Начало в предыдущем посте. Итак, что за плюсы?

💛если у вас поставленное произношение, вам будет достаточно сказать буквально два слова, чтобы французы воскликнули: “О! Вы так хорошо говорите по-французски!” И можно ответить – о спасибо! – и дальше просто загадочно улыбаться.

💛Усвоить французскую фонетику может быть легче, чем кажется. Главное, не чеканить каждое слово, помнить, что маленькие – служебные – слова как магнитом притягиваются к большим – знаменательным – и образуют с ними единое целое, говорить по возможности плавно и монотонно, без резких взлетов и падений. И не путать звук расплывающейся улыбки со звуком недовольного кота (фото в комментариях)

💛И важно не игнорировать фонетику. Это можно позволить себе в других языках – но не во французском. Будет ошибкой сказать себе: я научусь как-нибудь говорить, а произношением займусь потом. Нет, произношением нужно заниматься сразу, не довольствоваться “ну вроде как похоже”, а сразу стараться воспроизвести французский ритм и интонации.

И если вы приходите ко мне учить язык с нуля, в первые месяцы мы спокойно и тщательно шлифуем каждый звук и ставим вам красивое произношение: ведь кроме комплиментов от французов в поставленной фонетике есть и другие преимущества. Если вы разбираетесь в звуках, вы будете точно знать, как каждый из них обозначается на письме и сможете прочитать любое слово. А не искать каждый раз озвучку в Гугле, потому что этап обучения чтению по каким-то причинам был пропущен. И главный бонус: чем лучше вы понимаете, как строится французская речь, тем лучше вы воспринимаете ее на слух. Чем ближе ваше произношение к аутентичному, тем точнее вы поймете, что говорит вам ваш собеседник.

Вывод: на сомнительные ремарки не обращаем внимания, комплименты принимаем с удовольствием и без стеснения, произношение совершенствуем. Такой план.

Прошла обучение новой методике, которая сейчас очень популярна во Франции. Называется approche actionnelle – или деятельностный подход. Записала подкаст про то, что мне понравилось и что вызывает вопросы.

Размышляю:
– должен ли учитель передавать знания или выступать в роли фасилитатора и медиатора?

– нужно ли пытаться понять грамматические правила или лучше выводить их самостоятельно?

– надо ли стремиться понять каждое слово в тексте или общего понимания достаточно?

– можно ли разложить язык на набор задач и свести его к роли инструмента?

Буду рада, если вы послушаете подкаст и расскажете о вашем опыте изучения языков. 😊

Очень хорошо помню этот момент: первый курс, мы сдаем экзамен по практике речи. Я рассказываю что-то о моде и пристально слежу за карандашом в ее руке. Каждый росчерк на бумаге – отмеченная ошибка. А каждая ошибка – минус балл.

На первом курсе я очень любила ходить во Французский культурный центр. Он находился в здании Иностранки. Дорога туда казалось мне безнадежно унылой: греческий ресторан и другие приятные заведения на Верхней Радищевской открылись только в десятые, а на стыке нулевых эта улица казалась мне бесконечно длинной, скучной, желтой, и там все время шел мокрый снег. А еще мы постоянно забывали, что каждый второй – или четвертый? – четверг месяца, Иностранка была закрыта. Чтобы книжные гномы успели перебрать все карточки в каталогах? Мы часто приходили к запертым дверям, и приходилось тащиться обратно по этой безкофейной и безблагодатной улице обратно к метро. Но иногда ворота все-таки были открыты, и можно было подняться на второй этаж, пройти через читальный зал, где я иногда с удивлением читала что-то про герменевтику, повернуть направо и оказаться – вот вроде бы тоже библиотека, но там все было иначе.

Французский культурный центр выглядел как редакция модного журнала: там были белые пуфики, синие шторы, место, где можно было в наушниках посмотреть фильм, какие-то диковинные, совсем иначе изданные книги. И еще журналы! Наглые, глянцевые, еще не купленные бессмысленными корпорациями, которые заменят всех авторов на чат-ботов. Я зависала над картинками и увлеченно выписывала в тетрадку всякие модные термины, поражаясь их количеству. Даже учебник Лаловой – где, кажется, были самые подробные списки слов – не мог угнаться за их разнообразием.

– Elle portait une robe en brocard. Она носила платье из парчи. – Зачем-то сказала я на экзамене, вспоминая свою первую и единственную привезенную мне из Франции куклу Барби, одетую во что-то шершавое и блестящее.
– Что? Brocard? – удивленно переспросила экзаменатор. Этого слова не было в списках – Ладно, идите. Отлично.

Ошибки. В нашем случае этот зависший над зачеткой карандаш, думаю, имел смысл: мы все-таки получали профессию и должны были точно знать, какой глагол как спрягается. Но вообще-то при изучении иностранного языка ошибки неизбежны и даже необходимы. Вам надо всего-то навсего построить у себя в голове еще один способ описания этого мира и – бонусом – нескольких воображаемых.

Мы наблюдаем, строим гипотезы, пробуем, схватываем общий рисунок, потом рассматриваем детали. Мы не можем сразу взять и запомнить управление всех глаголов. Мы не можем перетащить себе в голову систему местоимений – слишком много вариаций, нужно время, чтобы усвоить каждую позицию. Какие-то темы – типа артиклей или системы времен – требуют большого опыта взаимодействия с языком. Нужно проанализировать много текстов, чтобы точно знать, где употребить незаконченное прошедшее, а где законченное будет в самый раз. Пока мы в пути, мы неизбежно будем ошибаться.

Нас приучили, что ошибка – это неудача, знак того, что ты что-то не понял, где-то недоработал. Но в языке ошибка – наоборот, знак того, что вы не стоите на месте, вы двигаетесь вперед, гигантский пазл в вашей голове постепенно собирается в единую картину, его элементы, потолкавшись друг от друга, находят пары и образуют четкие красивые линии.

Но этап броуновского движения, хаоса, поиска необходим! Вы должны попробовать разное, приложить элементы один к другому, чтобы найти те, которые точно подойдут друг другу. Этот пазл нельзя поднять с пола и просто переложить себе в голову. Язык невозможно выучить наизусть: эту мозаику надо осмыслить и пересобрать. Тогда все заработает!

И если в вашей работе много правок, лучшая стратегия тут – поблагодарить себя за усилия и сделать работу над ошибками. Посмотреть внимательно на каждую помарку, осмыслить ее, написать правильный вариант. Ошибка – это не провал: это свидетельство нашей умственной работы, точка роста, возможность остановиться, осмотреться и перевязать шнурок на ботинке. Чтобы путь дальше был осознанней, а горизонт становился все яснее.

Это пишет моя подруга, замечательная переводчица Ира Филиппова. О том, как важно не поддаваться соблазну упрощения. И я с ней полностью согласна.

Я считаю, что поддерживать сложность, считаться с нюансами, думать над смыслами — значит, поддерживать мир. Мир всегда сложный. Простая только война.

Задумалась над дружеским комментарием под прошлым постом: «Вы усложняете».
Но да, это мой выбор.

Я сама очень чуткий (и даже можно сказать, психически нестабильный)) читатель: одно какое-нибудь меткое слово в книге может вызвать у меня смех на весь вагон метро — или слезы.
И, если я натыкаюсь в тексте на авторскую игру, если он меня заставляет в каком-то месте удивиться/озадачиться/вернуться на страницу и проверить, правильно ли я поняла — мне хочется все эти сюрпризы/недомолвки/неожиданные подсказки сохранить и в переводе.

Поэтому — да, я уверена, что книга не потеряла бы, если бы я пробежала мимо этого flat / natural и не стала усложнять себе (и вам)) жизнь, — но потеряла бы я сама! Я художественным переводом занимаюсь столько лет, в первую очередь, ради вот таких задачек.

А вот смешной пример того, как человек (точнее, сразу два человека, потому что у нас существует как минимум два похожих перевода этого английского романа) решил не усложнять.

В романе Уилки Коллинза «Женщина в белом» есть момент с таинственным анонимным письмом.

Герои долго рассуждают, пытаясь разобраться, кто мог его написать.

Среди прочего, по разным неочевидным признакам они пытаются выяснить, как минимум, женщина это написала или мужчина.

Долго и умно анализируют то, каким образом описывает автор письма свадебный наряд, какими пользуется оборотами, какой у него или нее слабый и мелкий почерк и так далее — и в результате позволяют себе предположить, что написать, пожалуй, могла все-таки женщина.

И англоязычный читатель вместе с ними ломает голову и думает: о бооооже, кто это написал?! Ну хотя бы женщина или мужчина?!! Ведь от этого зависит, что будет с бедняжкой мисс Фэрли!

Но)

Переводчица (-цы) решила не усложнять и перевела в этом анонимном письме глаголы прошедшего времени как есть.

И то, что в английском языке было бесполым "I looked..." превратилось в «Я посмотрела...»

И неясно, что должен подумать наш читатель о Уолтере и мисс Холкомб, которые стоят и гадают, мужчина это писал или женщина, если тут черным по белому написано "я посмотрелА".

Ну да, роман не стал от этого в целом хуже, но половина одной из его загадок автоматически разгадалась. Просто потому, что переводчице не захотелось поломать голову и придумать выход из положения. А он, конечно, есть - и не один.

Так что мой выбор — усложнять (ну, только там, где считаю важным, конечно!)

И еще раз всем большое спасибо!

Что делать, когда новые слова не запоминаются? 🧐

Первое и главное: не паниковать. Не впадать в отчаяние. Не форсировать события.

Нашему мозгу нужно время, чтобы осознать: теперь эту мысль я могу выразить и так тоже. Еще и на французском. Ученые считают: чтобы слово поселилось в долговременной памяти, с ним нужно взаимодействовать не менее семи раз. Для этого надо:

👂услышать его в речи учителя, на улице, в сериале или где угодно еще. Чтобы мозг встрепенулся и отметил: “А, точно! Это оно”.

Поэтому я регулярно задаю студентам вопросы с лексикой, которая возникла у нас во время обсуждения на уроках. То есть, если вы решили рассказать мне, как вы ходили, например, в салон красоты, и в процессе обсуждения нам понадобилось уточнить, как будут “челка” (une frange) “пепельный блонд” (le blond cendré) и “модная стрижка” (une coupe tendance), скорее всего, на следующем занятии я поинтересуюсь, как вы решили подстричься и покраситься. Чтобы вы снова и снова услышали эти новые слова, распознали их и употребили в речи.

🤩 Еще важно увидеть слово в новом контексте. Посмотреть на возможные сочетания. Приглядеться к окружению. Чтобы прикинуть: где оно будет уместно.

Поэтому я обычно предлагаю студентам посмотреть на новую лексику в необычном ракурсе. Особенно интересно это делать с классикой. С одной студенткой мы читаем “Красное и черное” Стендаля, и к нашим занятиям я с удовольствием нахожу в современных статьях выражения из романа XIX века. Что еще раз доказывает, что французский не так уж сильно изменился за последние двести лет, чтение классики сделает ваш язык точнее и убедительнее, а красота верно подобранного слова срока годности не имеет.

🙋‍♀️Но распознавания мало. Чтобы слово навсегда поселить в памяти, его надо употребить. Не один и не два раза. А несколько. Устно и письменно. И – что очень важно –осмысленно. Просто повторять слово несколько раз в отрыве от контекста не очень эффективно. Его надо вплести в речь, в историю, в ваш жизненный сценарий. Сделать его своим. Приготовить для него в своей голове уютный диванчик. Чтобы оно там расположилось и уже никуда не захотело бы уходить.

Поэтому я любое упражнение использую как повод поговорить. Раскрыть скобки недостаточно – важно понять, как лично вы в вашей речи будете использовать местоимение “on” или хитрый Subjonctif.

✍ Поэтому я часто прошу студентов писать мини-сочинения: от описания своих выходных до эссе на тему о важности сохранения связи со своим внутренним ребенком. Это всегда немного вызов, но, пожалуй, ничто так не учит структурировать изученный материал как письмо. Нет упражнения эффективней, чтобы научиться мыслить на новом языке – а именно это и отличает высокие уровни от начальных. И да, когда вы начинаете писать, совершенно не нужно переживать из-за ошибок. Их может быть много – и все это повод выявить возможные пробелы и закрыть их.

Помню, как в девятом классе к нам пришла новая учительница французского и попросила всех написать сочинение на тему “Моя личность”. Я помню испещренные красным проверенные страницы и – вместо низкого балла – ободряющий отзыв. Что-то вроде: “Текст очень хороший, а ошибки мы исправим”. Помню, что какие-то вещи – например, как правильно употреблять quelque chose de – я запомнила как раз после той работы над ошибками.

Если вы тоже хотите научиться выражать ваши мысли на французском, по-новому раскрыть свою личность и получить доступ ко всему прекрасному, чтобы было создано на французском языке, пишите мне в личные сообщения. Я расскажу, чем смогу вам помочь. 😊

А что вам помогает запомнить новые слова?

Среди книг, которые меня сформировали — кроме журнала Astrapi и французской “Красавицы и Чудовища” — была еще и эта: в рыжей обложке, на гладкой белой бумаге и с аккуратными колонками внутри. Называлась она L’ Art de conjuguer — “Искусство спряжения”. Наша спецшкола каким-то чудом закупила партию, и нам привезли ящики этого L’ Art de conjuguer из самого Парижа. Там было аккуратно расписано спряжение всех французских глаголов. Начиная с “иметь” и “быть” — avoir et être — и заканчивая самыми невероятными, типа résoudre или mouvoir.

Помню, я смотрела на них с любопытством, смешанным с недоверием, и радовалась, что вот хотя бы это пока не надо учить. Надо ли уточнять, что все, что было написано в этой книге, нам надо было именно учить? Как стихотворение? И так же торжественно рассказывать у доски? Помню, когда отвечала Subjontcif, забыла про “que”, которое обязательно должно ему предшествовать. Р.И. поставила мне четыре. “Ну вообще, конечно”, — подумала я, возвращаясь за парту.

За мной сидела Лена, которая обожала Бьорк, и Даша, которая плакала, когда я объявила ей с огромным облегчением, что программу за одиннадцатый класс буду сдавать экстерном и в другой школе. В другом ряду сидела отличница Вилена и еще Ира, которая в какой-то момент перестала ходить на французский. Мы, конечно, знали, что она не болеет, просто не хочет приходить в этот кабинет с кремовыми шторами, и разумеется, никому об этом не говорили. Когда все раскрылось, Р.И. искренне не могла понять, почему мы ей ничего не рассказали. Потому что в этом странном возрасте ты особенно остро ощущаешь, что вы и взрослые — что-то вроде противоборствующих армий, и предать свою стаю никак нельзя? Хотя мне часто хотелось из нее дезертировать. Вообще не уверена, что я когда-то была ребенком. Кажется, я родилась взрослой.

Возвращаясь к L’ Art de conjuguer — это книга, наверняка бы, понравилась Амели Нотомб с ее страстью ко всему японскому. В этом сборнике не было картинок, тем более разговоров, но, видимо, благодаря дизайну и верстке, он был абсолютно ясным. Мне даже глаз закрывать не надо, чтобы увидеть эти колонки с временами. В первой было Présent, во второй — Imparfait, в третьей — Conditionnel, в четвертой — Subjonctif. Где-то внизу ютилось коротенькое Impératif. Глядя на эту страницу, становилось совершенно очевидным, что наклонений во французском четыре, времен в Conditionnel, слава Богу, два, в Subjonctif их четыре, но нам сразу сказали, что два последних можно не учить.

Потом в университете нам эту информацию подтвердили и дали понять, что если мы не хотим выглядеть ridicules — смешными — а в пространстве французского языка это, кажется, самое страшное, что только может с вами случиться, то лучше нам забыть навсегда об Imparfait и Plus-que-parfait du Subjonctif. Нам даже рассказали поучительную, немного гоголевскую историю, чтобы подкрепить этот запрет.

Однажды одна учительница на кафедре решила блеснуть знаниями перед заезжим французом и сказала ему:

— Permettez-moi que je passasse.

Что можно перевести как: “Позвольте мне пройти” — но тут совершенно не нужно Imparfait du Subjonctif, владение которым учительница, подобно жене городничего, и хотела продемонстрировать. Флобер бы так никогда не написал. Это просто неграмотно. Француз не растерялся и ответил ей в том же самом безнадежно устаревшем времени:

— Passassiez, Madame, passassiez!

То есть: “Если уж вы вздумали употребить Imparfait du Subjonctif, я вам подыграю, но звучать это будет забавно и нелепо”.

Сейчас я учу испанский и там, на мое несчастье, вот эти два запретных времени широко употребляются. Может, поэтому я не могу их запомнить? А, может, потому что у меня нет испанской L’ Art de conjuguer и всего, что к ней прилагалось.

Купила курс испанского на платформе Lengalia. И не смогла заниматься. Хотя вообще я люблю образовательные платформы. И на одной из них с удовольствием прошла первые три уровня испанского — но ту придумали люди! А весь курс на Lengalia, кажется, придумал ИИ. И как же это уныло. Как тоскливо. Ощущение, что все время жуешь бумагу. Упражнений миллион — но все они совершенно искусственные: гладкие фразы, которые придумал робот и робот же озвучил. Есть тексты, есть упражнения на лексику — но это какие-то песни загробного царства. Хотя читаю сейчас Диккенса, и, кажется, даже привидения живее этой машины.

Мы так переживаем, так боимся выучить по учебнику “не тот язык, на котором говорят в жизни”. Ну так вот, на языке ИИ не говорит ни одно живое существо. Нет человека, который мог бы генерировать такие идеально-бессмысленные высказывания. Пьяный слесарь общается интересней, чем ИИ — это я могу заявить ответственно, брала как-то у такого интервью.

Вообще, анализируя эту отрышку технического прогресса, понимаешь, что идеальный текст — это текст мертвый. Живой всегда несовершенный, с шероховатостями, нелепостями, обрывочными или — наоборот — слишком затянутыми мыслями. Странными образами. Глупыми шутками. Который несет в себе нечто человеческое и может тебя этим человеческим тронуть.

Это бабочка, которую еще не посадили на булавку, чтобы рассмотреть, как она устроена. Можно смотреть сколько угодно, мы никогда не создадим такую же. Мы не сделаем семечко, из которого вырастет дерево. Не соберем цветок, который бы пах. Кажется, про это нам рассказывает вся мировая культура. Андерсоновский заводной соловей никогда не запоет, как живой.

Мы не сотворим бабочку. Можно только самому не отказываться ею быть. Не делегировать машине пока еще работающие части своего мозга. Не лезть самому в формалин.

В Буэнос-Айресе снова осень: красивая, но не пронзительная. Листья здесь почему-то не пахнут, нет пробирающего ветра и влажной земли. Ты просто идешь по книжке-игрушке, и тебе показывают красивые картинки. В местной природе нет драмы, вся драма — в тебе.

С тех пор как у Вари нашли болезнь почек — к сожалению, это частая история у кошек, кому за — я покупаю ей строго-специальный корм в специальных магазинах. Сегодня ходила как раз в такой, прошла сквозь совершенно пустой Колехиалес: за закрытыми дверьми играли на гитаре и готовили что-то вкусное и горячее. Еще была пиццерия с барными стульями на улице, плюшевая изгородь и пара закрытых бутиков с вышитыми подушками. На проспекте Элькано — практически Энканто — градус зачарованности прорывался за пределы термометра. Такое никогда не объяснишь: просто вдруг все вокруг кажется ненастоящим и сказочным.

Там-то я и сделала кулинарное открытие этого сезона: недалеко от лавки всего самого нужного для собак и кошек находилась арабская лавка с чем-то, что я тысячу раз ела в Москве, когда уходила обедать из редакции в Милютинском переулке. Салат табуле, шаурма, пахлава.

Заходила я туда с опасением: дело в том, что у меня совершенно не складываются отношения с местными ресторанами. Вкусных и доступных я знаю, наверное, три — и мы отмечаем в них с друзьями дни рождения. Остальные вызывают чаще всего недоумение. Но Шами была совсем не такой.

Когда в последний раз я ела такую вкусную шаурму? На Большой Никитской в ларьке напротив Консерватории?

— Восхитительно! — сказала я. — Еще я возьму конвертики с зеленью и баба-гануш.

— Где еда? — спросила Варя, как только я открыла дверь. — Давай быстрее сюда. А то я съем твою.

Пара минут проходит между сценой, где Мария Анхелес выходит на балкон своей танжерской квартиры, а затем бежит открывать дверь: “Доченька моя - Mi niña!” - и той, где доченька - смертельно уставшая медсестра из Мадрида - объявляет: “Мама! Я продаю дом!” - “Мой дом? Вот этот? В котором я живу? Ты сошла с ума?” - “Да! И это не обсуждается. Я не справляюсь. В Мадриде слишком высокая аренда, моей зарплаты ни на что не хватает. А эта квартира записана на меня. Поэтому уже завтра сюда придет риэлтор. А ты всегда можешь поехать жить со мной в Мадрид” - “Но я не хочу!” - “Тогда ты можешь отправиться в местный дом престарелых. Я с ними уже обсудила эту возможность”.

Это первые минуты фильма “Улица Малаги” марокканской режиссерки Мариам Тузани. Главной героине в районе восьмидесяти, она носит испанское красное и черное, а еще средиземноморское желтое и зеленое, ходит на танжерский рынок за фруктами и чуросами, приносит розы умершему мужу на кладбище, болтает с сестрой-монахиней, которая дала обет молчания. Мария Анхелес говорит, а Жозефина слушает. Иногда крестится. Еще у Марии-Анхелес потрясающий дом: там висит люстра из тысячи цветных стекл, цветные обои в стиле Пьера Фабра - по крайней мере, так звали дизайнера, чьи рекламные материалы я переводила для выставки в посольстве Франции вечность назад. Еще у главной героини есть проигрыватель, на котором она слушает испанские романсы, и ее собственный мир, где она может сидеть в кресле-качалке, обмахиваться веером и поливать бегонии на балконе.

И совершенно невыносимо видеть, как она бросает сумку на застеленную бежевым пледом кровать в доме престарелых. Можно смириться с тем, что тебе стучат, пока ты осваиваешься в новой ванной, с едой, которая не вызывает аппетита, с гимнастикой на свежем воздухе, но только не с тем, когда к тебе приближается женщина с ножницами и собирается остричь твои длинные на анжеликин манер уложенные волосы.

Мария-Анхелес отталкивает руку с ножницами, объявляет врачам, что решила воссоединиться с дочерью, вызывает такси и говорит шоферу: “Домой”. Ее квартира еще не продана: туда иногда наведываются потенциальные покупатели, но М.-А. по началу прячется в старинном шкафу, а потом очень удачно застает риэлтора с любовницей в пока еще своей гостиной. “Или я всем про тебя расскажу, или ты будешь делать то, что скажу я” - говорит она ему. Еще М.-А. заводит роман с антикваром, едет с ним к морю, открывает импровизированный бар в своей квартире, выкупает обратно любимый проигрыватель. И еще жизнь, которую у нее почти отобрали. “Почему дочь так поступает с тобой? - спрашивает М.-А. ее новый друг. - Я уверен, ты была хорошей матерью! - Знаешь, - отвечает она. - Есть вопросы, которые не имеют ответа”.

Квартира, в конце концов, продастся. Дочь обнаружит, что ее мать даже и не думала есть пюре под звук телевизора в доме престарелых. В финальной сцене медсестра из Мадрида плачет от страха и бессилия на танжерской кухне. Невозможно продать детство, пока живы родители.

Что узнала! Оказывается, слово “гламур” происходит от “грамматики”, а промежуточное звено между ними – ведьмовская книга “гримуар”.

Началось все с греческого глагола graphein, который означает “царапать” и “писать”. От него же, кстати, стиль сграффито и граффити! От graphein появилась gramma (буква) и выражение grammatike tekne – искусство письма! Затем все это пришла и позаимствовала латынь. В Средние века ею чрезвычайно заинтересовались французские ученые. Они писали серьезные учебники по латинской грамматике, но обычные люди относились к этим трудам с недоверием. Книги какие-то. Что-то непонятное там написано. Колдовство какое-нибудь! И так в народном создании грамматика превратилась в гримуар, книгу тайн и заклинаний.

Затем вместе с Вильгельмом Завоевателем французский язык пересек Ла-Манш и на пару веков обосновался в Англии. (Читала, кстати, недавно, что если бы не Жанна Д'арк, английский монарх мог бы возглавить Францию, и языком этого объединенного королевства стал бы французский! Потому что тогда английская знать говорила по-французски! В общем, неприятие, которое французы питают к английскому языку, – на самом деле, тоска по утраченным возможностям). Грамматика тоже переезжает в Англию, там ее начинают воспринимать как “обучение”, а еще гостит в Шотландии, где к ней относятся так же настороженно, как и во французских провинциях. И она тоже начинает восприниматься как тайное знание! (учитывая сложность что латинской, что французской, что английской грамматики это, в общем-то, неудивительно).

Так в Шотландии grammar эволюционирует в glamour, который означает ни что иное, как “магию” и “чары”. Затем это новое слово перемещается в Англию и там начинает означать “магическую красоту”. А в 1970-е годы glamour, наконец, приезжает во Францию. Французы великодушно принимают этот англицизм, ведь корни у него французские!

Если бы я продолжала преподавать в университете, обязательно рассказывала бы студентам эту историю на первой же паре. Чтобы, открывая учебник французской грамматики, они бы представляли, что не глаголы спрягают, а получают доступ к тайным знаниям. Что, в общем-то, так и есть.

Если идти на запад по Томас Альварес, скорее всего, не найдешь ничего интересного: обычная изнаночная улица с заправками, автосалонами и шумными перекрестками. Хотя даже там встречаются столы на асфальте, а за ними – пожилые синьоры с кофе, а еще настольный хоккей, в который играют в ожидании стрижки клиенты парикмахерской.

Но надо идти дальше и у цветочной лавки свернуть на улицу поэта Леопольда Лугонеса. Из виллы Ортузар пойти к вилле Уркиза – и там будет уже не знаю какой по счету совершенно другой Буэнос-Айрес. С потрескавшейся плиткой, плюшевыми фасадами, зелеными коридорами – потому что деревья смыкаются у тебя над головой и запирают эту шкатулку. И можешь сколько угодно гулять внутри и смотреть на диковины.

Пока шла, видела желтые листья на белом мраморе, перевернутый зонт на мокрой земле – а в нем розовые цветы с соседнего дерева. Пресвятую Деву Марию, супермарект – и белого кота в электрическом свете.

Потом улица поэта переходит в улицу адмирала и выплескивается в открытое поле. Все окраинные районы похожи. Акварельное небо, размытое поле. В Сааведре – как и в Гольяново – подростки обнимаются по лавочкам и гоняют в футбол. Только что в Буэнос-Айресе это делают – и то, и другое – чуть с большим энтузиазмом, чем в Москве. На секунду мне показалось, что над Сааведрой поднялись горы. Но потом я вспомнила, что тут у нас только море, которого нет.

Ну вот, оказывается fashion тоже французское слово! И произошло оно от всем нам известного façon (фасон), вернее, от его регионального варианта “фашон”. Так говорили в XI веке в Нормандии, откуда и приплыл в Англию в 1066 году Вильгельм Завоеватель. “Фашон” прижился на острове, преобразовался в fashion, французы почувствовали, что есть в этом слове некоторая дерзость, которой не хватает их респектабельной la mode, и уже у Бальзака мы встречаем модников-fashionistas.

Сейчас fashion в пространстве французского языка вызывает неоднозначные чувства. Его с удовольствием употребляют редакторы модных журналов – потому что не будешь же все время писать “à la mode”, нужны и синонимы, ну и вообще, чтобы добавить тексту бодрости. А литераторы и эссеисты – к которым во Франции все еще прислушиваются больше, чем к лингвистам, – конечно, против.

Говорят, c’est ridicule! Это смешно! Эта ваша fashion! Зачем вы ее употребляете! Перестаньте. Тем более, все же знают, кто вообще придумал моду. Конечно же, мы. Причем сразу на всех языках.

К вопросу о том, почему французская орфография такая странная. И почему нельзя, наконец, провести реформу и начать писать так, как слышишь?

Интересно, что попытки реформировать французскую орфографию были: самая значимая случилась в конце XIX века. Семь тысяч человек подписали петицию, в которой просили отменить аксаны, убрать непроизносимые буквы и отказаться, наконец, от согласования с глаголом avoir! Даже министр образования Жюль Ферри призывал учителей не злоупотреблять диктантами и не придираться к правописанию. “Нам нужны граждане, а не грамматисты!” – писал он в 1880 году. Но ничего не сработало. В интеллектуальных кругах реформа поддержки не получила.

Еще была попытка сделать все то же самое в начале 1990-х. Безуспешно. Изменения были внесены самые минимальные, да и они не слишком соблюдаются.

Можно было бы предположить, что реформе противятся косные академики, которые отказываются “чекать привилегии” и хотят любой ценой сохранить сложную орфографию. На самом деле, причина не в этом. Или не только в этом. Просто если французские слова начать писать в точности так, как они слышатся, язык станет нечитаемым. Во французском около 6.000 омонимов – слов, которые произносятся одинаково, но обозначают совершенно разные вещи. Если писать их одинаково, как разобрать смысл?

Этим же вопросом задавались и средневековые монахи-ученые, которым мы, во многом, и обязаны современной французской орфографией. У них был язык, который – в отличие от родственных испанского и итальянского – очень сильно отошел от матери-латыни в плане звучания. (За это скажем спасибо франкам). А еще у них было 23 буквы латинского алфавита – другого не было! – и им надо было вместить в них 37 французских звуков! Они старались, как могли. Чтобы различить на письме омонимы, обращались к спасительной латыни. Чтобы отличить temps – время – от tant - столько, время стали писать с “mps” – потому что каждому грамотному человеку в то время было понятно, что французское temps произошло от латинского tempus!

Еще это было время, когда люди переходили от устной передачи знаний к письменной. Тогда настал рай для интровертов, которые, наконец-то, могли засесть в библиотеке с книгой и читать, сколько влезет. Еще они могли спокойно размышлять и делиться своими мыслями в виде длинных текстов. Есть мнение, что сейчас эта эпоха подошла к концу, и мы опять – как в дописьменную эпоху – обмениваемся короткими репликами и спорим до одурения, как наши предки под каким-нибудь священным деревом. Только что делаем это в соц.сетях.

То есть, у средневековых ученых не было задачи написать текст, который бы можно было легко читать вслух. Им нужно было создать такую форму языка, которая бы сообщала читателю информацию, которой нет в звуковой оболочке. На слух по-французски совершенно невозможно понять “он поет” или “они”? – а на письме, пожалуйста, все очевидно! Поэтому французская орфография получилась такой информативной и насыщенной смыслами, но еще и гармоничной и красивой.

Когда французы в конце XIX века массово пошли в школы и стали ее изучать, орфография стала для них тем, чем для героя Стендаля Жюльена Сореля была латынь. Знак полученного образования, а еще социальный лифт, возможность переменить судьбу, уехать из деревни в город и найти работу получше. За это французы не возненавидели – а наоборот – полюбили свою орфографию и возвели ее в ранг национального достояния. Поэтому и провалились все реформы. Не так уж и сложно освоить правила согласования возвратных глаголов – зато преимущества от приложенных усилий оправдывали себя полностью. Тогда орфография определенно стоила испачканных чернилами рук и сломанных перьев. Сейчас для перемены участи во Франции знания орфографии, к сожалению, недостаточно. Хотя… по-настоящему хороший французский все еще в цене, а диплом Ecole Normale – самого престижного гуманитарного вуза Франции – дает очевидные преимущества на рынке труда. Ведь если вы освоили правила согласования с глаголом avoir, значит, вам вполне можно доверить управление небольшим предприятием. Одно точно не сложнее другого.

Что еще хотела сказать про язык. Чтобы ваше обучение было успешным, имеет смысл сочетать две вещи: собственно изучение и практику. Причем делать надо и то, и другое. Потому что если хоть что-нибудь из этого уравнения убрать, хорошего результата достичь будет трудно.

Изучение — это когда вы наблюдаете за языком, смотрите, как он устроен, из каких элементов состоит и как они сочетаются между собой. Изучение — это и когда вы делаете упражнения по грамматике, и когда внимательно читаете текст, и когда расшифровываете аудио. Это анализ языка, и если его убрать, если вы решите брать язык из среды, из воздуха, из разговоров — вы, скорее всего, научитесь решать в новой стране повседневные задачи, но глубокой интеграции может и не случиться. Язык — слишком сложный и прихотливый механизм, и вот так, сходу, без вглядывания, без изучения, без тренировки, его невозможно ни декодировать, ни усвоить. Чтобы вести клишированный диалог — да. Чтобы рассуждать на сколь угодно сложные темы — так, чтобы ваши собеседники хотели вас слушать — навряд ли.

Поэтому когда вы говорите “Мне только разговорный и без грамматики”, так тоже, конечно, можно, но на выходе это будет очень ограниченный разговорный, неровный и не всегда ясный. Ошибки — это OK на начальных уровнях, но чем амбициозней ваши цели, тем точней, красивей и глубже должна быть ваша речь. А такой без изучения не добиться.

Когда вы говорите: “Мне мешает барьер”, часто, на самом деле, вам мешает недостаток знаний. Вы не говорите не потому что боитесь. А потому что не чем. И тут имеет смысл делать акцент не на “разговор”, а на изучение.

Но и им одним ограничиваться нельзя. И мы тоже все знаем, что происходит, если делать только упражнения и пересказывать тексты. Язык, который не практикуют, не пропускают через себя, не используют для общения, очень быстро улетучивается из памяти. И если в изучении надо быть сосредоточенным и внимательным, в практике имеет смысл ослабить контроль, отпустить страх и просто мыслить вслух. Думать о том, что ты хочешь сказать, а не как. Практика - это любая неподготовленная речь, это когда вы рассказываете учителю, как провели выходные, пишите комментарий в соц.сетях, болтаете со случайным прохожим. Когда вы говорите, вы словно даете сигнал мозгу: все, что я прочитала, услышала, прописала — мне все это нужно! Это и про меня тоже, это моя история, моя новая идентичность.

Поэтому, дорогой мозг, не надо отправлять эти ценные тома в архив, я еще буду их сто раз перечитывать и править. И да, в этой импровизации вы совершенно точно будете брать неверные ноты, но без этих проб и вариаций, без этого внезапного танца под дождем, без поиска и риска не будет самостоятельной мысли, не будет речи. В языке нельзя — как в музыке — в начале все выучить, а потом сыграть. Вам всегда нужно будет сочинять новое произведение в моменте. Поэтому важно тренировать сам навык, а не просто заучивать существующие паттерны.

В общем, язык — это такая кухня с тысячью горшков со всякими снадобьями, загадочными корешками и хитрыми специями. Содержимое каждого надо внимательно изучать, пробовать и сразу готовить. Так можно, в конце концов, стать шеф-поваром, открыть свой ресторан где-нибудь на Монмартре и приготовить лучшее в мире… что вы больше всего любите?

Эту историю было бы интересно представить в деталях. Мы знаем только, что изобретатель аксанов — специальных значков, которые ставятся над французскими гласными — Жоффруа Тори родился в городе Брюже в Беррийском герцогстве. Это самый центр Франции, и есть мнение, что французское произношение, которое впоследствии взяли за норму, сформировалось именно там.

Жоффруа появился на свет в 1480 году, ровно через 20 лет после того, как в его родном городе открыли университет. И хотя родители его были землепашцами, это не помешало Тори там отучиться, а потом поступить в еще более престижный Болонский. Кажется, в пятнадцатом веке высшее образование было доступней и демократичней, чем это можно себе представить.

В 27 лет Тори приезжает в Париж, устраивается на кафедру в Сорбонну, преподает там грамматику, а потом открывает книжную лавку в Латинском квартале. Называлась она “Разбитый горшок”. В то время, чтобы продать книгу, надо было ее самому напечатать. Каким шрифтом, в какой орфографии — это часто решали сами печатники. То есть, они же часто были и авторами, и иллюстраторами, и дизайнерами. Строгих норм французского правописания тогда еще не было — их только предстояло придумать. И Тори — как и многие в то время — констатирует, что французский язык не помещается в латинский алфавит. В языке Цицерона было 27 звуков, во французском — 40!

Римлянам хватало одной буквы E, французам надо было ее приспособить для обозначения четырех разных звуков: открытых и закрытых, произносимых с участием губ и без. Как? Как раз с помощью специальных значков.

Тори решает, что для начала было бы неплохо определиться, когда мы читаем конечную “e”, а когда нет. И он выводит на сцену аксан-тэгю (accent aigu) “é”, высокий аксан, и ставит его на произносимые конечные “e”. Так с аксанами он печатает сборник стихов Клемана Маро — того самого поэта, который придумал самое сложное правило французской грамматики: согласование с глаголом avoir. Кажется, у них там была отличная компания.

Еще Тори придумал аксан-сирконфлекс (accent circonflexe). Когда-то им пользовались греки, чтобы обозначить движение голоса вверх-вниз. Во французском такой мелодичности мы не наблюдаем, но сам знак симпатичный — ê — видимо, Тори и выбрал его за красоту. Зачем он ему был нужен? К тому времени во Франции вот уже пять веков, как перестали произносить букву “S” перед согласной, но, разумеется, это был не повод ее не писать. Зверь — bête — писали как beste (от латинского bestia). S писали, но уже не произносили. Тори предложил убрать эти непроизносимые S, и в память о них поставить аксан сирконфлекс.

Не то что бы его смелые новшества были восприняты с восторгом. Аксанам потребовалось два века, чтобы закрепиться в языке. За это время к эгю и сирконфлекс присоединился аксан грав (accent grave) — è — его придумал автор первой французской грамматики Жак Дюбуа. И ставил он его на непроизносимые конечные “e”, видимо, чтобы точно всем показать: эту букву мы не произносим!
Долгое время писатели использовали аксаны максимально свободно — или не использовали вообще. Пока в 17 веке их не стал яростно защищать Пьер Корнель — он первым стал писать vous êtes, а не vous estes.

А в 18 веке Французская академия, наконец-то, собралась с мыслями и решила навести порядок в этом диком, но симпатичном саду. Придать ему версальскую выверенность и завершенность. Так “é” accent aigu стали использовать для “э” закрытого (прижмите кончик языка к основанию нижних зубов, края языка — к верхним, и растяните губы в улыбке), è accent grave и ê accent circonflexe для “Э” открытого (откройте рот так сильно, как сможете, язык держите по возможности плоско).

Как раз как и хотел Тори. Сам он написал все, что думает об аксанах, в своей главной работе “Цветущее поле” (Champ fleury). На сайте Национальной библиотеки Франции ее даже можно можно полистать. Там Тори предлагает еще и свой вариант шрифта для французского языка: более ясный, гармоничный и связанный с пропорциями человеческого тела. Потому что “то, что не ясно — не по-французски”. Это сказал уже другой писатель Антуан Ривароль — но смысл тот же.

На днях меня спросили, чем я собираюсь заниматься летом, и я радостно ответила — работать! — потому что в Аргентине, где я живу, сейчас не лето, а зима с мандаринами, и настроение у меня бодрое и рабочее. Я внимательно посмотрела на свое расписание и поняла, что могу пригласить еще двух-трех человек на занятия французским.

Итак, почему вам имеет смысл обратиться ко мне:

🍊я сама свои первые слова на французском сказала в семь лет, окончила одну из лучших французских спец.школ Москвы, потом совершенно закономерно продолжила изучать французский в вузе, в 2003 году получила красный диплом МПГУ, сама преподавать в университете начала на 5 курсе. То есть, я прошла весь путь изучения языка с нуля до свободного владения, отлично понимаю, как он устроен изнутри, где вас подстерегают основные трудности и как их преодолеть.

🍊До отъезда из России я преподавала французский в МГИМО, где одна из самых сильных языковых школ и чьи студенты гарантированно овладевают иностранным языком. Я научилась там самым эффективным методикам, которые сейчас с удовольствием применяю в частной практике. Я преподаю по учебникам, написанным преподавателями МГИМО, и каждый раз убеждаюсь, что они дают прекрасные результаты.

🍊Кроме преподавания я очень много и разнообразно работала с французами и смогла изучить живой разговорный язык. Я закончила французскую магистратуру по журналистике, 10 лет руководила редакцией французской газеты, перевела множество конференций французских писателей, а также несколько книг — мне хотелось попробовать все, что только можно делать с французским. Я помогу вам сформулировать ваши мысли так, чтобы они звучали максимально естественно и аутентично.

🍊У меня есть рекомендации основателя франко-российской торгово-промышленной палаты и атташе по сотрудничеству в области французского языка, но больше всего я дорожу рекомендациями моих студентов. Их можно посмотреть по этой ссылке. Это отзывы от учеников, с которыми мы занимаемся год и более.

Пишите мне, если вы только собираетесь учить французский или хотите улучшить свои знания, обрести уверенность, перестать вслушиваться, догадываться и искать нужное слово, начать понимать в точности то, что вам говорят, и свободно выражать свои мысли и чувства. Я работаю со всеми уровнями от A1 до С2.

✍Цена индивидуального занятия: 40 евро (или 3.500 рублей) за 60 минут или 50 евро (или 4.500 рублей) за 90 минут.

Писать можно сюда: @Inna_SD

Буду благодарна за репост!

На первой встрече вы часто задаете мне закономерный вопрос: “Как проходят ваши уроки французского?”. Рассказываю.

В начале я спрашиваю, как у вас дела, как вы провели выходные и что интересного вы хотите мне рассказать. Пока вы говорите, я вас внимательно слушаю, анализирую вашу речь и записываю все, что можно улучшить. Затем мы вместе исправляем ошибки, я даю рекомендации, как вам звучать естественнее и красивее. На следующем уроке мы возвращаемся к тому, что вы рассказали на предыдущем, вспоминаем уже знакомые слова, составляем с ними новые фразы. Так лексика прочнее запоминается, а ваша речь становится богаче, точнее и аутентичней.

Затем мы переходим к программе. Для уровней A1, A2 и B1 я работаю по линейке Accent français. Ее написали замечательные преподаватели из МГИМО: Людмила Эрстлинг и Мария Петрова. Почему я рекомендую этот учебник? Я видела его в деле в университете: эта машина гарантированно довезет вас до желаемого уровня. Эти книги полнее, детальней и основательней, чем большинство французских учебников. Они сделаны так, чтобы вы точно поняли, чем imparfait отличается от passé composé, когда и где надо употреблять subjonctif и как прямая речь трансформируется в косвенную. Кроме подробной проработки грамматики, в книгах также детально дается лексика по всем важным темам, много речевых ситуаций, упражнений на аудирование + классные художественные тексты. После A2 по Accent français вы уже можете читать романы на французском. И главное: мы не летим по верхам, не ограничиваемся примерным пониманием, мы полностью прорабатываем каждую тему, и нам не нужно возвращаться назад, чтобы закрывать пробелы.

А еще слова не остаются в тетрадке, все выводится в речь. Большую часть урока вы говорите: и это не зубрежка, не автоматическое повторение и не чтение текста вслух, вы выражаете свои мысли - если не с самого первого, то со второго урока точно. Потому что лучший способ запомнить любой учебный материал — осознанно употребить его, самостоятельно выстроить с ним высказывание. Так, чтобы мозг принял: теперь эту мысль я могу выразить и так тоже.

Если вы делаете домашнее задание, я проверяю его до занятия и присылаю вам правку письменно. То есть, вы сами можете посмотреть, что исправлено - и мы не тратим время урока на проверку. Только обсуждаем непонятные моменты. Поэтому честный ответ на частый вопрос — как пройти уровень быстрее — будет такой: выполнять домашнее задание. Других секретов нет.

Если вы добрались до высоких уровней и хотите совершенствовать свой французский, я составляю программу под ваши нужды и интересы. С одной студенткой мы уже прочитали “Саламбо” Флобера, сейчас читаем Стендаля, обсуждаем французский XIX век и глубоко работаем со словом, убеждаемся, что “романный французский” совсем не устарел и все те же слова можно найти в современной прессе. С другой студенткой мы сфокусировались на деловом французском, подробно разбираем статьи из экономической прессы, анализируем новости и работаем с лексикой, нужной для работы во французской компании.

Я делаю все возможное, чтобы ваш французский становился по-настоящему свободным и чтобы вы с его помощью могли выразить себя со всей точностью и глубиной.

А как выглядит ваш идеальный урок? Что там точно должно быть? А чего бы видеть не хотелось?

— Почему вы не ставите NE? — грозно вопрошала мадам Гужон четвертый Б. — PAS ставите, а про NE почему забываете?

Эту сцену я наблюдала пару лет назад во французском лицее Буэнос-Айреса. Мадам Гужон, гроза учителей французского — кажется, только на ее уроках царила сосредоточенная тишина, а не милое щебетание —любезно согласилась пустить меня посмотреть ее урок, а я с увлечением фиксировала происходящее.

Четвертый Б в недоумении озирался. Что еще ей надо? — читалось в их глазах. Мы же сказали "PAS", зачем еще какое-то NE. Совершенно понятно, почему мадам Гужон хотела эту самую NE — потому что по правилам французской грамматики отрицательных частиц должно быть две! Одна ставится перед глаголом, вторая после. Также совершенно понятно, почему четвертый Б ее игнорировал: они не слышали ее в речи, не употребляли и, соответственно, не писали. В современном разговорном французском — и лингвисты давно уже это констатируют — NE употребляется все реже и реже. По данным 2014 года NE в устной речи употребляли только 14% французов. Велика вероятность, что постепенно эта частица исчезнет совсем.

Хотя, как нам рассказывает Жульен Сулье (Julien Soulié) в своей книге Les Pourquoi du Français — очень рекомендую всем франкофонам! — частица NE появилась первой, долго была единственной, а ни о каком PAS не было и речи. Старофранцузский довольствовался латинским NON, которое потом преобразовалось в NEN — отсюда, кстати, милое выражение que nenni! вот уж нет!
Помню, как наша корректорка, неукротимая Джулия, француженка с непревзойденным чувством стиля, правила в глубокой ночи в редакции на Никитском бульваре тексты под Интернационал и французских рэперов. Она размахивала руками и говорила Que nenni! Тогда я впервые и услышала это выражение. Потом она надевала леопардовое пальто и уходила пить вино на террасу Жан-Жака, а я оставалась вычитывать тексты.

А NEN, тем временем, сократилось до NE — или вообще до N’ перед гласной — и тут французы поняли, что им чего-то не хватает. Спрашивается, почему испанцам, например, всего хватало, а французам нет. Все дело в фонетике. Во французском мы ударяем не каждое слово — как в испанском — а ритмическую группу: одно большое слово и все примкнувшие к нему слова поменьше — местоимения, предлоги, частицы. И NE — безударное, обессиленное, прижавшееся к глаголу — просто терялось в прочих звуках. И это создавало проблемы. Смысл — важно же, что вы чего-то НЕ хотите — надо было усилить. И французы нашли выход. Они решили добавить драмы и стали говорить буквально: “Я не сделал ни шагу” — Je ne marche pas! (pas и означает “шаг”), или “Я не вижу ни точки” — Je ne vois point! — или еще “Я не пью ни капли” — Je ne bois goutte! Point до сих пор употребляется в литературной речи в значении “совсем нет”, goutte тоже можно встретить в выражении je n’y vois goutte — это практически “не видно ни зги”. А PAS настолько хорошо прижилось, что стало законным вторым отрицанием и вытеснило все остальные. Даже NE.

Хотя… в некоторых особо изысканных оборотах NE все еще царит в одиночестве. Например французская стрекоза из басни Лафонтена просит муравья поделиться с ней пропитанием в самых вежливых выражениях. — Je chantais! Ne vous déplaise! — говорит она. Не хочу вас огорчать, но я пела!

Если вы думаете, что это выражение употребляют только многомудрые французские академики, то нет. Видела его недавно в лионской прессе. Как ни странно, тоже в статье про насекомых и тоже с отсылкой к Лафонтену. Буквально: Большой зеленый кузнечик поёт день и ночь несмотря на все ваши возражения. (La grande sauterelle verte chante nuit et jour en ville, ne vous déplaise). Так что NE еще держит позиции, и выбирать себе склеп на кладбище забытых слов не планирует.