старика, был обескуражен светским многоступенчатым чаепитием вместо делового обсуждения научных проектов.
Но мне кажется сама идея чрезвычайной важности стиля действия, его неотъемлемой украшенности — снова необходима. Не в каком-то абстрактно политическом смысле, как мы привыкли ("нам следует переопределить..."), а в совершенно практическом. В любом занятии — раз мы в Эссексе, будем подразумевать растениеводство, и на этом опыте я строю свои личные догадки — есть момент, когда поведение "причина-следствие" перестает работать, перестает давать рост. И нужно начинать заботиться не только об эффективности действия, но и его грациозности в самом широком смысле. Это открывает целое новое измерение возможных событий и связей.
Но мне кажется сама идея чрезвычайной важности стиля действия, его неотъемлемой украшенности — снова необходима. Не в каком-то абстрактно политическом смысле, как мы привыкли ("нам следует переопределить..."), а в совершенно практическом. В любом занятии — раз мы в Эссексе, будем подразумевать растениеводство, и на этом опыте я строю свои личные догадки — есть момент, когда поведение "причина-следствие" перестает работать, перестает давать рост. И нужно начинать заботиться не только об эффективности действия, но и его грациозности в самом широком смысле. Это открывает целое новое измерение возможных событий и связей.
Я очень ответственный гость выставок и вчера в Гараже, кажется, заработал ангину, пока все посмотрел и прочитал — климат-контроль ледниковой суровости.
На "Выбирая дистанцию" ощутимо понравились работы Кирилла Савченкова и группы Что делать. В отличие от многих других эти работы и авторы ещё помнят, что у искусства есть своё особенное движение и свой особенный обитаемый слой мира — и они вполне могут быть активированны одновременно с повестковым контентом или политангажированностью. Ныне редкость!
«Настоящее время, несовершенный вид» ещё сильнее задаёт этот контраст (вообще хороший проект), а "Песня чудовищного типа" Софии аль-Марии показывает премьер-уровень подобного совмещения, на мой вкус уже чрезмерно мастеровитый.
На "Выбирая дистанцию" ощутимо понравились работы Кирилла Савченкова и группы Что делать. В отличие от многих других эти работы и авторы ещё помнят, что у искусства есть своё особенное движение и свой особенный обитаемый слой мира — и они вполне могут быть активированны одновременно с повестковым контентом или политангажированностью. Ныне редкость!
«Настоящее время, несовершенный вид» ещё сильнее задаёт этот контраст (вообще хороший проект), а "Песня чудовищного типа" Софии аль-Марии показывает премьер-уровень подобного совмещения, на мой вкус уже чрезмерно мастеровитый.
"Тишина" Альтхамера — полный ступор. Невероятно виртуозная имитация фитоценоза лесной опушки, этой особенной и действительно прекрасной лиминальной среды — невозможная в каждой отдельной детали и вне ценотической связи. Ну вот буквально, каждый конкретный уголок сам по себе, без менеджмента, невозможен, просто вот не складываются такие видовые ассоциации. В природе проще обычно набор видов.
Этот диссонанс я лично не могу преодолеть, хотя неоднократно пытался. Интересно, как другие это воспринимают.
Ночью сверчки, священные фабрианские певчие — здорово.
Аудиомедитация на саунклауде очень не понравилось, совсем настойчивое предложение содержания вместо тропинки. Ну ейбоже, даже хедспейс тоньше работает.
Этот диссонанс я лично не могу преодолеть, хотя неоднократно пытался. Интересно, как другие это воспринимают.
Ночью сверчки, священные фабрианские певчие — здорово.
Аудиомедитация на саунклауде очень не понравилось, совсем настойчивое предложение содержания вместо тропинки. Ну ейбоже, даже хедспейс тоньше работает.
Покритикую сам себя. Последние годы стал с большим подозрением относится к спекулятивным продуктам, и потому что завиральные, и потому что неэффективные. И вот, по рабочей надобности, перечитываю «Роль труда в процессе превращения...» Энгельса Фридриха.
И — это текст двадцатиэтажной спекулятивности! Автор радикально неверно интерпретирует современные ему биологические знания, показывает полное неприятие дарвинизма, на который постоянно ссылается, на деле же демонстрируя глубинный тевтонский биоромантизм, и в целом даже не пытается свести концы с концами, прорабатывая скорее риторическую яркость, хрусткую ироничность и образную убедительность своего высказывания (типичный Энгельс).
И что же? Влияние этого текста недооценить невозможно. И это влияние, получается, вообще никак не связано с разумным качеством текста — а скорее с его спекулятивным предложением, спекулятивным соблазном, ничем, кроме своей агрессивной декорированности, не обоснованным.
В общем, как минимум, я должен признать, что "это" работает. Куда и как — предмет возможного обширного исследования.
И — это текст двадцатиэтажной спекулятивности! Автор радикально неверно интерпретирует современные ему биологические знания, показывает полное неприятие дарвинизма, на который постоянно ссылается, на деле же демонстрируя глубинный тевтонский биоромантизм, и в целом даже не пытается свести концы с концами, прорабатывая скорее риторическую яркость, хрусткую ироничность и образную убедительность своего высказывания (типичный Энгельс).
И что же? Влияние этого текста недооценить невозможно. И это влияние, получается, вообще никак не связано с разумным качеством текста — а скорее с его спекулятивным предложением, спекулятивным соблазном, ничем, кроме своей агрессивной декорированности, не обоснованным.
В общем, как минимум, я должен признать, что "это" работает. Куда и как — предмет возможного обширного исследования.
Текст, конечно, по-прежнему великолепен, сложнейший взбитый десерт, подлинно метаболическое — хоть и ни на чем не держащееся — теоретизирование.
После потопа в лаборатории собаки забыли все условные рефлексы
Forwarded from plants' curator
Так вот (как будто бы я не отсутствовала здесь пару недель) вчера мы начали проект-лабораторию Природа в городе. К ней мне захотелось поднять побольше материалов про то, что находилось на месте дельты Невы, что увидели люди, которые впервые оказались здесь, какая история места до человека. И как сильно он её изменил, чтобы построить город Петербург. Да-да, все мы знаем, про «город на болоте». But what does it mean exactly?
Вот вам одна история: в самом центре города, например, был заболоченный лес (угнетённые сосны, ольха, берёзы). Ну, это совершенно не входило в планы градостроителей, участок осушили с помощью Лебяжьей (осталась) и Красной канав (была на месте современного Ленэнерго), и появился Царицын луг – для сенокоса и выпаса. Но во время ассамблей и празднеств в Летнем саду весело и безудержно вытаптывался, превращаясь в пустырь с рудеральной флорой. Потом из него сделали Променад для прогулок – посадили деревья, но его как-то не успели до конца устроить, и он снова превратился в луг. При Екатерине – опять гулянья, луг исчезает практически. И при Павле – who could guess – строи, парады, плац, песок, Марсово поле. Не могу не думать о том, как бы я сегодня перебиралась по гати или перепрыгивала по мочажинам со слегой через болото, чтобы попасть на Миллионную.
Заповедный ельник был на Новой Голландии, Пётр выписал указ о его охране. Племянница Анна Иоанновна не очень пеклась об указах "всешутейшего" дяди, ельник вырубили. Интересно, как бы влияло произрастание мрачного, таящего опасность ельника с характерным напочвенным покровом (черничник, кислица и мхи) на успехи бизнеса на этой территории, где сейчас высокотехнологичный сад пряных трав от ландшафтного бюро Мох.
Схема Петербурга 1698-1703, горизонтальные чёрточки - подтопленные леса и болота.
Вот вам одна история: в самом центре города, например, был заболоченный лес (угнетённые сосны, ольха, берёзы). Ну, это совершенно не входило в планы градостроителей, участок осушили с помощью Лебяжьей (осталась) и Красной канав (была на месте современного Ленэнерго), и появился Царицын луг – для сенокоса и выпаса. Но во время ассамблей и празднеств в Летнем саду весело и безудержно вытаптывался, превращаясь в пустырь с рудеральной флорой. Потом из него сделали Променад для прогулок – посадили деревья, но его как-то не успели до конца устроить, и он снова превратился в луг. При Екатерине – опять гулянья, луг исчезает практически. И при Павле – who could guess – строи, парады, плац, песок, Марсово поле. Не могу не думать о том, как бы я сегодня перебиралась по гати или перепрыгивала по мочажинам со слегой через болото, чтобы попасть на Миллионную.
Заповедный ельник был на Новой Голландии, Пётр выписал указ о его охране. Племянница Анна Иоанновна не очень пеклась об указах "всешутейшего" дяди, ельник вырубили. Интересно, как бы влияло произрастание мрачного, таящего опасность ельника с характерным напочвенным покровом (черничник, кислица и мхи) на успехи бизнеса на этой территории, где сейчас высокотехнологичный сад пряных трав от ландшафтного бюро Мох.
Схема Петербурга 1698-1703, горизонтальные чёрточки - подтопленные леса и болота.
Имею смелость поделиться промежуточными сциапоническими разработками о грациозной причинности: воздух, грибные инфекции и три вида клещей.
https://mash.timepad.ru/event/1733422/
https://mash.timepad.ru/event/1733422/
Должен признать, что скучаю по старой науке — науке Дарвина или Фрейда. Она для меня определяется особой соконфигурацией мышления и наблюдения, которые взаимно крайне требовательны друг к другу — и взаимно крайне дополняющи. Мышление в такой науке становится материальным и холодным, становясь скелетом-с-сухожилиями в зазорах наблюдений, а наблюдения становятся концептуальными и горячими, делаясь движением монстрика знания.
Сейчас, как-будто, эти две части расслоились полностью. Настоящая наука занята данными, их анализом, оформлением в papers и, в итоге, бесконечной генерацией бессвязных фактоидов (что вполне отвечает потребностям техноиндустрии). Мышление отвалилось в studies, и там самозабвенно играет — без оснований, ответственности и корпуса.
Когда возникает чувство взаимной потребности (новый набор исследований в науке, переизбыток самоажиотации в studies), происходит некая встреча; но поскольку навыки сращивания концептуализаций и исследования утрачены, получаются странные конструкции вроде «интеллекта растений» — попытка заделать монтажной пеной дыру на месте текуче-связного, ответственного и смелого познания.
Результат оскорбителен и для растений, и для науки, и для философии, и лестен разве что для «интеллекта». Можно было бы обнадежить себя тем, что это первый, кривенький набросок на месте большого нового неясного понимания, и дальше последуют новые, блестящие теоретические и исследовательские акты — но что-то подсказывает, что с нашей современной неспособностью к длительной и последовательной работе, дальше будут не акты развития, а новая монтажная пена в новых дырах, а про старые через два года забудем. В них прогрызут норки мыши — и унаследуют наши невыполненные задачи и наши надежды.
Сейчас, как-будто, эти две части расслоились полностью. Настоящая наука занята данными, их анализом, оформлением в papers и, в итоге, бесконечной генерацией бессвязных фактоидов (что вполне отвечает потребностям техноиндустрии). Мышление отвалилось в studies, и там самозабвенно играет — без оснований, ответственности и корпуса.
Когда возникает чувство взаимной потребности (новый набор исследований в науке, переизбыток самоажиотации в studies), происходит некая встреча; но поскольку навыки сращивания концептуализаций и исследования утрачены, получаются странные конструкции вроде «интеллекта растений» — попытка заделать монтажной пеной дыру на месте текуче-связного, ответственного и смелого познания.
Результат оскорбителен и для растений, и для науки, и для философии, и лестен разве что для «интеллекта». Можно было бы обнадежить себя тем, что это первый, кривенький набросок на месте большого нового неясного понимания, и дальше последуют новые, блестящие теоретические и исследовательские акты — но что-то подсказывает, что с нашей современной неспособностью к длительной и последовательной работе, дальше будут не акты развития, а новая монтажная пена в новых дырах, а про старые через два года забудем. В них прогрызут норки мыши — и унаследуют наши невыполненные задачи и наши надежды.