3 раза сократился объем выданных в Казахстане потребительских кредитов за январь–июль 2026 года по сравнению с аналогичным периодом 2025 года.

Первые последствия уже становятся заметны в реальном секторе. Так, в январе–мае импорт одежды и аксессуаров оказался в 3,2 раза ниже, чем годом ранее. Очевидно, что резкое сокращение потребительского кредитования начинает бить по МСБ, прежде всего по розничной торговле.

Но еще более интересная картина складывается в корпоративном кредитовании.
Общий прирост кредитов бизнесу за семь месяцев практически не изменился и, как и год назад, составил около 1 трлн тенге. Однако полностью изменилась его структура.
В 2025 году рост кредитования бизнеса происходил преимущественно в тенге: 777 млрд тенге против 224 млрд тенге в иностранной валюте.

В 2026 году ситуация развернулась практически на 180 градусов. Прирост кредитов в тенге замедлился более чем в четыре раза — до 181 млрд тенге, тогда как прирост валютного кредитования увеличился в 3,7 раза, достигнув 826 млрд тенге.
Не менее странно выглядит распределение кредитов между категориями бизнеса.
По сравнению с аналогичным периодом прошлого года кредитование крупного бизнеса сократилось на 324 млрд тенге, у среднего бизнеса прирост оказался на 75 млрд тенге меньше, зато кредитование малых предприятий увеличилось более чем на 1,3 трлн тенге.

Рост кредитования в тенге был минимальным. При этом известно, что валютные кредиты преимущественно получают крупные экспортеры и импортеры, а не малые предприятия.
Но из статистики НБРК напрашивается вывод, что основную часть дополнительного прироста валютного кредитования в 2026 году — около 527 млрд тенге — получили именно субъекты малого предпринимательства.

Но как это объяснить?
Малый бизнес внезапно начал активно выходить на внешние рынки, увеличив экспорт и импорт? Пока статистика этого не подтверждает. Тот же импорт одежды показывает обратное.
Более того, по данным БНС, с начала 2026 года количество действующих субъектов МСП сократилось более чем на 200 тысяч субъектов.

Возникает закономерный вопрос: чем объясняется столь резкий рост кредитования малого бизнеса, особенно в иностранной валюте, на фоне сокращения числа субъектов МСП? Не связано ли это, в том числе, с возможным дроблением крупных компаний, борьба с которым была одной из заявленных целей налоговой реформы?

Сегодня получил видео из типографии.
Моя книга «Не проиграть будущее. Как технологии создают средний класс и меняют государства» официально сдана в печать.
Это был долгий путь: исследования, сотни источников, месяцы работы над текстом, графиками и каждой главой.
Спасибо издательству AmalBooks за профессионализм и сопровождение этого проекта. Отдельная благодарность паблишеру Бақытжан Бұқарбай за доверие, поддержку и внимание к каждой детали.
Если всё пройдет по плану, книга выйдет ближе к середине августа, а её первая презентация состоится в начале сентября в Алматы. Время и место дополнительно сообщу.

ЕНПФ ПОСЛЕ 2027 ГОДА
⁠
С сентября 2026 года казахстанцы смогут переводить 100% пенсионных накоплений в частные инвестиционные компании (УИП). Кроме того с 1 января 2027 года меняется система государственных гарантий и государство больше не будет компенсировать разницу между инфляцией и доходностью пенсионных накоплений. Т.е. государство снимет с себя ответственность за компенсацию инфляционных потерь, одновременно создав для вкладчиков возможность полностью передать пенсионные накопления в управление частных компаний. Что в итоге дадут эти нововведения обсудили с National Business.

Недавно в рамках анализа для Factcheck.kz мы сравнили доходность ЕНПФ с пенсионными системами ряда развитых стран. Анализ показал, что в пенсионных фондах Норвегии, Канады и Австралии историческая средняя реальная доходность на горизонте 10–20 лет составляет около 3–5%. Реальная доходность ЕНПФ за последние десять лет составила около 0,42% в год — то есть примерно в 7–11 раз ниже уровня, показанного пенсионными фондами развитых стран.

Но начнут ли массово казахстанцы уходить из ЕНПФ и лишится ли государство в таком случае своей важной финансовой «подушки» безопасности? С 2023 года казахстанцы уже получили право переводить до 50% своих пенсионных накоплений в частные управляющие компании. Однако массового переток не произошло. По состоянию на 1 июля 2026 года из 28,08 трлн тенге пенсионных активов ЕНПФ около 27,96 трлн тенге, или 99,6%, находилось под управлением Национального банка, тогда как на частные УИП приходилось лишь 121,8 млрд тенге, или около 0,4%.

Причины отсутствия активного перетока пенсионных активов могут быть связаны с тем, что со стороны УИП пока не наблюдается острой конкуренции за пенсионные накопления. Это, в свою очередь, может объясняться как регуляторными требованиями АРРФР к структуре инвестиционных портфелей частных управляющих компаний, так и действующим механизмом минимальной доходности, при котором управляющий при определенных условиях обязан возместить отрицательную разницу за счёт собственного капитала.

Учитывая регуляторные ограничения для УИП и исторически сложившееся поведение казахстанских вкладчиков, можно предположить, что и после 2027 года основная часть пенсионных средств останется под управлением Национального банка. Это позволит государству и дальше использовать пенсионные накопления как важный источник внутреннего финансирования государственных и квазигосударственных заимствований, но уже без прежней гарантии компенсации инфляционных потерь. Контраргументом чиновников здесь может служить тезис о полной свободе выбора вкладчика.

Встретился с коллегами из одного из ведущих польских think tanks — (OSW, Центр восточных исследований).
Они приехали в Астану по работе, а я решил показать им город через его людей, атмосферу и, конечно, национальную кухню.

Прогулялись по старой части Астаны и вышли к набережной. Кажется, именно эта часть города особенно впечатлила гостей: прекрасные виды на Ишим, небольшие палатки с изделиями местных мастеров, уличные музыканты, художники со своими работами — словом, совершенно особая, живая атмосфера старого центра столицы. И, кстати, именно то, чего сегодня практически не встретишь на левом берегу — парадной части города.

Потом была казахская кухня. Плов, баурсаки, казы — гости пробовали все с большим интересом, а в конце даже попросили упаковать то, что осталось, что прекрасно видно на фото: уверенно держат пакеты с пловом. 🙂 Кажется, несмотря на распространенные в некоторых европейских странах предрассудки относительно конины, наша кухня им пришлась по душе. Казы они попробовали впервые — и, судя по реакции, первое знакомство прошло успешно.

Коллеги из OSW сейчас исследуют в Казахстане историю местной польской диаспоры и работают над документальным фильмом. В центре внимания — судьбы поляков, оказавшихся в нашей стране в результате сталинских депортаций и репрессий. В 1936–1941 годах десятки тысяч поляков были насильственно переселены из приграничных районов Советского Союза в Казахскую ССР. Их везли в товарных вагонах и отправляли в степь, где людям приходилось практически с нуля обустраивать свою жизнь в совершенно незнакомой стране — вдали от родных мест, без привычного для них уклада и зачастую без элементарных условий для жизни.

История польской диаспоры в Казахстане заставляет задуматься о том, насколько легко общество может потерять свою страну. Причем потеря политического суверенитета часто начинается с экономических причин: неумелое управление экономикой, разгул олигархата и монополий, неспособности государства бороться с системной коррупцией и т.д. Все это постепенно ослабляет страну, делает ее зависимой от внешних обстоятельств и лишает способности самостоятельно определять свое будущее. Дальше меняются судьбы миллионов людей. И наступает момент, когда они сами не замечают, как становятся нежелательными гостями на земле, которую еще недавно считали родиной.

Это было актуально для мира XX века. Но, возможно, еще более актуально сегодня. Экономическая и политическая карта мира не высечена в камне: государства возникают, меняются и исчезают. Уже сегодня многие историки, политологи и эксперты предупреждают, что в ближайшие десятилетия ряд стран может столкнуться с риском утраты экономической самостоятельности, а в отдельных случаях — и самого места на карте мира.

Заканчиваю читать одну из самых нашумевших геополитических работ последних десятилетий — «Следующие 100 лет» Джорджа Фридмана.

Книга была написана в 2009 году. И поэтому сегодня особенно интересно читать ее уже с позиции 2026 года.

Для меня эта работа стала еще одним напоминанием о том, насколько осторожно нужно относиться к любым прогнозам — даже если их делают люди с серьезной репутацией, доступом к лучшей аналитике и поддержкой авторитетных исследовательских организаций.

Фридман — не просто футуролог. Он основатель Stratfor, а его прогнозы десятилетиями цитировались крупнейшими мировыми СМИ и экспертами. Сама книга стала своего рода интеллектуальным бестселлером о будущем XXI века.

И многие прогнозы Фридмана не сбылись.

Он предполагал, что в 2020-х годах Китай столкнется с серьезным кризисом, начнет распадаться и перестанет быть доминирующей силой в Азии. Прогнозировал превращение Турции и Японии в самостоятельные великие державы уже в первой половине XXI века. Предполагал, что в 2020-е годы мы можем стать свидетелями космических войн и появления масштабного космического оружия.

Это относится не только к Фридману. Достаточно вспомнить Фрэнсиса Фукуяму и его знаменитый тезис о «конце истории». Реальность оказалась значительно сложнее предположения о том, что человечество движется к окончательной победе либеральной демократии.

Но было бы несправедливо сказать, что книга Фридмана бесполезна. Напротив, в ней есть несколько очень интересных наблюдений. Он обращает внимание на то, что демография и экономическая мощь будут все сильнее определять мировую расстановку сил, на значение географии и транспортных коридоров, на то, что контроль над маршрутами, по которым перемещаются ключевые ресурсы, способен определять стратегическое положение целых государств.

В целом еще раз убедился: прогнозы даже самых авторитетных визионеров не стоит воспринимать как готовое описание будущего. Errare humanum est — человеку свойственно ошибаться. Даже самый сильный аналитик не способен учесть всех факторов, которые однажды могут изменить траекторию развития мира.

Но это вовсе не означает, что прогнозирование бессмысленно. Напротив, добросовестное прогнозирование, основанное на качественных данных, глубоком анализе и понимании причинно-следственных связей, необходимо.

В конце концов, задача аналитика — не угадать будущее, а понять силы и факторы, которые будут его формировать, и увидеть возможные сценарии, чтобы быть к ним готовым.

Почему мужчины живут короче чем женщины (и в мире, и в Казахстане)?

В мире женщины живут примерно на 5 лет дольше, чем мужчины. Женщины живут дольше мужчин буквально в каждой стране мира. Но величина разрыва различается: в Исландии — 3 года, в России — 11 лет, в Восточной Европе — около 9 (NIUSSP). В Казахстане, по данным БНС за 2025 год, мужчины живут почти на 8 лет короче, чем женщины.

Особенно интересно, что в странах с большим достатком этот разрыв больше, чем в странах с меньшим достатком. Это объясняется тем, что в более бедных странах более высокая материнская смертность и ограничен доступ к качественному здравоохранению.

Но что же в странах экономически более благополучных, в том числе в Казахстане? Что убивает наших мужчин?

Алкоголь. В 2012 году исследователи проанализировали всем известную антиалкогольную кампанию Горбачева, а именно, ее последствия - что произошло после сворачивания этой кампании (Bhattacharya, Gathmann & Miller, AEJ: Applied).

Анализ доказал, что конец сухого закона поднял смертность среди мужчин 35-44 лет на 74%. Причем летальный исход определялся не только токсичностью алкоголя, а конкретными последствиями употребления алкоголя: смертельными отравлениями, рискованным поведением (ДТП, насилием, суицидами) и острыми сердечно-сосудистыми заболеваниями.

В другом исследовании, при анализе данных с 1990 до 2012 обнаружили, что алкоголь ответственен за 1.7 лет (18%) гендерного разрыва в смертности между мужчинами и женщинами (NIUSSP).

С самых доступных данных, за 2016 год (да, это давно, но что есть) в Казахстане каждый третий мужчина (33,8%) практиковал запои — 60+ граммов чистого спирта за один раз в течение последнего месяца, и всего 7,1% женщин. А чистого алкоголя мужчины выпивали тогда 13,6 литра в год против 2,4 у женщин (ВОЗ, обзор по НИЗ). В Казахстане с алкоголем связано 74% мужских смертей от цирроза печени (Factcheck.kz).

Курение. Из среднего разрыва в продолжительности жизни между мужчинами и женщинами, который составляет 7 лет, около 3 лет объясняется курением (в Европе за 2014 год, Trias-Llimós et al.).

С курением в Казахстане та же картина, тут есть данные аудита за 2019: ежедневно курят 31,3% мужчин и 4,5% женщин — разница в семь раз, причём больше пачки в день выкуривают 53,8% курящих мужчин против 29,0% женщин (GATS Казахстан).

Несчастные случаи. В Казахстане за 2025 год около 111.3 смертей на 100 тыс. населения от несчастных случаев, отравлений и травм приходилось на мужчин, а всего 28.5 — на женщин. Около 80% погибших в трудоспособном возрасте от этих причин – мужчины (БНС).

Суициды. В Казахстане мужчины совершают самоубийства почти в 4 раза чаще женщин, составляя около 75% всех завершённых случаев, а показатель смертности от суицидов у мужчин в 2024 году был примерно в пять раз выше женского (порядка 12.22 мужских суицидов против 2.20 на 100 тыс. населения) (БНС).

За многим стоит патриархальные установки, которые и приводят к стрессу.

Есть корреляция между хроническим стрессом и сердечно-сосудистыми заболеваниями, а алкоголь и курение часто используются именно как способ снять напряжение. Это говорит о том, что у нас есть норма мужественности, которая стоит жизни: терпеть и не жаловаться, не проверяться, снимать стресс алкоголем, считать заботу о здоровье «немужским» делом. И есть система, которая эту норму не корректирует.

В этой связи, очень советую всем посмотреть документальный фильм Рината Балгабаева «Бездна». У депрессии и стресса нет пола и возраста. Алкоголь и курение всего лишь временные меры, и они не являются панацеей, а скорее чем-то обратным.

8 сентября в Алматы в бизнес-клубе «Парасат» соберутся эксперты и представители бизнеса, чтобы обсудить вопрос, который становится все более важным: какой должна быть экономика Казахстана в тот момент, когда нефть уже не сможет обеспечивать нынешний уровень доходов?

По прогнозам IEA, спрос на нефть для энергетического использования — прежде всего в транспорте — может достичь пика уже к 2027 году, после чего будет системно снижаться.

Поэтому вопрос о том, что нам необходимо начать делать уже сегодня, чтобы не оказаться в неудобном положении завтра, актуален как никогда. На какие источники роста мы будем опираться через три, пять, семь лет? Будем ли мы пытаться компенсировать выпадающие нефтяные доходы еще большей эксплуатацией недр— или все же перейдем к модели роста, основанной на технологиях, развитии прикладной науки и полноценном использовании человеческого капитала?

В рамках дискуссии я презентую свою новую книгу «Не проиграть будущее», которая как раз и посвящена ответу на вопрос, как изменить экономическую траекторию Казахстана и создать условия для перехода от экономики, зависящей от сырьевой ренты, к экономике, способной генерировать собственную технологическую ренту. В работе также дается подробный разбор того, почему жизнь за счет сырьевой ренты не может быть долгосрочной стратегией развития.

Количество мест на мероприятие, к сожалению, ограничено. Для участия необходимо пройти онлайн-регистрацию и получить подтверждение.

Буду рад встретиться 8 сентября и вместе с другими спикерами и участниками обсудить, какую экономику мы все же хотим оставить следующим поколениям.

Для ресурса Factcheck.kz подготовил короткий сравнительный анализ результатов работы Нацфонда Казахстана и норвежского Государственного пенсионного фонда Global за 2008–2025 годы.

За 2008–2025 годы норвежский фонд от нефтегазового сектора получил около $436 млрд, но за этот же период государство изъяло лишь $67 млрд, тогда как Казахстан при поступлениях (за 18 летний период) около $210 млрд выбрал из суверенного фонда $173 млрд. В результате норвежский фонд накопил за время существования $2,11 трлн, тогда как стоимость Национального фонда Казахстана на конец 2025 года составила лишь $63,9 млрд.

Если бы Казахстан придерживался фискальных правил, сопоставимых с правилами норвежского суверенного фонда Global, ограничивая изъятие средств уровнем долгосрочной доходности фонда (3%), то, по самым консервативным оценкам, к концу 2025 года активы Нацфонда могли бы составлять около $205 млрд вместо фактических $63,9 млрд.

В таком случае в 2025 году Нацфонд мог бы принести около $31 млрд инвестиционной прибыли, исходя из достигнутой им 15%-ной доходности. Это сопоставимо с ожидаемыми налоговыми поступлениями республиканского бюджета предыдущего года — 15,2 трлн тенге, или около $29 млрд. В такой ситуации стране, возможно, не пришлось бы в той же степени наращивать внешние заимствования, повышать налоговую нагрузку на МСБ и тарифы ЖКХ. Часть потребностей бюджета и расходов на объекты ЖКХ можно было бы покрывать за счет дохода от накопленного капитала.

23 августа 2026 года К.Токаев предложил использовать средства Нацфонда для строительства социальных объектов, поставив под сомнение необходимость их хранения в зарубежных ценных бумагах.
Но именно инвестирование в глобальные ценные бумаги и жесткие фискальные правила позволили Норвегии создать фонд, чей инвестиционный доход в 2025 году достиг $227 млрд — больше совокупных доходов государства ($220 млрд). Т.е. Фонд может кормить страну при это сохраняя сам капитал.

Конечно, строительство социальных объектов необходимо. Но оправдано ли для этого использовать средства Нацфонда? Важно помнить, что фонд изначально создавался как механизм сохранения нефтяного богатства для будущих поколений. К тому же происходящее сегодня показывает, что этот резерв нужен не только для защиты от внешних шоков и потрясений, но и как страховка от ошибок тех, кто принимает решения сегодня. Поэтому прежде чем расходовать столь важный резерв, есть смысл еще раз поискать ресурсы внутри самой бюджетной системы — оптимизировать затраты государственных и квазигосударственных структур, усилить контроль за использованием средств и сократить значительные коррупционные потери.

В этом контексте важно помнить, что нефтяная эпоха все быстрее приближается к переломному моменту. По прогнозу IEA, спрос на нефть как топливо может достичь пика уже около 2027 года, а общий мировой спрос — к 2030 году. Поэтому готовиться к эпохе после нефти необходимо уже сегодня. Пока не создана новая основа роста — высокие технологии, прикладная наука, человеческий капитал и новые экспортные отрасли, — расходование суверенного фонда на текущие задачи вряд ли можно назвать разумной стратегией.

Поговорили со старшим коллегой Досымом Сатпаевым о том, сможет ли Казахстан когда-нибудь производить свои чипы, как создать сильный средний класс и что нужно делать уже сегодня, чтобы не проиграть будущее завтра.

Обсудили некоторые вопросы из моей книги «Не проиграть будущее». В частности — по каким принципам создаются технологические компании и почему без развития технологий в странах не появляется полноценный средний класс.

НИОКР, инженерные школы, собственные сложные продукты — это не мода и не вопрос престижа. Это способ современной экономической выживаемости и возможность создавать более производительную экономику, в которой появляются новые компании, профессии и доходы.

В целом надеюсь, интервью получилось не только интересным, но и полезным — особенно для тех, кто пытается понять, каким должно быть технологическое развитие Казахстана и что мы можем начать делать уже сегодня.

https://youtu.be/dDSlKl3Vf4w?si=mWli6e7lZwZaOZGl

По данным Высшей аудиторской палаты, государственный долг Казахстана за 2025 год вырос на 4,61 трлн тенге по сравнению с 2024 годом и достиг 36,44 трлн тенге. За десять лет он увеличился более чем в четыре раза — с 9,02 трлн тенге в 2015 году до 36,44 трлн тенге в 2025-м.

Основная часть долга — более 95,6% — приходится на Правительство: его обязательства за год выросли с 30,08 до 34,85 трлн тенге. При этом из 8,26 трлн тенге новых займов, привлечённых в 2025 году, 4,19 трлн тенге — более половины — пошли на погашение ранее привлечённых займов. 

Долг квазигосударственного сектора (КГС) в 2025 году составил 29,2 трлн тенге, увеличившись за год примерно на 5,55 трлн тенге.  Долг группы «Байтерек» за год вырос с 9,88 до 13,25 трлн тенге, увеличившись на 3,37 трлн, а долг «Самрук-Казыны» — с 10,99 до 12,74 трлн тенге, или примерно на 1,75 трлн тенге.

ВАП отмечает, что внешний долг КГС растет быстрее внутреннего: за год он увеличился на 3,43 трлн тенге, что повышает чувствительность этого долга к валютному курсу и внешней экономической ситуации. 

Также аудиторы ВАП указывают на изменение соотношения между государственным финансированием квазигоссектора и поступлениями от него в бюджет. В 2025 году государство направило квазигосударственному сектору в виде бюджетного финансирования 811,8 млрд тенге, против 757,1 млрд тенге годом ранее. При этом обратно в бюджет КГС перечислил в виде дивидендов, доходов от участия государства и части чистого дохода лишь 193,3 млрд тенге.

Ненефтяной дефицит республиканского бюджета в 2025 году составил 11,1 трлн тенге, или 6,9% ВВП. По сравнению с 2024 годом он вырос примерно на 2,1%, а с 2022 годом — на 28,9%. При этом ВАП отмечает, что такой уровень превышает параметры Национального плана развития до 2029 года.

Вместе с тем снижается экономическая самостоятельность регионов. За пять лет объём субвенций из РБ в региональные вырос с 2,1 трлн тенге в 2021 году до 5,7 трлнв 2025-м — почти в 2,7 раза. При этом трансферты и субвенции составили более 40% расходов региональных бюджетов. Зависимость особенно заметна в отдельных областях: в 2025 году собственные доходы составляли лишь 19,3% доходов Туркестанской области, 21,8% — Жетысу и 22,8% — Кызылординской области.

В итоге отчет ВАП ставит вопрос о качестве управления государственными финансами. Рост долговых обязательств, сокращение поступлений от квазигоссектора и разрыв между освоением бюджетных средств и достигнутыми результатами показывают, что формальное исполнение финансовых планов ещё не гарантирует реального эффекта.

Подробнее тут https://factcheck.kz/articles/cena-gosudarstvennyh-rashodov-dolgi-rastut-otdacha-ostaetsya-pod-voprosom