Покритикую сам себя. Последние годы стал с большим подозрением относится к спекулятивным продуктам, и потому что завиральные, и потому что неэффективные. И вот, по рабочей надобности, перечитываю «Роль труда в процессе превращения...» Энгельса Фридриха.
И — это текст двадцатиэтажной спекулятивности! Автор радикально неверно интерпретирует современные ему биологические знания, показывает полное неприятие дарвинизма, на который постоянно ссылается, на деле же демонстрируя глубинный тевтонский биоромантизм, и в целом даже не пытается свести концы с концами, прорабатывая скорее риторическую яркость, хрусткую ироничность и образную убедительность своего высказывания (типичный Энгельс).
И что же? Влияние этого текста недооценить невозможно. И это влияние, получается, вообще никак не связано с разумным качеством текста — а скорее с его спекулятивным предложением, спекулятивным соблазном, ничем, кроме своей агрессивной декорированности, не обоснованным.
В общем, как минимум, я должен признать, что "это" работает. Куда и как — предмет возможного обширного исследования.
И — это текст двадцатиэтажной спекулятивности! Автор радикально неверно интерпретирует современные ему биологические знания, показывает полное неприятие дарвинизма, на который постоянно ссылается, на деле же демонстрируя глубинный тевтонский биоромантизм, и в целом даже не пытается свести концы с концами, прорабатывая скорее риторическую яркость, хрусткую ироничность и образную убедительность своего высказывания (типичный Энгельс).
И что же? Влияние этого текста недооценить невозможно. И это влияние, получается, вообще никак не связано с разумным качеством текста — а скорее с его спекулятивным предложением, спекулятивным соблазном, ничем, кроме своей агрессивной декорированности, не обоснованным.
В общем, как минимум, я должен признать, что "это" работает. Куда и как — предмет возможного обширного исследования.
Текст, конечно, по-прежнему великолепен, сложнейший взбитый десерт, подлинно метаболическое — хоть и ни на чем не держащееся — теоретизирование.
После потопа в лаборатории собаки забыли все условные рефлексы
Forwarded from plants' curator
Так вот (как будто бы я не отсутствовала здесь пару недель) вчера мы начали проект-лабораторию Природа в городе. К ней мне захотелось поднять побольше материалов про то, что находилось на месте дельты Невы, что увидели люди, которые впервые оказались здесь, какая история места до человека. И как сильно он её изменил, чтобы построить город Петербург. Да-да, все мы знаем, про «город на болоте». But what does it mean exactly?
Вот вам одна история: в самом центре города, например, был заболоченный лес (угнетённые сосны, ольха, берёзы). Ну, это совершенно не входило в планы градостроителей, участок осушили с помощью Лебяжьей (осталась) и Красной канав (была на месте современного Ленэнерго), и появился Царицын луг – для сенокоса и выпаса. Но во время ассамблей и празднеств в Летнем саду весело и безудержно вытаптывался, превращаясь в пустырь с рудеральной флорой. Потом из него сделали Променад для прогулок – посадили деревья, но его как-то не успели до конца устроить, и он снова превратился в луг. При Екатерине – опять гулянья, луг исчезает практически. И при Павле – who could guess – строи, парады, плац, песок, Марсово поле. Не могу не думать о том, как бы я сегодня перебиралась по гати или перепрыгивала по мочажинам со слегой через болото, чтобы попасть на Миллионную.
Заповедный ельник был на Новой Голландии, Пётр выписал указ о его охране. Племянница Анна Иоанновна не очень пеклась об указах "всешутейшего" дяди, ельник вырубили. Интересно, как бы влияло произрастание мрачного, таящего опасность ельника с характерным напочвенным покровом (черничник, кислица и мхи) на успехи бизнеса на этой территории, где сейчас высокотехнологичный сад пряных трав от ландшафтного бюро Мох.
Схема Петербурга 1698-1703, горизонтальные чёрточки - подтопленные леса и болота.
Вот вам одна история: в самом центре города, например, был заболоченный лес (угнетённые сосны, ольха, берёзы). Ну, это совершенно не входило в планы градостроителей, участок осушили с помощью Лебяжьей (осталась) и Красной канав (была на месте современного Ленэнерго), и появился Царицын луг – для сенокоса и выпаса. Но во время ассамблей и празднеств в Летнем саду весело и безудержно вытаптывался, превращаясь в пустырь с рудеральной флорой. Потом из него сделали Променад для прогулок – посадили деревья, но его как-то не успели до конца устроить, и он снова превратился в луг. При Екатерине – опять гулянья, луг исчезает практически. И при Павле – who could guess – строи, парады, плац, песок, Марсово поле. Не могу не думать о том, как бы я сегодня перебиралась по гати или перепрыгивала по мочажинам со слегой через болото, чтобы попасть на Миллионную.
Заповедный ельник был на Новой Голландии, Пётр выписал указ о его охране. Племянница Анна Иоанновна не очень пеклась об указах "всешутейшего" дяди, ельник вырубили. Интересно, как бы влияло произрастание мрачного, таящего опасность ельника с характерным напочвенным покровом (черничник, кислица и мхи) на успехи бизнеса на этой территории, где сейчас высокотехнологичный сад пряных трав от ландшафтного бюро Мох.
Схема Петербурга 1698-1703, горизонтальные чёрточки - подтопленные леса и болота.
Имею смелость поделиться промежуточными сциапоническими разработками о грациозной причинности: воздух, грибные инфекции и три вида клещей.
https://mash.timepad.ru/event/1733422/
https://mash.timepad.ru/event/1733422/
Должен признать, что скучаю по старой науке — науке Дарвина или Фрейда. Она для меня определяется особой соконфигурацией мышления и наблюдения, которые взаимно крайне требовательны друг к другу — и взаимно крайне дополняющи. Мышление в такой науке становится материальным и холодным, становясь скелетом-с-сухожилиями в зазорах наблюдений, а наблюдения становятся концептуальными и горячими, делаясь движением монстрика знания.
Сейчас, как-будто, эти две части расслоились полностью. Настоящая наука занята данными, их анализом, оформлением в papers и, в итоге, бесконечной генерацией бессвязных фактоидов (что вполне отвечает потребностям техноиндустрии). Мышление отвалилось в studies, и там самозабвенно играет — без оснований, ответственности и корпуса.
Когда возникает чувство взаимной потребности (новый набор исследований в науке, переизбыток самоажиотации в studies), происходит некая встреча; но поскольку навыки сращивания концептуализаций и исследования утрачены, получаются странные конструкции вроде «интеллекта растений» — попытка заделать монтажной пеной дыру на месте текуче-связного, ответственного и смелого познания.
Результат оскорбителен и для растений, и для науки, и для философии, и лестен разве что для «интеллекта». Можно было бы обнадежить себя тем, что это первый, кривенький набросок на месте большого нового неясного понимания, и дальше последуют новые, блестящие теоретические и исследовательские акты — но что-то подсказывает, что с нашей современной неспособностью к длительной и последовательной работе, дальше будут не акты развития, а новая монтажная пена в новых дырах, а про старые через два года забудем. В них прогрызут норки мыши — и унаследуют наши невыполненные задачи и наши надежды.
Сейчас, как-будто, эти две части расслоились полностью. Настоящая наука занята данными, их анализом, оформлением в papers и, в итоге, бесконечной генерацией бессвязных фактоидов (что вполне отвечает потребностям техноиндустрии). Мышление отвалилось в studies, и там самозабвенно играет — без оснований, ответственности и корпуса.
Когда возникает чувство взаимной потребности (новый набор исследований в науке, переизбыток самоажиотации в studies), происходит некая встреча; но поскольку навыки сращивания концептуализаций и исследования утрачены, получаются странные конструкции вроде «интеллекта растений» — попытка заделать монтажной пеной дыру на месте текуче-связного, ответственного и смелого познания.
Результат оскорбителен и для растений, и для науки, и для философии, и лестен разве что для «интеллекта». Можно было бы обнадежить себя тем, что это первый, кривенький набросок на месте большого нового неясного понимания, и дальше последуют новые, блестящие теоретические и исследовательские акты — но что-то подсказывает, что с нашей современной неспособностью к длительной и последовательной работе, дальше будут не акты развития, а новая монтажная пена в новых дырах, а про старые через два года забудем. В них прогрызут норки мыши — и унаследуют наши невыполненные задачи и наши надежды.
С «растительным интеллектом» есть и большая производственная проблема. Понятно, что мы не думаем, что у растений тот же самый интеллект, с которым имеет дело психодиагностика. Так же мы не думаем, то нейросеть, рисующая котиков, это тот же самый интеллект, что пишет книжки про антропоцен (хотя). Поэтому понятие «интеллект» становится у нас расширенным — включая в себя всё новые и новые феномены и процессы.
Таких расширенных понятий у нас накопилось уже несколько десятков. Расширение стало базовым приемом: вместо введения новых понятий и новых связей между ними, мы бесконечно расширяем старые. Это классический duct tape design, это классический технологический долг (ок, концептуальный долг) — и какой-то команде кризисных инженеров это однажды всё придется разгребать, проклиная одновременно и ленивых, и торопливых предшествующих.
Школьное напоминание: мышление начинается в различении. Различение позволяет устанавливать связи и отношения. Мы исходим из благородной цели установить множество новых связей с растительным миром — и для этого нужны новые различения, которые позволят выстроить новые интерфейсы на своих мембранах, а не абстрактные "мы одной крови". Разной, черт подери, и это прекрасно, это вызов — и это требует соответствующей этому вызову концептуализации.
Конструировать новые понятия очень сложно, намного сложнее, чем растягивать старые. Понятия, концепции требуют очень разнородных кусочков для своего тела, и одновременно тонкого и надежного их сращивания. Но разве работа такой сложности и не доказывает, как раз, что мы в принципе имеем право что-то думать про «интеллект растений»?
Таких расширенных понятий у нас накопилось уже несколько десятков. Расширение стало базовым приемом: вместо введения новых понятий и новых связей между ними, мы бесконечно расширяем старые. Это классический duct tape design, это классический технологический долг (ок, концептуальный долг) — и какой-то команде кризисных инженеров это однажды всё придется разгребать, проклиная одновременно и ленивых, и торопливых предшествующих.
Школьное напоминание: мышление начинается в различении. Различение позволяет устанавливать связи и отношения. Мы исходим из благородной цели установить множество новых связей с растительным миром — и для этого нужны новые различения, которые позволят выстроить новые интерфейсы на своих мембранах, а не абстрактные "мы одной крови". Разной, черт подери, и это прекрасно, это вызов — и это требует соответствующей этому вызову концептуализации.
Конструировать новые понятия очень сложно, намного сложнее, чем растягивать старые. Понятия, концепции требуют очень разнородных кусочков для своего тела, и одновременно тонкого и надежного их сращивания. Но разве работа такой сложности и не доказывает, как раз, что мы в принципе имеем право что-то думать про «интеллект растений»?