While nervous power is necessary to muscular motion the sun cannot be replaced by logic. This is how she knew she was pregnant.
О спинозианской утопии и тотальном флирте.
Перечитываю «Отрекающихся» — любимый мною очень поздний текст Гёте. Настолько поздний, что когда роман впервые был опубликован целиком, он был всеми воспринят как продукт сенильной деменции, старческой неспособности удержать перо. Десятки героинь и героев вместо одного главного, петляющая кутерьма времен и пространств (вообще Lost), метатексты 4-го уровня вложенности (дневник приложенный к переписке внутри новеллы внутри романа), множество поставленных и неразрешенных конфликтов. Короче говоря, старик в начале 19 века написал модернистский роман и был чрезвычайно неодобрен.
(Сам Гёте в письмах Шиллеру очень ясно объяснял выбор такой формы — только она, по мнению автора, позволяла "схватить саму жизнь", случайно-неслучайно, идеально-сингулярную, общую и множественную, стремящуюся к синтезу но неисправимо противоречивую и т.д. — забавно, что несмотря на это устремления и сложную структуру текста, десятки персонажей ведут себя в целом как барочные заводные фарфоровые куклы — в модерновой мятежной психологии писатель им отказал — это сочетание мне очень нравится, некая монистическая меланхолия)
Помимо качества текста, всех разозлило и его содержание — это социальная утопия — и она не угодила никому, ни консерваторам, ни прогрессистам. Вообще в последней трети жизни Гёте прекрасно научился разочаровывать Европу (и очень грустил по этому поводу).
Так вот, эта социальная утопия построена на идеях Спинозы. Что не удивительно, это был единственный и главный для Гёте философ: не просто философ, а случай духовного преображения. Гёте уважал Канта, отрицал Гегеля, а о Спинозе всегда писал с дрожью.
В утопическом спинозианском обществе "Отрекающихся" все акторы заботятся о развитии своей жизненной способности через выбор правильных, позитивных, усиливающих аффектов — в первую очередь через выбор подходящих жизненных занятий, партнеров и сообществ.
Всё было бы просто, если бы речь шла о небольшой группке, как в "Сродстве". Но десятки десятков акторов? Как им всем всё перепробовать чтобы понять что подходит а что нет? Тысячи вариантов.
В качестве ответа на этот вызов Гёте моделирует реальность Тотального Флирта как контингентно-универсальной калькуляции (типа дарвиновского отбора, не в смысле конкуренции, а в смысле вшитого в материю вычисления).
Всё флиртуют со всеми. Горы с путниками, путники с пещерами и разбойниками, разбойники с кладами и стражниками, виды искусств флиртуют друг с другом, луна со льдом, старые с детьми и наоборот и т.д. и т.п. Звучит безумно, но в заданных задачей условиях это совершенно разумное поведение: как узнать, что и как на тебя влияет, и при это не подвергнуться чрезмерным разрушениям? — через флирт. При это всё происходит весьма аккуратно и разумно — благочестивейшая планетарная эротика.
Отнюдь не все аффектологические поиски заканчиваются благополучно — Гёте реалист, он привносит в роман и оставляет неснятыми множество грустных противоречий, некоторые, особенно горькие, из собственной жизни.
И надо сказать, что вся жизнь Гёте была направлена к этой идее тотального флирта: свой классовый переход из прогрессивной и сильной буржуазии в увядающее и исторгаемое из истории дворянство он совершил, затратив множество усилий, именно ради особого стиля отношений, особого умения в любую ситуацию принести какое-то дополнительное, избыточное куртуазное измерение. Переписка Гёте с герцогиней Амалией или Шиллером — тоже пример тотального флирта, в котором соединяется всё — лично-интимное, общественное, эстетическое и научное. В одном письме могут быть преподнесены, в качестве подарка, и небольшой стишок, и ботаническое наблюдение, и деликатное воспоминание.
Важность особого стиля отношений тоже ведь, на самом деле, вытекает из Спинозы. Люди не камни (хотя и камни, как мы помним, флиртуют) — как им еще аффектировать друг друга (помимо насилия), как не через это сложное умение очаровываться и очаровывать?
Это умение, конечно, полностью утрачено — да уже и при жизни Гёте встречало непонимание — молодой Гумбольдт, впервые посетив великого
Перечитываю «Отрекающихся» — любимый мною очень поздний текст Гёте. Настолько поздний, что когда роман впервые был опубликован целиком, он был всеми воспринят как продукт сенильной деменции, старческой неспособности удержать перо. Десятки героинь и героев вместо одного главного, петляющая кутерьма времен и пространств (вообще Lost), метатексты 4-го уровня вложенности (дневник приложенный к переписке внутри новеллы внутри романа), множество поставленных и неразрешенных конфликтов. Короче говоря, старик в начале 19 века написал модернистский роман и был чрезвычайно неодобрен.
(Сам Гёте в письмах Шиллеру очень ясно объяснял выбор такой формы — только она, по мнению автора, позволяла "схватить саму жизнь", случайно-неслучайно, идеально-сингулярную, общую и множественную, стремящуюся к синтезу но неисправимо противоречивую и т.д. — забавно, что несмотря на это устремления и сложную структуру текста, десятки персонажей ведут себя в целом как барочные заводные фарфоровые куклы — в модерновой мятежной психологии писатель им отказал — это сочетание мне очень нравится, некая монистическая меланхолия)
Помимо качества текста, всех разозлило и его содержание — это социальная утопия — и она не угодила никому, ни консерваторам, ни прогрессистам. Вообще в последней трети жизни Гёте прекрасно научился разочаровывать Европу (и очень грустил по этому поводу).
Так вот, эта социальная утопия построена на идеях Спинозы. Что не удивительно, это был единственный и главный для Гёте философ: не просто философ, а случай духовного преображения. Гёте уважал Канта, отрицал Гегеля, а о Спинозе всегда писал с дрожью.
В утопическом спинозианском обществе "Отрекающихся" все акторы заботятся о развитии своей жизненной способности через выбор правильных, позитивных, усиливающих аффектов — в первую очередь через выбор подходящих жизненных занятий, партнеров и сообществ.
Всё было бы просто, если бы речь шла о небольшой группке, как в "Сродстве". Но десятки десятков акторов? Как им всем всё перепробовать чтобы понять что подходит а что нет? Тысячи вариантов.
В качестве ответа на этот вызов Гёте моделирует реальность Тотального Флирта как контингентно-универсальной калькуляции (типа дарвиновского отбора, не в смысле конкуренции, а в смысле вшитого в материю вычисления).
Всё флиртуют со всеми. Горы с путниками, путники с пещерами и разбойниками, разбойники с кладами и стражниками, виды искусств флиртуют друг с другом, луна со льдом, старые с детьми и наоборот и т.д. и т.п. Звучит безумно, но в заданных задачей условиях это совершенно разумное поведение: как узнать, что и как на тебя влияет, и при это не подвергнуться чрезмерным разрушениям? — через флирт. При это всё происходит весьма аккуратно и разумно — благочестивейшая планетарная эротика.
Отнюдь не все аффектологические поиски заканчиваются благополучно — Гёте реалист, он привносит в роман и оставляет неснятыми множество грустных противоречий, некоторые, особенно горькие, из собственной жизни.
И надо сказать, что вся жизнь Гёте была направлена к этой идее тотального флирта: свой классовый переход из прогрессивной и сильной буржуазии в увядающее и исторгаемое из истории дворянство он совершил, затратив множество усилий, именно ради особого стиля отношений, особого умения в любую ситуацию принести какое-то дополнительное, избыточное куртуазное измерение. Переписка Гёте с герцогиней Амалией или Шиллером — тоже пример тотального флирта, в котором соединяется всё — лично-интимное, общественное, эстетическое и научное. В одном письме могут быть преподнесены, в качестве подарка, и небольшой стишок, и ботаническое наблюдение, и деликатное воспоминание.
Важность особого стиля отношений тоже ведь, на самом деле, вытекает из Спинозы. Люди не камни (хотя и камни, как мы помним, флиртуют) — как им еще аффектировать друг друга (помимо насилия), как не через это сложное умение очаровываться и очаровывать?
Это умение, конечно, полностью утрачено — да уже и при жизни Гёте встречало непонимание — молодой Гумбольдт, впервые посетив великого
старика, был обескуражен светским многоступенчатым чаепитием вместо делового обсуждения научных проектов.
Но мне кажется сама идея чрезвычайной важности стиля действия, его неотъемлемой украшенности — снова необходима. Не в каком-то абстрактно политическом смысле, как мы привыкли ("нам следует переопределить..."), а в совершенно практическом. В любом занятии — раз мы в Эссексе, будем подразумевать растениеводство, и на этом опыте я строю свои личные догадки — есть момент, когда поведение "причина-следствие" перестает работать, перестает давать рост. И нужно начинать заботиться не только об эффективности действия, но и его грациозности в самом широком смысле. Это открывает целое новое измерение возможных событий и связей.
Но мне кажется сама идея чрезвычайной важности стиля действия, его неотъемлемой украшенности — снова необходима. Не в каком-то абстрактно политическом смысле, как мы привыкли ("нам следует переопределить..."), а в совершенно практическом. В любом занятии — раз мы в Эссексе, будем подразумевать растениеводство, и на этом опыте я строю свои личные догадки — есть момент, когда поведение "причина-следствие" перестает работать, перестает давать рост. И нужно начинать заботиться не только об эффективности действия, но и его грациозности в самом широком смысле. Это открывает целое новое измерение возможных событий и связей.
Я очень ответственный гость выставок и вчера в Гараже, кажется, заработал ангину, пока все посмотрел и прочитал — климат-контроль ледниковой суровости.
На "Выбирая дистанцию" ощутимо понравились работы Кирилла Савченкова и группы Что делать. В отличие от многих других эти работы и авторы ещё помнят, что у искусства есть своё особенное движение и свой особенный обитаемый слой мира — и они вполне могут быть активированны одновременно с повестковым контентом или политангажированностью. Ныне редкость!
«Настоящее время, несовершенный вид» ещё сильнее задаёт этот контраст (вообще хороший проект), а "Песня чудовищного типа" Софии аль-Марии показывает премьер-уровень подобного совмещения, на мой вкус уже чрезмерно мастеровитый.
На "Выбирая дистанцию" ощутимо понравились работы Кирилла Савченкова и группы Что делать. В отличие от многих других эти работы и авторы ещё помнят, что у искусства есть своё особенное движение и свой особенный обитаемый слой мира — и они вполне могут быть активированны одновременно с повестковым контентом или политангажированностью. Ныне редкость!
«Настоящее время, несовершенный вид» ещё сильнее задаёт этот контраст (вообще хороший проект), а "Песня чудовищного типа" Софии аль-Марии показывает премьер-уровень подобного совмещения, на мой вкус уже чрезмерно мастеровитый.
"Тишина" Альтхамера — полный ступор. Невероятно виртуозная имитация фитоценоза лесной опушки, этой особенной и действительно прекрасной лиминальной среды — невозможная в каждой отдельной детали и вне ценотической связи. Ну вот буквально, каждый конкретный уголок сам по себе, без менеджмента, невозможен, просто вот не складываются такие видовые ассоциации. В природе проще обычно набор видов.
Этот диссонанс я лично не могу преодолеть, хотя неоднократно пытался. Интересно, как другие это воспринимают.
Ночью сверчки, священные фабрианские певчие — здорово.
Аудиомедитация на саунклауде очень не понравилось, совсем настойчивое предложение содержания вместо тропинки. Ну ейбоже, даже хедспейс тоньше работает.
Этот диссонанс я лично не могу преодолеть, хотя неоднократно пытался. Интересно, как другие это воспринимают.
Ночью сверчки, священные фабрианские певчие — здорово.
Аудиомедитация на саунклауде очень не понравилось, совсем настойчивое предложение содержания вместо тропинки. Ну ейбоже, даже хедспейс тоньше работает.
Покритикую сам себя. Последние годы стал с большим подозрением относится к спекулятивным продуктам, и потому что завиральные, и потому что неэффективные. И вот, по рабочей надобности, перечитываю «Роль труда в процессе превращения...» Энгельса Фридриха.
И — это текст двадцатиэтажной спекулятивности! Автор радикально неверно интерпретирует современные ему биологические знания, показывает полное неприятие дарвинизма, на который постоянно ссылается, на деле же демонстрируя глубинный тевтонский биоромантизм, и в целом даже не пытается свести концы с концами, прорабатывая скорее риторическую яркость, хрусткую ироничность и образную убедительность своего высказывания (типичный Энгельс).
И что же? Влияние этого текста недооценить невозможно. И это влияние, получается, вообще никак не связано с разумным качеством текста — а скорее с его спекулятивным предложением, спекулятивным соблазном, ничем, кроме своей агрессивной декорированности, не обоснованным.
В общем, как минимум, я должен признать, что "это" работает. Куда и как — предмет возможного обширного исследования.
И — это текст двадцатиэтажной спекулятивности! Автор радикально неверно интерпретирует современные ему биологические знания, показывает полное неприятие дарвинизма, на который постоянно ссылается, на деле же демонстрируя глубинный тевтонский биоромантизм, и в целом даже не пытается свести концы с концами, прорабатывая скорее риторическую яркость, хрусткую ироничность и образную убедительность своего высказывания (типичный Энгельс).
И что же? Влияние этого текста недооценить невозможно. И это влияние, получается, вообще никак не связано с разумным качеством текста — а скорее с его спекулятивным предложением, спекулятивным соблазном, ничем, кроме своей агрессивной декорированности, не обоснованным.
В общем, как минимум, я должен признать, что "это" работает. Куда и как — предмет возможного обширного исследования.
Текст, конечно, по-прежнему великолепен, сложнейший взбитый десерт, подлинно метаболическое — хоть и ни на чем не держащееся — теоретизирование.
После потопа в лаборатории собаки забыли все условные рефлексы
Forwarded from plants' curator
Так вот (как будто бы я не отсутствовала здесь пару недель) вчера мы начали проект-лабораторию Природа в городе. К ней мне захотелось поднять побольше материалов про то, что находилось на месте дельты Невы, что увидели люди, которые впервые оказались здесь, какая история места до человека. И как сильно он её изменил, чтобы построить город Петербург. Да-да, все мы знаем, про «город на болоте». But what does it mean exactly?
Вот вам одна история: в самом центре города, например, был заболоченный лес (угнетённые сосны, ольха, берёзы). Ну, это совершенно не входило в планы градостроителей, участок осушили с помощью Лебяжьей (осталась) и Красной канав (была на месте современного Ленэнерго), и появился Царицын луг – для сенокоса и выпаса. Но во время ассамблей и празднеств в Летнем саду весело и безудержно вытаптывался, превращаясь в пустырь с рудеральной флорой. Потом из него сделали Променад для прогулок – посадили деревья, но его как-то не успели до конца устроить, и он снова превратился в луг. При Екатерине – опять гулянья, луг исчезает практически. И при Павле – who could guess – строи, парады, плац, песок, Марсово поле. Не могу не думать о том, как бы я сегодня перебиралась по гати или перепрыгивала по мочажинам со слегой через болото, чтобы попасть на Миллионную.
Заповедный ельник был на Новой Голландии, Пётр выписал указ о его охране. Племянница Анна Иоанновна не очень пеклась об указах "всешутейшего" дяди, ельник вырубили. Интересно, как бы влияло произрастание мрачного, таящего опасность ельника с характерным напочвенным покровом (черничник, кислица и мхи) на успехи бизнеса на этой территории, где сейчас высокотехнологичный сад пряных трав от ландшафтного бюро Мох.
Схема Петербурга 1698-1703, горизонтальные чёрточки - подтопленные леса и болота.
Вот вам одна история: в самом центре города, например, был заболоченный лес (угнетённые сосны, ольха, берёзы). Ну, это совершенно не входило в планы градостроителей, участок осушили с помощью Лебяжьей (осталась) и Красной канав (была на месте современного Ленэнерго), и появился Царицын луг – для сенокоса и выпаса. Но во время ассамблей и празднеств в Летнем саду весело и безудержно вытаптывался, превращаясь в пустырь с рудеральной флорой. Потом из него сделали Променад для прогулок – посадили деревья, но его как-то не успели до конца устроить, и он снова превратился в луг. При Екатерине – опять гулянья, луг исчезает практически. И при Павле – who could guess – строи, парады, плац, песок, Марсово поле. Не могу не думать о том, как бы я сегодня перебиралась по гати или перепрыгивала по мочажинам со слегой через болото, чтобы попасть на Миллионную.
Заповедный ельник был на Новой Голландии, Пётр выписал указ о его охране. Племянница Анна Иоанновна не очень пеклась об указах "всешутейшего" дяди, ельник вырубили. Интересно, как бы влияло произрастание мрачного, таящего опасность ельника с характерным напочвенным покровом (черничник, кислица и мхи) на успехи бизнеса на этой территории, где сейчас высокотехнологичный сад пряных трав от ландшафтного бюро Мох.
Схема Петербурга 1698-1703, горизонтальные чёрточки - подтопленные леса и болота.
