📜Недавно всплыл вопрос о «списке чтения», и я все-таки свой решился составить. Он не несет системы, то есть основан на личных случаях, в нем почти нет современных книжек (и по этой причине не соблюдены все современные балансы, к сожалению — он западный и мужской). Одна из мотиваций этого списка — противопоставить хоть что-то нынешней тотальной дискурсивной схлопнутости на "моменте". А заодно напомнить (и себе особенно) что мысль о природе, должна быть, во-первых, все-таки мыслью, а не глюкозной спекуляцией, а во-вторых, должна быть о природе, а не о полугодовом ресерче. Будут отдельные посты про разные книжки с перерывами.
#Книжки 1
История животных, Части животных, Возникновение животных: Зоология Аристотеля в трёх частях.
Довольно нудно изложенные тексты, по стилю больше всего напоминающие советские "пособия по общей биологии для поступающих в вузы". Собственно, структура этих пособий во многом до сих пор следует структуре работы Аристотеля. Общий интерес в этих работах — различные гибридные конструкции из концептуального и эмпирического, которые возводит Аристотель для решения своих научных и филосовских задач. Эти конструкции очень продуманы и изящны, и при этом гораздо более разнообразны, чем ныне. Второй интерес — ну, очевидный, как всегда с эллинами, в этой работе предложен ряд концепций, который и до сих пор составляет основу наук о природе.
Итак, сперва, в "Истории" автор дает обзор имеющейся литературы — разные античные байки про смелость раков, вражду орлов и каракатиц и т.д. К сожалению, из всего троекнижия чаще всего читают только эту чушь (оценка самого Аристотеля). Не обращаем внимания. В первой же части строится классификация живого мира. Примечательная сама постановка задачи, и очень интересна система классификации. Она не естественная, не искусственная, не древовидная и не групповая одновременно. Скорее, она комбинирует разные типы признаков в слоисто-скользящую древовидно-кластерную структуру. Интересно следить за мыслью и дальнейшим применением.
Во второй части описывается анатомия и физиология животных (включая, очевиднейше, человеческих животных). Вводятся понятия "ткань" и "орган" — совершенно "естественные" сейчас, но на самом деле имеющие очень сложную концептуально-эмпирическую разработанность. За тем, как происходит эта разработка, интересно наблюдать. Часть же про физиологию полностью перипатетическая по духу: Аристотель берет теорию начал и дедуктивно из неё выводит органогенез, связь органов и их функционирование. Любопытно как интеллектуальное упражнение, но не более.
Третья книга, "Возникновение животных", самая насыщенная. Её основная задача — опровержение гипотезы гомункула как теории воспроизводства организмов (согласно этой теории мужские особи через семя помещают внутрь женских особей крошечные копии себя, женские выполняют роль пустых вынашивающих сосудов). У Аристотеля другая теория: для возникновения нового организма необходимо слияние и мужского, и женского семени, и никакого прямого "подражания" в процессе не происходит, речь идет о со-становлении информации и субстрата.
В третьей части очень много дотошной эмпирики: "женское семя", например, это не следствие теоретической необходимости или какой-то античный мем, а продукт наблюдений и опытов (текст немного похож на сериал Masters of sex). В третьей книге также предостаточно изящных, спокойно изложенных и детально развитых аргументов. Много надежных склеек аргументов и эмпирики. В целом это увлекательнейшая естественнонаучная работа.
Есть одно "но" — и оно общее для всей зоологии Аристотеля. Начиная исследовать возникновение животных, проделывая обширнейшую эмпирическую и концептуальную работу, он на самом деле уже знает результат: учение о форме и материи, которое всесильно, потому что верно в философском смысле, ну а натурфилософская база неизбежно подтянется в силу этой верности, надо просто потратить компетентные человекочасы.
Научному предательству по отношению к этой установке, этой иерархии знания посвятит свою жизнь наследник Аристотеля, Тео, но это следующая книжка, а Аристотеля читать стоит: хотя бы для того, чтобы посмотреть, как делаются жизнеспособные концепты (например, "орган"), как в них сшивается опытное, мыслительное, надежное и рискованное. И для того, чтобы посмотреть, как совершенно чистый по методу метафизик годами анатомирует, опрашивает рыбаков, наблюдает болезни для проработки своей метафизики — и как это непохоже на современный тезис, основанный на ссылке на одну публикацию о симбиозе некой условной рыбки и условного моллюска.
История животных, Части животных, Возникновение животных: Зоология Аристотеля в трёх частях.
Довольно нудно изложенные тексты, по стилю больше всего напоминающие советские "пособия по общей биологии для поступающих в вузы". Собственно, структура этих пособий во многом до сих пор следует структуре работы Аристотеля. Общий интерес в этих работах — различные гибридные конструкции из концептуального и эмпирического, которые возводит Аристотель для решения своих научных и филосовских задач. Эти конструкции очень продуманы и изящны, и при этом гораздо более разнообразны, чем ныне. Второй интерес — ну, очевидный, как всегда с эллинами, в этой работе предложен ряд концепций, который и до сих пор составляет основу наук о природе.
Итак, сперва, в "Истории" автор дает обзор имеющейся литературы — разные античные байки про смелость раков, вражду орлов и каракатиц и т.д. К сожалению, из всего троекнижия чаще всего читают только эту чушь (оценка самого Аристотеля). Не обращаем внимания. В первой же части строится классификация живого мира. Примечательная сама постановка задачи, и очень интересна система классификации. Она не естественная, не искусственная, не древовидная и не групповая одновременно. Скорее, она комбинирует разные типы признаков в слоисто-скользящую древовидно-кластерную структуру. Интересно следить за мыслью и дальнейшим применением.
Во второй части описывается анатомия и физиология животных (включая, очевиднейше, человеческих животных). Вводятся понятия "ткань" и "орган" — совершенно "естественные" сейчас, но на самом деле имеющие очень сложную концептуально-эмпирическую разработанность. За тем, как происходит эта разработка, интересно наблюдать. Часть же про физиологию полностью перипатетическая по духу: Аристотель берет теорию начал и дедуктивно из неё выводит органогенез, связь органов и их функционирование. Любопытно как интеллектуальное упражнение, но не более.
Третья книга, "Возникновение животных", самая насыщенная. Её основная задача — опровержение гипотезы гомункула как теории воспроизводства организмов (согласно этой теории мужские особи через семя помещают внутрь женских особей крошечные копии себя, женские выполняют роль пустых вынашивающих сосудов). У Аристотеля другая теория: для возникновения нового организма необходимо слияние и мужского, и женского семени, и никакого прямого "подражания" в процессе не происходит, речь идет о со-становлении информации и субстрата.
В третьей части очень много дотошной эмпирики: "женское семя", например, это не следствие теоретической необходимости или какой-то античный мем, а продукт наблюдений и опытов (текст немного похож на сериал Masters of sex). В третьей книге также предостаточно изящных, спокойно изложенных и детально развитых аргументов. Много надежных склеек аргументов и эмпирики. В целом это увлекательнейшая естественнонаучная работа.
Есть одно "но" — и оно общее для всей зоологии Аристотеля. Начиная исследовать возникновение животных, проделывая обширнейшую эмпирическую и концептуальную работу, он на самом деле уже знает результат: учение о форме и материи, которое всесильно, потому что верно в философском смысле, ну а натурфилософская база неизбежно подтянется в силу этой верности, надо просто потратить компетентные человекочасы.
Научному предательству по отношению к этой установке, этой иерархии знания посвятит свою жизнь наследник Аристотеля, Тео, но это следующая книжка, а Аристотеля читать стоит: хотя бы для того, чтобы посмотреть, как делаются жизнеспособные концепты (например, "орган"), как в них сшивается опытное, мыслительное, надежное и рискованное. И для того, чтобы посмотреть, как совершенно чистый по методу метафизик годами анатомирует, опрашивает рыбаков, наблюдает болезни для проработки своей метафизики — и как это непохоже на современный тезис, основанный на ссылке на одну публикацию о симбиозе некой условной рыбки и условного моллюска.
#Книжки 2
Теофраст (Феофраст) — Исследование о растениях.
В сети можете найти скан старого советского издания с хорошим переводом и отличным комментарием. Более современные бумажные издания — его репринты.
Текст, ставший для меня важным отнюдь не сразу. Первый раз прочел лет 7 назад, ничего принципиального для себя не вынес. У меня тогда был настрой скорее на чудеса. Перечитал прошлым летом и получил величайшее удовольствие. Причины для величайшего удовольствия:
1 - Теофраст предает научный метод наставника, Аристотеля. Если в ранних работах он еще пытается истолковывать растения через начала, причины и другие перипатетические концепции, то в зрелой работе (о которой идет речь) ненавязчиво от них избавляется. Вместо дедукции он переходит к индукции — в своем исследовании опирается только на сами растения, а не на метафизическую систему. В этот момент он перестает быть философом и становится ботаником и садоводом.
2 - Почему так? Если посмотреть на библиографический лист Теофраста, сразу видно, что его план на жизнь был полностью продиктован Академией (тут нужен артикль) — продолжать составлять коллективный свод перипатетического знания обо всем на свете. "О растениях" должны были быть копией Зоологии (в работе над которой Теофраст, скорее всего, участвовал), но просто о растениях.
3 - Моя гипотеза — методологическая позиция Теофраста уступает место его увлеченности. Годами он собирает гербарии, отправляет учеников за образцами и сведениями, внимательно общается с фермерами, лесорубами, знахарями, и — в конце концов — ухаживает за собственным садом, в том числе ставит столь знакомые нам экспериментики: как температура влияет на скорость прорастания семян? Может ли дикая пшеница стать домашней? Эта практическая увлеченность хорошо заметна в тексте, который представляет собой, как сказали бы сегодня, сборник эссе и лекций.
4 - И эта увлеченность в сочетании с высочайшей требовательностью к собственному языку и мысли производит попросту прекрасного качества текст. Место, в котором Теофраст, не имея разработанной ботанической терминологии и изобретая её на ходу, описывает лист рябины обладает особенной, сдержанной и тончайшей поэтикой, в которой сочетается подлинный материальный интерес к именно листу именно рябины и стремление переложить его в слова максимально ярко, экономно и точно... эх, хочется перечитать в третий раз. (Переводчик утверждает, что в подлиннике текст на порядок более поэтичен — верю)
5 - у Теофраста очень средовое, насыщенное мышление. Растения он описывает в связи с местом, где они растут, его климатом и рельефом, в связи с практиками людей: если какие-то части съедобны — он обязательно укажет, включая способ сбора и приготовления; если из каких-то делают венки для украшения — всегда отметит, коротко описав и саму профессию плетения венков. Описание и исследовательский подход Теофраста очень объемны, многомерны — в отличие от методологической узости и линейности зоологии Аристотеля.
6 - при этом у Теофраста много и концептуально ярких моментов, от цепкости мышления учителя от отнюдь не отказался. Он приводит критерий отличия растений от животных Аристотеля (живут, но не чувствуют), а затем предлагает свой — намного более точный, изящный и материальный, ненадуманный. Гётевская гипотеза о том, что растительный организм это колония морфомодулей, у Тео тоже есть.
6 - Ну и конечно да, это база и первоисточник для западного знания о растениях. Можно дополнить любой из классических геопоник и успокоиться, Плиния читать совсем не нужно.
7 - Недостаток? Ну, как бы, античность. Другой социальный и когнитивный мир, надо настраивать оптику. Хотя те же очень "сущностные" у Аристотеля концепции мужского и женского Теофраст использует ситуативно и описательно, например, структуралистским способом скорее.
Теофраст (Феофраст) — Исследование о растениях.
В сети можете найти скан старого советского издания с хорошим переводом и отличным комментарием. Более современные бумажные издания — его репринты.
Текст, ставший для меня важным отнюдь не сразу. Первый раз прочел лет 7 назад, ничего принципиального для себя не вынес. У меня тогда был настрой скорее на чудеса. Перечитал прошлым летом и получил величайшее удовольствие. Причины для величайшего удовольствия:
1 - Теофраст предает научный метод наставника, Аристотеля. Если в ранних работах он еще пытается истолковывать растения через начала, причины и другие перипатетические концепции, то в зрелой работе (о которой идет речь) ненавязчиво от них избавляется. Вместо дедукции он переходит к индукции — в своем исследовании опирается только на сами растения, а не на метафизическую систему. В этот момент он перестает быть философом и становится ботаником и садоводом.
2 - Почему так? Если посмотреть на библиографический лист Теофраста, сразу видно, что его план на жизнь был полностью продиктован Академией (тут нужен артикль) — продолжать составлять коллективный свод перипатетического знания обо всем на свете. "О растениях" должны были быть копией Зоологии (в работе над которой Теофраст, скорее всего, участвовал), но просто о растениях.
3 - Моя гипотеза — методологическая позиция Теофраста уступает место его увлеченности. Годами он собирает гербарии, отправляет учеников за образцами и сведениями, внимательно общается с фермерами, лесорубами, знахарями, и — в конце концов — ухаживает за собственным садом, в том числе ставит столь знакомые нам экспериментики: как температура влияет на скорость прорастания семян? Может ли дикая пшеница стать домашней? Эта практическая увлеченность хорошо заметна в тексте, который представляет собой, как сказали бы сегодня, сборник эссе и лекций.
4 - И эта увлеченность в сочетании с высочайшей требовательностью к собственному языку и мысли производит попросту прекрасного качества текст. Место, в котором Теофраст, не имея разработанной ботанической терминологии и изобретая её на ходу, описывает лист рябины обладает особенной, сдержанной и тончайшей поэтикой, в которой сочетается подлинный материальный интерес к именно листу именно рябины и стремление переложить его в слова максимально ярко, экономно и точно... эх, хочется перечитать в третий раз. (Переводчик утверждает, что в подлиннике текст на порядок более поэтичен — верю)
5 - у Теофраста очень средовое, насыщенное мышление. Растения он описывает в связи с местом, где они растут, его климатом и рельефом, в связи с практиками людей: если какие-то части съедобны — он обязательно укажет, включая способ сбора и приготовления; если из каких-то делают венки для украшения — всегда отметит, коротко описав и саму профессию плетения венков. Описание и исследовательский подход Теофраста очень объемны, многомерны — в отличие от методологической узости и линейности зоологии Аристотеля.
6 - при этом у Теофраста много и концептуально ярких моментов, от цепкости мышления учителя от отнюдь не отказался. Он приводит критерий отличия растений от животных Аристотеля (живут, но не чувствуют), а затем предлагает свой — намного более точный, изящный и материальный, ненадуманный. Гётевская гипотеза о том, что растительный организм это колония морфомодулей, у Тео тоже есть.
6 - Ну и конечно да, это база и первоисточник для западного знания о растениях. Можно дополнить любой из классических геопоник и успокоиться, Плиния читать совсем не нужно.
7 - Недостаток? Ну, как бы, античность. Другой социальный и когнитивный мир, надо настраивать оптику. Хотя те же очень "сущностные" у Аристотеля концепции мужского и женского Теофраст использует ситуативно и описательно, например, структуралистским способом скорее.
Я с какой-то огромной горечью должен признаться, что, на мой беспокойный и точечный взгляд, с нынешним пониманием природного случилось тоже, что и в 70-е прошлого века, и в 20-е прошлого века, и в 60-е позапрошлого и так далее, и так далее — ничем не сдерживаемое wishful вписывание идеологии в святое пустое место. То, что текущую версию идеологической прошивки мы считаем прогрессивной, немного затрудняет критическое восприятие этой операции, но я уверен, что хотя слова про прорастание-гибридизацию-симпоэзис отличаются содержательно, но не отличаются операционально и позиционально от покорения дикого ресурса или чтения божественного творения. Горе какое-то, если честно. Что с этим родовым проклятьем делать? Возможно, признать как базовый интерфейс, относится к нему с базовым подозрением и откровенной прагматикой. Пчелы осенью роятся, люди раз в 50 лет заново "понимают" природу. Что ж тут, ребята
Одной из практических мер я вижу правило соответствия масштаба тезиса масштабу субстрата.
Ну то есть, если вы выдвигаете тезис дарвиновского (ну или фрейдовского) масштаба (а сейчас это делают все, это критерий выживания в профессиональном поле, это необходимо, вся речь дожна быть космической или не быть никакой, eflux другого не примет), то за ним должен стоять полевой и дискурсивный опыт дарвиновского масштаба. Если мой, ваш жизненный субстрат не тянет такой тезис, то лучше его не заявлять, даже при опоре на тексты людей, чьи субстраты, будь то Ле Гуин или Лавлейс, тянут.
Сам я через этот критерий вообще никак не прохожу.
Ну то есть, если вы выдвигаете тезис дарвиновского (ну или фрейдовского) масштаба (а сейчас это делают все, это критерий выживания в профессиональном поле, это необходимо, вся речь дожна быть космической или не быть никакой, eflux другого не примет), то за ним должен стоять полевой и дискурсивный опыт дарвиновского масштаба. Если мой, ваш жизненный субстрат не тянет такой тезис, то лучше его не заявлять, даже при опоре на тексты людей, чьи субстраты, будь то Ле Гуин или Лавлейс, тянут.
Сам я через этот критерий вообще никак не прохожу.
Аннмари Мол или Люси Сачмен, например, проходят, я за это их безмерно уважаю. Мортон или Цинг — нет.
Если забуду или заленюсь напомните плз написать про утопический спинозианский проект Тотального Флирта у Гёте, странную альтернативу просвещенческому универсализму, там что-то важное, мне кажется.
While nervous power is necessary to muscular motion the sun cannot be replaced by logic. This is how she knew she was pregnant.
О спинозианской утопии и тотальном флирте.
Перечитываю «Отрекающихся» — любимый мною очень поздний текст Гёте. Настолько поздний, что когда роман впервые был опубликован целиком, он был всеми воспринят как продукт сенильной деменции, старческой неспособности удержать перо. Десятки героинь и героев вместо одного главного, петляющая кутерьма времен и пространств (вообще Lost), метатексты 4-го уровня вложенности (дневник приложенный к переписке внутри новеллы внутри романа), множество поставленных и неразрешенных конфликтов. Короче говоря, старик в начале 19 века написал модернистский роман и был чрезвычайно неодобрен.
(Сам Гёте в письмах Шиллеру очень ясно объяснял выбор такой формы — только она, по мнению автора, позволяла "схватить саму жизнь", случайно-неслучайно, идеально-сингулярную, общую и множественную, стремящуюся к синтезу но неисправимо противоречивую и т.д. — забавно, что несмотря на это устремления и сложную структуру текста, десятки персонажей ведут себя в целом как барочные заводные фарфоровые куклы — в модерновой мятежной психологии писатель им отказал — это сочетание мне очень нравится, некая монистическая меланхолия)
Помимо качества текста, всех разозлило и его содержание — это социальная утопия — и она не угодила никому, ни консерваторам, ни прогрессистам. Вообще в последней трети жизни Гёте прекрасно научился разочаровывать Европу (и очень грустил по этому поводу).
Так вот, эта социальная утопия построена на идеях Спинозы. Что не удивительно, это был единственный и главный для Гёте философ: не просто философ, а случай духовного преображения. Гёте уважал Канта, отрицал Гегеля, а о Спинозе всегда писал с дрожью.
В утопическом спинозианском обществе "Отрекающихся" все акторы заботятся о развитии своей жизненной способности через выбор правильных, позитивных, усиливающих аффектов — в первую очередь через выбор подходящих жизненных занятий, партнеров и сообществ.
Всё было бы просто, если бы речь шла о небольшой группке, как в "Сродстве". Но десятки десятков акторов? Как им всем всё перепробовать чтобы понять что подходит а что нет? Тысячи вариантов.
В качестве ответа на этот вызов Гёте моделирует реальность Тотального Флирта как контингентно-универсальной калькуляции (типа дарвиновского отбора, не в смысле конкуренции, а в смысле вшитого в материю вычисления).
Всё флиртуют со всеми. Горы с путниками, путники с пещерами и разбойниками, разбойники с кладами и стражниками, виды искусств флиртуют друг с другом, луна со льдом, старые с детьми и наоборот и т.д. и т.п. Звучит безумно, но в заданных задачей условиях это совершенно разумное поведение: как узнать, что и как на тебя влияет, и при это не подвергнуться чрезмерным разрушениям? — через флирт. При это всё происходит весьма аккуратно и разумно — благочестивейшая планетарная эротика.
Отнюдь не все аффектологические поиски заканчиваются благополучно — Гёте реалист, он привносит в роман и оставляет неснятыми множество грустных противоречий, некоторые, особенно горькие, из собственной жизни.
И надо сказать, что вся жизнь Гёте была направлена к этой идее тотального флирта: свой классовый переход из прогрессивной и сильной буржуазии в увядающее и исторгаемое из истории дворянство он совершил, затратив множество усилий, именно ради особого стиля отношений, особого умения в любую ситуацию принести какое-то дополнительное, избыточное куртуазное измерение. Переписка Гёте с герцогиней Амалией или Шиллером — тоже пример тотального флирта, в котором соединяется всё — лично-интимное, общественное, эстетическое и научное. В одном письме могут быть преподнесены, в качестве подарка, и небольшой стишок, и ботаническое наблюдение, и деликатное воспоминание.
Важность особого стиля отношений тоже ведь, на самом деле, вытекает из Спинозы. Люди не камни (хотя и камни, как мы помним, флиртуют) — как им еще аффектировать друг друга (помимо насилия), как не через это сложное умение очаровываться и очаровывать?
Это умение, конечно, полностью утрачено — да уже и при жизни Гёте встречало непонимание — молодой Гумбольдт, впервые посетив великого
Перечитываю «Отрекающихся» — любимый мною очень поздний текст Гёте. Настолько поздний, что когда роман впервые был опубликован целиком, он был всеми воспринят как продукт сенильной деменции, старческой неспособности удержать перо. Десятки героинь и героев вместо одного главного, петляющая кутерьма времен и пространств (вообще Lost), метатексты 4-го уровня вложенности (дневник приложенный к переписке внутри новеллы внутри романа), множество поставленных и неразрешенных конфликтов. Короче говоря, старик в начале 19 века написал модернистский роман и был чрезвычайно неодобрен.
(Сам Гёте в письмах Шиллеру очень ясно объяснял выбор такой формы — только она, по мнению автора, позволяла "схватить саму жизнь", случайно-неслучайно, идеально-сингулярную, общую и множественную, стремящуюся к синтезу но неисправимо противоречивую и т.д. — забавно, что несмотря на это устремления и сложную структуру текста, десятки персонажей ведут себя в целом как барочные заводные фарфоровые куклы — в модерновой мятежной психологии писатель им отказал — это сочетание мне очень нравится, некая монистическая меланхолия)
Помимо качества текста, всех разозлило и его содержание — это социальная утопия — и она не угодила никому, ни консерваторам, ни прогрессистам. Вообще в последней трети жизни Гёте прекрасно научился разочаровывать Европу (и очень грустил по этому поводу).
Так вот, эта социальная утопия построена на идеях Спинозы. Что не удивительно, это был единственный и главный для Гёте философ: не просто философ, а случай духовного преображения. Гёте уважал Канта, отрицал Гегеля, а о Спинозе всегда писал с дрожью.
В утопическом спинозианском обществе "Отрекающихся" все акторы заботятся о развитии своей жизненной способности через выбор правильных, позитивных, усиливающих аффектов — в первую очередь через выбор подходящих жизненных занятий, партнеров и сообществ.
Всё было бы просто, если бы речь шла о небольшой группке, как в "Сродстве". Но десятки десятков акторов? Как им всем всё перепробовать чтобы понять что подходит а что нет? Тысячи вариантов.
В качестве ответа на этот вызов Гёте моделирует реальность Тотального Флирта как контингентно-универсальной калькуляции (типа дарвиновского отбора, не в смысле конкуренции, а в смысле вшитого в материю вычисления).
Всё флиртуют со всеми. Горы с путниками, путники с пещерами и разбойниками, разбойники с кладами и стражниками, виды искусств флиртуют друг с другом, луна со льдом, старые с детьми и наоборот и т.д. и т.п. Звучит безумно, но в заданных задачей условиях это совершенно разумное поведение: как узнать, что и как на тебя влияет, и при это не подвергнуться чрезмерным разрушениям? — через флирт. При это всё происходит весьма аккуратно и разумно — благочестивейшая планетарная эротика.
Отнюдь не все аффектологические поиски заканчиваются благополучно — Гёте реалист, он привносит в роман и оставляет неснятыми множество грустных противоречий, некоторые, особенно горькие, из собственной жизни.
И надо сказать, что вся жизнь Гёте была направлена к этой идее тотального флирта: свой классовый переход из прогрессивной и сильной буржуазии в увядающее и исторгаемое из истории дворянство он совершил, затратив множество усилий, именно ради особого стиля отношений, особого умения в любую ситуацию принести какое-то дополнительное, избыточное куртуазное измерение. Переписка Гёте с герцогиней Амалией или Шиллером — тоже пример тотального флирта, в котором соединяется всё — лично-интимное, общественное, эстетическое и научное. В одном письме могут быть преподнесены, в качестве подарка, и небольшой стишок, и ботаническое наблюдение, и деликатное воспоминание.
Важность особого стиля отношений тоже ведь, на самом деле, вытекает из Спинозы. Люди не камни (хотя и камни, как мы помним, флиртуют) — как им еще аффектировать друг друга (помимо насилия), как не через это сложное умение очаровываться и очаровывать?
Это умение, конечно, полностью утрачено — да уже и при жизни Гёте встречало непонимание — молодой Гумбольдт, впервые посетив великого
старика, был обескуражен светским многоступенчатым чаепитием вместо делового обсуждения научных проектов.
Но мне кажется сама идея чрезвычайной важности стиля действия, его неотъемлемой украшенности — снова необходима. Не в каком-то абстрактно политическом смысле, как мы привыкли ("нам следует переопределить..."), а в совершенно практическом. В любом занятии — раз мы в Эссексе, будем подразумевать растениеводство, и на этом опыте я строю свои личные догадки — есть момент, когда поведение "причина-следствие" перестает работать, перестает давать рост. И нужно начинать заботиться не только об эффективности действия, но и его грациозности в самом широком смысле. Это открывает целое новое измерение возможных событий и связей.
Но мне кажется сама идея чрезвычайной важности стиля действия, его неотъемлемой украшенности — снова необходима. Не в каком-то абстрактно политическом смысле, как мы привыкли ("нам следует переопределить..."), а в совершенно практическом. В любом занятии — раз мы в Эссексе, будем подразумевать растениеводство, и на этом опыте я строю свои личные догадки — есть момент, когда поведение "причина-следствие" перестает работать, перестает давать рост. И нужно начинать заботиться не только об эффективности действия, но и его грациозности в самом широком смысле. Это открывает целое новое измерение возможных событий и связей.
Я очень ответственный гость выставок и вчера в Гараже, кажется, заработал ангину, пока все посмотрел и прочитал — климат-контроль ледниковой суровости.
На "Выбирая дистанцию" ощутимо понравились работы Кирилла Савченкова и группы Что делать. В отличие от многих других эти работы и авторы ещё помнят, что у искусства есть своё особенное движение и свой особенный обитаемый слой мира — и они вполне могут быть активированны одновременно с повестковым контентом или политангажированностью. Ныне редкость!
«Настоящее время, несовершенный вид» ещё сильнее задаёт этот контраст (вообще хороший проект), а "Песня чудовищного типа" Софии аль-Марии показывает премьер-уровень подобного совмещения, на мой вкус уже чрезмерно мастеровитый.
На "Выбирая дистанцию" ощутимо понравились работы Кирилла Савченкова и группы Что делать. В отличие от многих других эти работы и авторы ещё помнят, что у искусства есть своё особенное движение и свой особенный обитаемый слой мира — и они вполне могут быть активированны одновременно с повестковым контентом или политангажированностью. Ныне редкость!
«Настоящее время, несовершенный вид» ещё сильнее задаёт этот контраст (вообще хороший проект), а "Песня чудовищного типа" Софии аль-Марии показывает премьер-уровень подобного совмещения, на мой вкус уже чрезмерно мастеровитый.