В день похорон дождь лил стеной, едва ли позволяя разглядеть что-то на расстоянии больше метра. От стереотипности выворачивало наизнанку. Со всех сторон доносилось слезливое «Даже природа оплакивает её».
Горло сжало спазмом, ручка зонта заскрипела под пальцами. На плечо опустилась ладонь отца, сжала. Для всех вокруг это был умилительный жест тихой поддержки, понимания. Едва ли кто-то мог решить, что это требование. Молчи. Держи себя в руках. Не разводи соплей. Не позорься.

Барти не было позволено даже секундной слабости. Даже на похоронах собственной матери. В ушах звенел ее хриплый угасающий смех. Смешанный с шумом ливня, он заглушал чужие слова.

— Эй.

Она появилась перед ним словно отделилась от стены дождя, коснулась тонкими пальцами запястья, выглянувшего из-под манжеты пиджака.
Барти с трудом сфокусировал взгляд на бледном лице. Острые скулы, карие, почти черные глаза, черный шелк волос тонкими прядями обрамляющий лицо из под капюшона. На фоне голос мужчины, стоящего рядом с девушкой, передает его отцу соболезнования и просит держаться.

Алисе всегда было плевать на общепринятые правила. Она быстра и аккуратна: выныривает из-под зонта отца, и обнимает Барти за пояс. Шепчет что-то, он распознает только «мне жаль» и «она была чудесной». Нос щиплет, глаза приходится зажмурить, не допуская непрошенных запрещенных слез.

Он обнимает ее свободной рукой. Опускается лбом на острое плечо и дышит загнано. Алиса его не торопит. Сжимает ладонями пиджак на спине, дает время на эту несдержанную слабость.

Ей всегда было плевать на приличия, поэтому они ютятся под огромной, раскидистой елью, в стороне от общей массы одинаковых скорбящих теней и ждут, пока они разойдутся.

Ждут, чтоб она могла держать зонт над Барти, когда он, не жалея нового дорогущего костюма, опускается на колени у могилы. Липкая, размытая дождём глина чавкает, пачкая брюки.

Едва ли она хоть раз слышала такой надсадный, полный боли вой.

Регулус умер первым. Нечто утащило его быстро, без труда.

Эта сцена стояла у него перед глазами каждую минуту. Последние его слова звенели в голове, моргали алой, скрипучей от перепадов электричества надписью. Словно табличка над аварийным выходом.

«Я видел его.»
Его.

Барти никогда не чувствовал такого. Этот ужас. Липкий, густой, плотный. Он тёк по коже патокой. Застывал смоляным комом поперёк горла.

Это всё из-за него. Барти точно знал. Он умолял Регулуса простить его, наблюдая, как заколоченный гроб опускают в свежевыротую могилу.

;;

Несмотря на обманчивую худобу и хрупкость Эван силён. Ярость, с которой он толкает его в грудь раскрытыми ладонями и еще раз, в плечи, обжигала кожу. Барти едва удерживается на ногах.

— Не подходи, блять, ко мне! – Ужас в его глазах. Злоба и непонимание, отголоски неверия и предательства – Барти никогда не видел его таким.

Он делает шаг вперёд. Ладони раскрыты, руки подняты в капитуляционном жесте.
Эван – словно загнанный зверь – делает две шага назад. Бешеное дыхание звучит гулко.

— Кто сделал это с тобой? – На последнем слове голос надламывается, падает до едва различимого шёпота. Крауч делает шаг вперёд, маленький и осторожный. Эван не отшатывается от него, но готов напасть в любую секунду.

— Ты еще и спрашиваешь?! Серьёзно?

Барти не уверен, что хочет знать, кто сделал это с ним. С его Эваном. Кто оставил на его груди эти царапины, чьи пальцы оставили на его бледном горле синяки.
Он боится, что не сдержится.

— Ты! – Эван почти воет. Надсадно и зло. Расстояние сокращает резко, цепляется пальцами за ворот чужой футболки и сжимает так сильно, что ткань неприятно, с противным жжением врезается в кожу. Голос стихает до дребезжащего шёпота и Барти почти жалеет, что позволил себе этот вопрос. – Ты. Это был ты. Я видел тебя. Всегда, блять, только ты.

Барти не дышит.
На распечатанной ленте из фотобудки Эван был совсем один. Пустота, к которой он отчаянно льнул, была отчетливой. Регулуса утащила пустота.

«Что ты хочешь услышать, Крауч? Я видел только Эвана. Это всегда он. Что бы я, сука, ни делал. Куда бы ни шёл. Это он. Я видел его.»

«Ты! Ты. Это был ты. Я видел тебя. Всегда, блять, только ты.»

И в этот момент, когда лоб Эвана уперся в его плечо, когда он всё ещё истерически сжимал ткань его футболки, дышал надрывно и хрипло, Барти понял, что за свою жизнь он боится меньше, чем за жизнь Эвана Розье.