Я с какой-то огромной горечью должен признаться, что, на мой беспокойный и точечный взгляд, с нынешним пониманием природного случилось тоже, что и в 70-е прошлого века, и в 20-е прошлого века, и в 60-е позапрошлого и так далее, и так далее — ничем не сдерживаемое wishful вписывание идеологии в святое пустое место. То, что текущую версию идеологической прошивки мы считаем прогрессивной, немного затрудняет критическое восприятие этой операции, но я уверен, что хотя слова про прорастание-гибридизацию-симпоэзис отличаются содержательно, но не отличаются операционально и позиционально от покорения дикого ресурса или чтения божественного творения. Горе какое-то, если честно. Что с этим родовым проклятьем делать? Возможно, признать как базовый интерфейс, относится к нему с базовым подозрением и откровенной прагматикой. Пчелы осенью роятся, люди раз в 50 лет заново "понимают" природу. Что ж тут, ребята
Одной из практических мер я вижу правило соответствия масштаба тезиса масштабу субстрата.
Ну то есть, если вы выдвигаете тезис дарвиновского (ну или фрейдовского) масштаба (а сейчас это делают все, это критерий выживания в профессиональном поле, это необходимо, вся речь дожна быть космической или не быть никакой, eflux другого не примет), то за ним должен стоять полевой и дискурсивный опыт дарвиновского масштаба. Если мой, ваш жизненный субстрат не тянет такой тезис, то лучше его не заявлять, даже при опоре на тексты людей, чьи субстраты, будь то Ле Гуин или Лавлейс, тянут.
Сам я через этот критерий вообще никак не прохожу.
Ну то есть, если вы выдвигаете тезис дарвиновского (ну или фрейдовского) масштаба (а сейчас это делают все, это критерий выживания в профессиональном поле, это необходимо, вся речь дожна быть космической или не быть никакой, eflux другого не примет), то за ним должен стоять полевой и дискурсивный опыт дарвиновского масштаба. Если мой, ваш жизненный субстрат не тянет такой тезис, то лучше его не заявлять, даже при опоре на тексты людей, чьи субстраты, будь то Ле Гуин или Лавлейс, тянут.
Сам я через этот критерий вообще никак не прохожу.
Аннмари Мол или Люси Сачмен, например, проходят, я за это их безмерно уважаю. Мортон или Цинг — нет.
Если забуду или заленюсь напомните плз написать про утопический спинозианский проект Тотального Флирта у Гёте, странную альтернативу просвещенческому универсализму, там что-то важное, мне кажется.
While nervous power is necessary to muscular motion the sun cannot be replaced by logic. This is how she knew she was pregnant.
О спинозианской утопии и тотальном флирте.
Перечитываю «Отрекающихся» — любимый мною очень поздний текст Гёте. Настолько поздний, что когда роман впервые был опубликован целиком, он был всеми воспринят как продукт сенильной деменции, старческой неспособности удержать перо. Десятки героинь и героев вместо одного главного, петляющая кутерьма времен и пространств (вообще Lost), метатексты 4-го уровня вложенности (дневник приложенный к переписке внутри новеллы внутри романа), множество поставленных и неразрешенных конфликтов. Короче говоря, старик в начале 19 века написал модернистский роман и был чрезвычайно неодобрен.
(Сам Гёте в письмах Шиллеру очень ясно объяснял выбор такой формы — только она, по мнению автора, позволяла "схватить саму жизнь", случайно-неслучайно, идеально-сингулярную, общую и множественную, стремящуюся к синтезу но неисправимо противоречивую и т.д. — забавно, что несмотря на это устремления и сложную структуру текста, десятки персонажей ведут себя в целом как барочные заводные фарфоровые куклы — в модерновой мятежной психологии писатель им отказал — это сочетание мне очень нравится, некая монистическая меланхолия)
Помимо качества текста, всех разозлило и его содержание — это социальная утопия — и она не угодила никому, ни консерваторам, ни прогрессистам. Вообще в последней трети жизни Гёте прекрасно научился разочаровывать Европу (и очень грустил по этому поводу).
Так вот, эта социальная утопия построена на идеях Спинозы. Что не удивительно, это был единственный и главный для Гёте философ: не просто философ, а случай духовного преображения. Гёте уважал Канта, отрицал Гегеля, а о Спинозе всегда писал с дрожью.
В утопическом спинозианском обществе "Отрекающихся" все акторы заботятся о развитии своей жизненной способности через выбор правильных, позитивных, усиливающих аффектов — в первую очередь через выбор подходящих жизненных занятий, партнеров и сообществ.
Всё было бы просто, если бы речь шла о небольшой группке, как в "Сродстве". Но десятки десятков акторов? Как им всем всё перепробовать чтобы понять что подходит а что нет? Тысячи вариантов.
В качестве ответа на этот вызов Гёте моделирует реальность Тотального Флирта как контингентно-универсальной калькуляции (типа дарвиновского отбора, не в смысле конкуренции, а в смысле вшитого в материю вычисления).
Всё флиртуют со всеми. Горы с путниками, путники с пещерами и разбойниками, разбойники с кладами и стражниками, виды искусств флиртуют друг с другом, луна со льдом, старые с детьми и наоборот и т.д. и т.п. Звучит безумно, но в заданных задачей условиях это совершенно разумное поведение: как узнать, что и как на тебя влияет, и при это не подвергнуться чрезмерным разрушениям? — через флирт. При это всё происходит весьма аккуратно и разумно — благочестивейшая планетарная эротика.
Отнюдь не все аффектологические поиски заканчиваются благополучно — Гёте реалист, он привносит в роман и оставляет неснятыми множество грустных противоречий, некоторые, особенно горькие, из собственной жизни.
И надо сказать, что вся жизнь Гёте была направлена к этой идее тотального флирта: свой классовый переход из прогрессивной и сильной буржуазии в увядающее и исторгаемое из истории дворянство он совершил, затратив множество усилий, именно ради особого стиля отношений, особого умения в любую ситуацию принести какое-то дополнительное, избыточное куртуазное измерение. Переписка Гёте с герцогиней Амалией или Шиллером — тоже пример тотального флирта, в котором соединяется всё — лично-интимное, общественное, эстетическое и научное. В одном письме могут быть преподнесены, в качестве подарка, и небольшой стишок, и ботаническое наблюдение, и деликатное воспоминание.
Важность особого стиля отношений тоже ведь, на самом деле, вытекает из Спинозы. Люди не камни (хотя и камни, как мы помним, флиртуют) — как им еще аффектировать друг друга (помимо насилия), как не через это сложное умение очаровываться и очаровывать?
Это умение, конечно, полностью утрачено — да уже и при жизни Гёте встречало непонимание — молодой Гумбольдт, впервые посетив великого
Перечитываю «Отрекающихся» — любимый мною очень поздний текст Гёте. Настолько поздний, что когда роман впервые был опубликован целиком, он был всеми воспринят как продукт сенильной деменции, старческой неспособности удержать перо. Десятки героинь и героев вместо одного главного, петляющая кутерьма времен и пространств (вообще Lost), метатексты 4-го уровня вложенности (дневник приложенный к переписке внутри новеллы внутри романа), множество поставленных и неразрешенных конфликтов. Короче говоря, старик в начале 19 века написал модернистский роман и был чрезвычайно неодобрен.
(Сам Гёте в письмах Шиллеру очень ясно объяснял выбор такой формы — только она, по мнению автора, позволяла "схватить саму жизнь", случайно-неслучайно, идеально-сингулярную, общую и множественную, стремящуюся к синтезу но неисправимо противоречивую и т.д. — забавно, что несмотря на это устремления и сложную структуру текста, десятки персонажей ведут себя в целом как барочные заводные фарфоровые куклы — в модерновой мятежной психологии писатель им отказал — это сочетание мне очень нравится, некая монистическая меланхолия)
Помимо качества текста, всех разозлило и его содержание — это социальная утопия — и она не угодила никому, ни консерваторам, ни прогрессистам. Вообще в последней трети жизни Гёте прекрасно научился разочаровывать Европу (и очень грустил по этому поводу).
Так вот, эта социальная утопия построена на идеях Спинозы. Что не удивительно, это был единственный и главный для Гёте философ: не просто философ, а случай духовного преображения. Гёте уважал Канта, отрицал Гегеля, а о Спинозе всегда писал с дрожью.
В утопическом спинозианском обществе "Отрекающихся" все акторы заботятся о развитии своей жизненной способности через выбор правильных, позитивных, усиливающих аффектов — в первую очередь через выбор подходящих жизненных занятий, партнеров и сообществ.
Всё было бы просто, если бы речь шла о небольшой группке, как в "Сродстве". Но десятки десятков акторов? Как им всем всё перепробовать чтобы понять что подходит а что нет? Тысячи вариантов.
В качестве ответа на этот вызов Гёте моделирует реальность Тотального Флирта как контингентно-универсальной калькуляции (типа дарвиновского отбора, не в смысле конкуренции, а в смысле вшитого в материю вычисления).
Всё флиртуют со всеми. Горы с путниками, путники с пещерами и разбойниками, разбойники с кладами и стражниками, виды искусств флиртуют друг с другом, луна со льдом, старые с детьми и наоборот и т.д. и т.п. Звучит безумно, но в заданных задачей условиях это совершенно разумное поведение: как узнать, что и как на тебя влияет, и при это не подвергнуться чрезмерным разрушениям? — через флирт. При это всё происходит весьма аккуратно и разумно — благочестивейшая планетарная эротика.
Отнюдь не все аффектологические поиски заканчиваются благополучно — Гёте реалист, он привносит в роман и оставляет неснятыми множество грустных противоречий, некоторые, особенно горькие, из собственной жизни.
И надо сказать, что вся жизнь Гёте была направлена к этой идее тотального флирта: свой классовый переход из прогрессивной и сильной буржуазии в увядающее и исторгаемое из истории дворянство он совершил, затратив множество усилий, именно ради особого стиля отношений, особого умения в любую ситуацию принести какое-то дополнительное, избыточное куртуазное измерение. Переписка Гёте с герцогиней Амалией или Шиллером — тоже пример тотального флирта, в котором соединяется всё — лично-интимное, общественное, эстетическое и научное. В одном письме могут быть преподнесены, в качестве подарка, и небольшой стишок, и ботаническое наблюдение, и деликатное воспоминание.
Важность особого стиля отношений тоже ведь, на самом деле, вытекает из Спинозы. Люди не камни (хотя и камни, как мы помним, флиртуют) — как им еще аффектировать друг друга (помимо насилия), как не через это сложное умение очаровываться и очаровывать?
Это умение, конечно, полностью утрачено — да уже и при жизни Гёте встречало непонимание — молодой Гумбольдт, впервые посетив великого
старика, был обескуражен светским многоступенчатым чаепитием вместо делового обсуждения научных проектов.
Но мне кажется сама идея чрезвычайной важности стиля действия, его неотъемлемой украшенности — снова необходима. Не в каком-то абстрактно политическом смысле, как мы привыкли ("нам следует переопределить..."), а в совершенно практическом. В любом занятии — раз мы в Эссексе, будем подразумевать растениеводство, и на этом опыте я строю свои личные догадки — есть момент, когда поведение "причина-следствие" перестает работать, перестает давать рост. И нужно начинать заботиться не только об эффективности действия, но и его грациозности в самом широком смысле. Это открывает целое новое измерение возможных событий и связей.
Но мне кажется сама идея чрезвычайной важности стиля действия, его неотъемлемой украшенности — снова необходима. Не в каком-то абстрактно политическом смысле, как мы привыкли ("нам следует переопределить..."), а в совершенно практическом. В любом занятии — раз мы в Эссексе, будем подразумевать растениеводство, и на этом опыте я строю свои личные догадки — есть момент, когда поведение "причина-следствие" перестает работать, перестает давать рост. И нужно начинать заботиться не только об эффективности действия, но и его грациозности в самом широком смысле. Это открывает целое новое измерение возможных событий и связей.
Я очень ответственный гость выставок и вчера в Гараже, кажется, заработал ангину, пока все посмотрел и прочитал — климат-контроль ледниковой суровости.
На "Выбирая дистанцию" ощутимо понравились работы Кирилла Савченкова и группы Что делать. В отличие от многих других эти работы и авторы ещё помнят, что у искусства есть своё особенное движение и свой особенный обитаемый слой мира — и они вполне могут быть активированны одновременно с повестковым контентом или политангажированностью. Ныне редкость!
«Настоящее время, несовершенный вид» ещё сильнее задаёт этот контраст (вообще хороший проект), а "Песня чудовищного типа" Софии аль-Марии показывает премьер-уровень подобного совмещения, на мой вкус уже чрезмерно мастеровитый.
На "Выбирая дистанцию" ощутимо понравились работы Кирилла Савченкова и группы Что делать. В отличие от многих других эти работы и авторы ещё помнят, что у искусства есть своё особенное движение и свой особенный обитаемый слой мира — и они вполне могут быть активированны одновременно с повестковым контентом или политангажированностью. Ныне редкость!
«Настоящее время, несовершенный вид» ещё сильнее задаёт этот контраст (вообще хороший проект), а "Песня чудовищного типа" Софии аль-Марии показывает премьер-уровень подобного совмещения, на мой вкус уже чрезмерно мастеровитый.
"Тишина" Альтхамера — полный ступор. Невероятно виртуозная имитация фитоценоза лесной опушки, этой особенной и действительно прекрасной лиминальной среды — невозможная в каждой отдельной детали и вне ценотической связи. Ну вот буквально, каждый конкретный уголок сам по себе, без менеджмента, невозможен, просто вот не складываются такие видовые ассоциации. В природе проще обычно набор видов.
Этот диссонанс я лично не могу преодолеть, хотя неоднократно пытался. Интересно, как другие это воспринимают.
Ночью сверчки, священные фабрианские певчие — здорово.
Аудиомедитация на саунклауде очень не понравилось, совсем настойчивое предложение содержания вместо тропинки. Ну ейбоже, даже хедспейс тоньше работает.
Этот диссонанс я лично не могу преодолеть, хотя неоднократно пытался. Интересно, как другие это воспринимают.
Ночью сверчки, священные фабрианские певчие — здорово.
Аудиомедитация на саунклауде очень не понравилось, совсем настойчивое предложение содержания вместо тропинки. Ну ейбоже, даже хедспейс тоньше работает.
Покритикую сам себя. Последние годы стал с большим подозрением относится к спекулятивным продуктам, и потому что завиральные, и потому что неэффективные. И вот, по рабочей надобности, перечитываю «Роль труда в процессе превращения...» Энгельса Фридриха.
И — это текст двадцатиэтажной спекулятивности! Автор радикально неверно интерпретирует современные ему биологические знания, показывает полное неприятие дарвинизма, на который постоянно ссылается, на деле же демонстрируя глубинный тевтонский биоромантизм, и в целом даже не пытается свести концы с концами, прорабатывая скорее риторическую яркость, хрусткую ироничность и образную убедительность своего высказывания (типичный Энгельс).
И что же? Влияние этого текста недооценить невозможно. И это влияние, получается, вообще никак не связано с разумным качеством текста — а скорее с его спекулятивным предложением, спекулятивным соблазном, ничем, кроме своей агрессивной декорированности, не обоснованным.
В общем, как минимум, я должен признать, что "это" работает. Куда и как — предмет возможного обширного исследования.
И — это текст двадцатиэтажной спекулятивности! Автор радикально неверно интерпретирует современные ему биологические знания, показывает полное неприятие дарвинизма, на который постоянно ссылается, на деле же демонстрируя глубинный тевтонский биоромантизм, и в целом даже не пытается свести концы с концами, прорабатывая скорее риторическую яркость, хрусткую ироничность и образную убедительность своего высказывания (типичный Энгельс).
И что же? Влияние этого текста недооценить невозможно. И это влияние, получается, вообще никак не связано с разумным качеством текста — а скорее с его спекулятивным предложением, спекулятивным соблазном, ничем, кроме своей агрессивной декорированности, не обоснованным.
В общем, как минимум, я должен признать, что "это" работает. Куда и как — предмет возможного обширного исследования.
Текст, конечно, по-прежнему великолепен, сложнейший взбитый десерт, подлинно метаболическое — хоть и ни на чем не держащееся — теоретизирование.
После потопа в лаборатории собаки забыли все условные рефлексы