То есть вот такое наивное ветвление надвое это очень древняя черта, цветковым растениям в целом несвойственная, они все-таки делятся натрое, даже если снаружи это выглядит как надвое (третье, почка, либо заархивирована, либо вообще группа клеток).
Если же Линнея так делает — то это как-будто эстетическое сообщение, которое ни в какой морфологический урфеномен не влезает. (Ну, вы понимаете, что мои представления о морфологии растений относятся к рубежу 17/18 вв)
Если же Линнея так делает — то это как-будто эстетическое сообщение, которое ни в какой морфологический урфеномен не влезает. (Ну, вы понимаете, что мои представления о морфологии растений относятся к рубежу 17/18 вв)
И это связано с тем, что у Гёте 90% научных работ были сделаны в жанре «эскизов черновиков» (буквальный авторский термин). В силу личных особенностей, плавно переходящих в методологическую позицию непризнания системного знания, эти эскизы черновиков так и остались набросками заметок. Единственный же детально разработанный проект — Теория цвета — печально-иронично как раз и угробил окончательно репутацию Гёте как ученого (изначально крайне шаткую — у него не было официальной академической должности, настоящие phD из настоящих кампусов его презирали).
И если с анти-системностью просто — раз вам удалось систематизировать знание в предметой или концептуальной области, то вы автоматически отказались от научной достоверности — то сложнее с этосом Гёте, который и хаос контингентных бессвязных прозрений и наблюдений тоже не допускал. Не допускал, потому что Гёте, испугавшись последствий «Страданий...», посвятил себя разработке "ответственного романтизма" — через прививки классицизма. А классицизм все-таки подразумевает некое согласование контингентностей, причем "некое безупречное" согласование.
Гёте выкрутился просто: в реальностноориентированных науке и философии системы строить нельзя, а вот в тотально искусственной эстетике — можно. И эти эстетические (в очень широком смысле, например, теория урфеноменов эстетическая на самом деле) системы уже выстраивают науки и философии к изящные, взаимосвязанные ансамбли.
Если операция невозможна в одной плоскости — переходи в другую.
Сейчас эта рекомендация, кстати, невыполнима: мы разучились быть монистами.
Гёте выкрутился просто: в реальностноориентированных науке и философии системы строить нельзя, а вот в тотально искусственной эстетике — можно. И эти эстетические (в очень широком смысле, например, теория урфеноменов эстетическая на самом деле) системы уже выстраивают науки и философии к изящные, взаимосвязанные ансамбли.
Если операция невозможна в одной плоскости — переходи в другую.
Сейчас эта рекомендация, кстати, невыполнима: мы разучились быть монистами.
... когда-нибудь мы обязательно арендуем большую деревянную дачу в Комарово и проведем семинар по гётеанской науке...
📜Недавно всплыл вопрос о «списке чтения», и я все-таки свой решился составить. Он не несет системы, то есть основан на личных случаях, в нем почти нет современных книжек (и по этой причине не соблюдены все современные балансы, к сожалению — он западный и мужской). Одна из мотиваций этого списка — противопоставить хоть что-то нынешней тотальной дискурсивной схлопнутости на "моменте". А заодно напомнить (и себе особенно) что мысль о природе, должна быть, во-первых, все-таки мыслью, а не глюкозной спекуляцией, а во-вторых, должна быть о природе, а не о полугодовом ресерче. Будут отдельные посты про разные книжки с перерывами.
#Книжки 1
История животных, Части животных, Возникновение животных: Зоология Аристотеля в трёх частях.
Довольно нудно изложенные тексты, по стилю больше всего напоминающие советские "пособия по общей биологии для поступающих в вузы". Собственно, структура этих пособий во многом до сих пор следует структуре работы Аристотеля. Общий интерес в этих работах — различные гибридные конструкции из концептуального и эмпирического, которые возводит Аристотель для решения своих научных и филосовских задач. Эти конструкции очень продуманы и изящны, и при этом гораздо более разнообразны, чем ныне. Второй интерес — ну, очевидный, как всегда с эллинами, в этой работе предложен ряд концепций, который и до сих пор составляет основу наук о природе.
Итак, сперва, в "Истории" автор дает обзор имеющейся литературы — разные античные байки про смелость раков, вражду орлов и каракатиц и т.д. К сожалению, из всего троекнижия чаще всего читают только эту чушь (оценка самого Аристотеля). Не обращаем внимания. В первой же части строится классификация живого мира. Примечательная сама постановка задачи, и очень интересна система классификации. Она не естественная, не искусственная, не древовидная и не групповая одновременно. Скорее, она комбинирует разные типы признаков в слоисто-скользящую древовидно-кластерную структуру. Интересно следить за мыслью и дальнейшим применением.
Во второй части описывается анатомия и физиология животных (включая, очевиднейше, человеческих животных). Вводятся понятия "ткань" и "орган" — совершенно "естественные" сейчас, но на самом деле имеющие очень сложную концептуально-эмпирическую разработанность. За тем, как происходит эта разработка, интересно наблюдать. Часть же про физиологию полностью перипатетическая по духу: Аристотель берет теорию начал и дедуктивно из неё выводит органогенез, связь органов и их функционирование. Любопытно как интеллектуальное упражнение, но не более.
Третья книга, "Возникновение животных", самая насыщенная. Её основная задача — опровержение гипотезы гомункула как теории воспроизводства организмов (согласно этой теории мужские особи через семя помещают внутрь женских особей крошечные копии себя, женские выполняют роль пустых вынашивающих сосудов). У Аристотеля другая теория: для возникновения нового организма необходимо слияние и мужского, и женского семени, и никакого прямого "подражания" в процессе не происходит, речь идет о со-становлении информации и субстрата.
В третьей части очень много дотошной эмпирики: "женское семя", например, это не следствие теоретической необходимости или какой-то античный мем, а продукт наблюдений и опытов (текст немного похож на сериал Masters of sex). В третьей книге также предостаточно изящных, спокойно изложенных и детально развитых аргументов. Много надежных склеек аргументов и эмпирики. В целом это увлекательнейшая естественнонаучная работа.
Есть одно "но" — и оно общее для всей зоологии Аристотеля. Начиная исследовать возникновение животных, проделывая обширнейшую эмпирическую и концептуальную работу, он на самом деле уже знает результат: учение о форме и материи, которое всесильно, потому что верно в философском смысле, ну а натурфилософская база неизбежно подтянется в силу этой верности, надо просто потратить компетентные человекочасы.
Научному предательству по отношению к этой установке, этой иерархии знания посвятит свою жизнь наследник Аристотеля, Тео, но это следующая книжка, а Аристотеля читать стоит: хотя бы для того, чтобы посмотреть, как делаются жизнеспособные концепты (например, "орган"), как в них сшивается опытное, мыслительное, надежное и рискованное. И для того, чтобы посмотреть, как совершенно чистый по методу метафизик годами анатомирует, опрашивает рыбаков, наблюдает болезни для проработки своей метафизики — и как это непохоже на современный тезис, основанный на ссылке на одну публикацию о симбиозе некой условной рыбки и условного моллюска.
История животных, Части животных, Возникновение животных: Зоология Аристотеля в трёх частях.
Довольно нудно изложенные тексты, по стилю больше всего напоминающие советские "пособия по общей биологии для поступающих в вузы". Собственно, структура этих пособий во многом до сих пор следует структуре работы Аристотеля. Общий интерес в этих работах — различные гибридные конструкции из концептуального и эмпирического, которые возводит Аристотель для решения своих научных и филосовских задач. Эти конструкции очень продуманы и изящны, и при этом гораздо более разнообразны, чем ныне. Второй интерес — ну, очевидный, как всегда с эллинами, в этой работе предложен ряд концепций, который и до сих пор составляет основу наук о природе.
Итак, сперва, в "Истории" автор дает обзор имеющейся литературы — разные античные байки про смелость раков, вражду орлов и каракатиц и т.д. К сожалению, из всего троекнижия чаще всего читают только эту чушь (оценка самого Аристотеля). Не обращаем внимания. В первой же части строится классификация живого мира. Примечательная сама постановка задачи, и очень интересна система классификации. Она не естественная, не искусственная, не древовидная и не групповая одновременно. Скорее, она комбинирует разные типы признаков в слоисто-скользящую древовидно-кластерную структуру. Интересно следить за мыслью и дальнейшим применением.
Во второй части описывается анатомия и физиология животных (включая, очевиднейше, человеческих животных). Вводятся понятия "ткань" и "орган" — совершенно "естественные" сейчас, но на самом деле имеющие очень сложную концептуально-эмпирическую разработанность. За тем, как происходит эта разработка, интересно наблюдать. Часть же про физиологию полностью перипатетическая по духу: Аристотель берет теорию начал и дедуктивно из неё выводит органогенез, связь органов и их функционирование. Любопытно как интеллектуальное упражнение, но не более.
Третья книга, "Возникновение животных", самая насыщенная. Её основная задача — опровержение гипотезы гомункула как теории воспроизводства организмов (согласно этой теории мужские особи через семя помещают внутрь женских особей крошечные копии себя, женские выполняют роль пустых вынашивающих сосудов). У Аристотеля другая теория: для возникновения нового организма необходимо слияние и мужского, и женского семени, и никакого прямого "подражания" в процессе не происходит, речь идет о со-становлении информации и субстрата.
В третьей части очень много дотошной эмпирики: "женское семя", например, это не следствие теоретической необходимости или какой-то античный мем, а продукт наблюдений и опытов (текст немного похож на сериал Masters of sex). В третьей книге также предостаточно изящных, спокойно изложенных и детально развитых аргументов. Много надежных склеек аргументов и эмпирики. В целом это увлекательнейшая естественнонаучная работа.
Есть одно "но" — и оно общее для всей зоологии Аристотеля. Начиная исследовать возникновение животных, проделывая обширнейшую эмпирическую и концептуальную работу, он на самом деле уже знает результат: учение о форме и материи, которое всесильно, потому что верно в философском смысле, ну а натурфилософская база неизбежно подтянется в силу этой верности, надо просто потратить компетентные человекочасы.
Научному предательству по отношению к этой установке, этой иерархии знания посвятит свою жизнь наследник Аристотеля, Тео, но это следующая книжка, а Аристотеля читать стоит: хотя бы для того, чтобы посмотреть, как делаются жизнеспособные концепты (например, "орган"), как в них сшивается опытное, мыслительное, надежное и рискованное. И для того, чтобы посмотреть, как совершенно чистый по методу метафизик годами анатомирует, опрашивает рыбаков, наблюдает болезни для проработки своей метафизики — и как это непохоже на современный тезис, основанный на ссылке на одну публикацию о симбиозе некой условной рыбки и условного моллюска.
#Книжки 2
Теофраст (Феофраст) — Исследование о растениях.
В сети можете найти скан старого советского издания с хорошим переводом и отличным комментарием. Более современные бумажные издания — его репринты.
Текст, ставший для меня важным отнюдь не сразу. Первый раз прочел лет 7 назад, ничего принципиального для себя не вынес. У меня тогда был настрой скорее на чудеса. Перечитал прошлым летом и получил величайшее удовольствие. Причины для величайшего удовольствия:
1 - Теофраст предает научный метод наставника, Аристотеля. Если в ранних работах он еще пытается истолковывать растения через начала, причины и другие перипатетические концепции, то в зрелой работе (о которой идет речь) ненавязчиво от них избавляется. Вместо дедукции он переходит к индукции — в своем исследовании опирается только на сами растения, а не на метафизическую систему. В этот момент он перестает быть философом и становится ботаником и садоводом.
2 - Почему так? Если посмотреть на библиографический лист Теофраста, сразу видно, что его план на жизнь был полностью продиктован Академией (тут нужен артикль) — продолжать составлять коллективный свод перипатетического знания обо всем на свете. "О растениях" должны были быть копией Зоологии (в работе над которой Теофраст, скорее всего, участвовал), но просто о растениях.
3 - Моя гипотеза — методологическая позиция Теофраста уступает место его увлеченности. Годами он собирает гербарии, отправляет учеников за образцами и сведениями, внимательно общается с фермерами, лесорубами, знахарями, и — в конце концов — ухаживает за собственным садом, в том числе ставит столь знакомые нам экспериментики: как температура влияет на скорость прорастания семян? Может ли дикая пшеница стать домашней? Эта практическая увлеченность хорошо заметна в тексте, который представляет собой, как сказали бы сегодня, сборник эссе и лекций.
4 - И эта увлеченность в сочетании с высочайшей требовательностью к собственному языку и мысли производит попросту прекрасного качества текст. Место, в котором Теофраст, не имея разработанной ботанической терминологии и изобретая её на ходу, описывает лист рябины обладает особенной, сдержанной и тончайшей поэтикой, в которой сочетается подлинный материальный интерес к именно листу именно рябины и стремление переложить его в слова максимально ярко, экономно и точно... эх, хочется перечитать в третий раз. (Переводчик утверждает, что в подлиннике текст на порядок более поэтичен — верю)
5 - у Теофраста очень средовое, насыщенное мышление. Растения он описывает в связи с местом, где они растут, его климатом и рельефом, в связи с практиками людей: если какие-то части съедобны — он обязательно укажет, включая способ сбора и приготовления; если из каких-то делают венки для украшения — всегда отметит, коротко описав и саму профессию плетения венков. Описание и исследовательский подход Теофраста очень объемны, многомерны — в отличие от методологической узости и линейности зоологии Аристотеля.
6 - при этом у Теофраста много и концептуально ярких моментов, от цепкости мышления учителя от отнюдь не отказался. Он приводит критерий отличия растений от животных Аристотеля (живут, но не чувствуют), а затем предлагает свой — намного более точный, изящный и материальный, ненадуманный. Гётевская гипотеза о том, что растительный организм это колония морфомодулей, у Тео тоже есть.
6 - Ну и конечно да, это база и первоисточник для западного знания о растениях. Можно дополнить любой из классических геопоник и успокоиться, Плиния читать совсем не нужно.
7 - Недостаток? Ну, как бы, античность. Другой социальный и когнитивный мир, надо настраивать оптику. Хотя те же очень "сущностные" у Аристотеля концепции мужского и женского Теофраст использует ситуативно и описательно, например, структуралистским способом скорее.
Теофраст (Феофраст) — Исследование о растениях.
В сети можете найти скан старого советского издания с хорошим переводом и отличным комментарием. Более современные бумажные издания — его репринты.
Текст, ставший для меня важным отнюдь не сразу. Первый раз прочел лет 7 назад, ничего принципиального для себя не вынес. У меня тогда был настрой скорее на чудеса. Перечитал прошлым летом и получил величайшее удовольствие. Причины для величайшего удовольствия:
1 - Теофраст предает научный метод наставника, Аристотеля. Если в ранних работах он еще пытается истолковывать растения через начала, причины и другие перипатетические концепции, то в зрелой работе (о которой идет речь) ненавязчиво от них избавляется. Вместо дедукции он переходит к индукции — в своем исследовании опирается только на сами растения, а не на метафизическую систему. В этот момент он перестает быть философом и становится ботаником и садоводом.
2 - Почему так? Если посмотреть на библиографический лист Теофраста, сразу видно, что его план на жизнь был полностью продиктован Академией (тут нужен артикль) — продолжать составлять коллективный свод перипатетического знания обо всем на свете. "О растениях" должны были быть копией Зоологии (в работе над которой Теофраст, скорее всего, участвовал), но просто о растениях.
3 - Моя гипотеза — методологическая позиция Теофраста уступает место его увлеченности. Годами он собирает гербарии, отправляет учеников за образцами и сведениями, внимательно общается с фермерами, лесорубами, знахарями, и — в конце концов — ухаживает за собственным садом, в том числе ставит столь знакомые нам экспериментики: как температура влияет на скорость прорастания семян? Может ли дикая пшеница стать домашней? Эта практическая увлеченность хорошо заметна в тексте, который представляет собой, как сказали бы сегодня, сборник эссе и лекций.
4 - И эта увлеченность в сочетании с высочайшей требовательностью к собственному языку и мысли производит попросту прекрасного качества текст. Место, в котором Теофраст, не имея разработанной ботанической терминологии и изобретая её на ходу, описывает лист рябины обладает особенной, сдержанной и тончайшей поэтикой, в которой сочетается подлинный материальный интерес к именно листу именно рябины и стремление переложить его в слова максимально ярко, экономно и точно... эх, хочется перечитать в третий раз. (Переводчик утверждает, что в подлиннике текст на порядок более поэтичен — верю)
5 - у Теофраста очень средовое, насыщенное мышление. Растения он описывает в связи с местом, где они растут, его климатом и рельефом, в связи с практиками людей: если какие-то части съедобны — он обязательно укажет, включая способ сбора и приготовления; если из каких-то делают венки для украшения — всегда отметит, коротко описав и саму профессию плетения венков. Описание и исследовательский подход Теофраста очень объемны, многомерны — в отличие от методологической узости и линейности зоологии Аристотеля.
6 - при этом у Теофраста много и концептуально ярких моментов, от цепкости мышления учителя от отнюдь не отказался. Он приводит критерий отличия растений от животных Аристотеля (живут, но не чувствуют), а затем предлагает свой — намного более точный, изящный и материальный, ненадуманный. Гётевская гипотеза о том, что растительный организм это колония морфомодулей, у Тео тоже есть.
6 - Ну и конечно да, это база и первоисточник для западного знания о растениях. Можно дополнить любой из классических геопоник и успокоиться, Плиния читать совсем не нужно.
7 - Недостаток? Ну, как бы, античность. Другой социальный и когнитивный мир, надо настраивать оптику. Хотя те же очень "сущностные" у Аристотеля концепции мужского и женского Теофраст использует ситуативно и описательно, например, структуралистским способом скорее.
Я с какой-то огромной горечью должен признаться, что, на мой беспокойный и точечный взгляд, с нынешним пониманием природного случилось тоже, что и в 70-е прошлого века, и в 20-е прошлого века, и в 60-е позапрошлого и так далее, и так далее — ничем не сдерживаемое wishful вписывание идеологии в святое пустое место. То, что текущую версию идеологической прошивки мы считаем прогрессивной, немного затрудняет критическое восприятие этой операции, но я уверен, что хотя слова про прорастание-гибридизацию-симпоэзис отличаются содержательно, но не отличаются операционально и позиционально от покорения дикого ресурса или чтения божественного творения. Горе какое-то, если честно. Что с этим родовым проклятьем делать? Возможно, признать как базовый интерфейс, относится к нему с базовым подозрением и откровенной прагматикой. Пчелы осенью роятся, люди раз в 50 лет заново "понимают" природу. Что ж тут, ребята
Одной из практических мер я вижу правило соответствия масштаба тезиса масштабу субстрата.
Ну то есть, если вы выдвигаете тезис дарвиновского (ну или фрейдовского) масштаба (а сейчас это делают все, это критерий выживания в профессиональном поле, это необходимо, вся речь дожна быть космической или не быть никакой, eflux другого не примет), то за ним должен стоять полевой и дискурсивный опыт дарвиновского масштаба. Если мой, ваш жизненный субстрат не тянет такой тезис, то лучше его не заявлять, даже при опоре на тексты людей, чьи субстраты, будь то Ле Гуин или Лавлейс, тянут.
Сам я через этот критерий вообще никак не прохожу.
Ну то есть, если вы выдвигаете тезис дарвиновского (ну или фрейдовского) масштаба (а сейчас это делают все, это критерий выживания в профессиональном поле, это необходимо, вся речь дожна быть космической или не быть никакой, eflux другого не примет), то за ним должен стоять полевой и дискурсивный опыт дарвиновского масштаба. Если мой, ваш жизненный субстрат не тянет такой тезис, то лучше его не заявлять, даже при опоре на тексты людей, чьи субстраты, будь то Ле Гуин или Лавлейс, тянут.
Сам я через этот критерий вообще никак не прохожу.
Аннмари Мол или Люси Сачмен, например, проходят, я за это их безмерно уважаю. Мортон или Цинг — нет.
Если забуду или заленюсь напомните плз написать про утопический спинозианский проект Тотального Флирта у Гёте, странную альтернативу просвещенческому универсализму, там что-то важное, мне кажется.
While nervous power is necessary to muscular motion the sun cannot be replaced by logic. This is how she knew she was pregnant.