Очень понравился способ этого текста — «разговор о разговорах».
Обычно задачу устроения связей между теориями, суждениями, текстами выполняет особый вид «текста о текстах» — теоретические, литературные, критические обзоры и т.д.
Тут, вроде бы, то же самое, но, конечно, совсем другое. Елена Ищенко и Мария Сарычева устраивают соединительную ткань между другими словами-разговорами-обрывками, но не через воронки суждений, а через личную и совместную рецепцию, отношение, переживание, игру.
Получается более активная соединительная ткань — например, нейроглия (которая, как мы знаем сейчас, умеет и делает гораздо больше, чем мы знали ранее).
Что-то похожее обычно происходит в подкастах, например, в «А что там?» Маши Королевой и Леры Конончук. Но записанное действует как-то иначе. Ну и я из тех людей, которые очень плохо воспринимают информацию ушами — глазами мне проще — хотя звуки это лучше всего и я больше слушаю голоса и интонации, чем слова, в общем, обращаю внимание не на ту информацию, на которую следовало бы. Это волнует — и навевает размышления о соединительной (звуковой) ткани.
http://aroundart.org/2020/07/24/league_of_tenders_care_play/
Обычно задачу устроения связей между теориями, суждениями, текстами выполняет особый вид «текста о текстах» — теоретические, литературные, критические обзоры и т.д.
Тут, вроде бы, то же самое, но, конечно, совсем другое. Елена Ищенко и Мария Сарычева устраивают соединительную ткань между другими словами-разговорами-обрывками, но не через воронки суждений, а через личную и совместную рецепцию, отношение, переживание, игру.
Получается более активная соединительная ткань — например, нейроглия (которая, как мы знаем сейчас, умеет и делает гораздо больше, чем мы знали ранее).
Что-то похожее обычно происходит в подкастах, например, в «А что там?» Маши Королевой и Леры Конончук. Но записанное действует как-то иначе. Ну и я из тех людей, которые очень плохо воспринимают информацию ушами — глазами мне проще — хотя звуки это лучше всего и я больше слушаю голоса и интонации, чем слова, в общем, обращаю внимание не на ту информацию, на которую следовало бы. Это волнует — и навевает размышления о соединительной (звуковой) ткани.
http://aroundart.org/2020/07/24/league_of_tenders_care_play/
Aroundart.org
Это не по-настоящему - Aroundart.org
«Лига нежных» разговаривает о заботе и игре.
Для меня очень важно любительство, аматорство. Не как результат задачи депрофессионализации, а как отдельная, особая и насыщенная позиция. Именно как любитель я общаюсь с коллегами по растениеводческому увлечению — другими любительницами и любителями. Именно как любитель, через аквариумный кружок, я в детстве попал в мир, где взаимосвязки люди/другие организмы насыщенны, странны и непредсказуемы.
Этот опыт, опыт любительства, радикально отличен от профессиональных взаимодействий в среде культурного производства. Иногда, в трудную моральную минуту, он просто выручает.
Aroundart публикует очень лаконичный текст Никиты Спиридонова, за счет сочетания рефлексивности и живой боли звучащий почти манифестарно
http://aroundart.org/2020/08/02/spiridonov-lubitel-protiv/
Этот опыт, опыт любительства, радикально отличен от профессиональных взаимодействий в среде культурного производства. Иногда, в трудную моральную минуту, он просто выручает.
Aroundart публикует очень лаконичный текст Никиты Спиридонова, за счет сочетания рефлексивности и живой боли звучащий почти манифестарно
http://aroundart.org/2020/08/02/spiridonov-lubitel-protiv/
Aroundart.org
О чувстве неловкости: любительство против проектной логики институций - Aroundart.org
Художник Никита Спиридонов об опыте создания взаимодейственных проектов по заказу крупных институций
Вот, превосходная история о статусе любительства в иерархии занятий и знаний (женское, маргинальное, дикарское) — и о насыщенности этой ненастоящей деятельности.
Forwarded from someone else's history (Tetiana Zemliakova)
Романи Рейган, докторантка Лондонского университета, опубликовала крайне интересную заметку о связи «платьев в цветочек» с развитием ботанического знания. Поскольку «цветочки» традиционно считались «несерьезным» делом, а исследование растений долгое время занимало промежуточное положение между наукой и досугом, любительская ботаника в Англии XVIII века гендерно маркировалась как «женское» занятие. Благодаря этому женщины, формально лишенные доступа не только к производству, но и к потреблению научного знания, могли заниматься исследовательской работой, не рискуя встретить всеобщее осуждение.
Поодиночке или сообща, лондонские леди выращивали и коллекционировали растения, называли их, описывали, систематизировали и, наконец, зарисовывали. В ботанической иллюстрации они добились больших успехов. К середине века это «любительское» занятие достигло таких масштабов, что появились первые авторки научных книг по ботанике. Яркий пример такой литературы — книга Элизабет Блэквелл A Curious Herbal (1737), в которой помимо традиционных медицинских и косметических рецептов содержались полтысячи акварельных иллюстраций растений, дополненных описанием их строения и свойств, названиями на нескольких языках и положением в таксономии Линнея (следует заметить, что Systema naturæ была опубликована всего несколькими годами раньше).
Британская мода на ботанический реализм получила неожиданное развитие в дизайне тканей эпохи рококо. Пока француженки украшали платья стилизованными цветами вымышленных оттенков, Анна Мария Гартуэйт в Лондоне начала расписывать шелк натуралистичными изображениями. В дизайнах Гартуэйт цветы изображены с корневищами и семенами, сохранены их пропорции и соответствие цвета; по сути Гартуэйт украшала ткани ботаническими иллюстрациями, столь популярными среди ее клиенток. Так «платья в цветочек», — но не простой цветочек, а гиперреалистичный, — стали артефактом женской исследовательской эмансипации георгианской эпохи.
Все изменилось с приходом викторианства, когда мужи науки, прежде относившиеся к «цветочкам» по меньшей мере снисходительно, наконец разглядели научный потенциал ботаники. В 1850-х годах развернулась кампания по «очищению» ботаники от «любителей и женщин». Джон Линдли, первый профессор ботаники Университетского колледжа Лондона, в своей инаугурационной речи заявлял, что собирается «искупить позор, обрушившийся на одно из наиболее достойных направлений естественной истории … [поскольку] в последние годы в этой стране обычным делом стало принижение [ботанической] науки, которую считают скорее развлечением для женщин, нежели серьезным занятием для мужского ума». В конце концов, Линдли даже отказался от системы Линнея, объявив последнюю «дамской забавой».
В связи с заметкой Рейган мне вспоминается другой сюжет из истории ботаники, касающийся запахов. В 1770-е годы натуралисты, исследовавшие разнообразие флоры американского фронтира, часто обращались к запахам исследуемых растений, полагаясь на обоняние не только в их поиске и описании, но и в классификации. Ботаническое знание Нового света во многом опиралось на сенсорную матрицу коренных народов: пеннсильванский ботаник Уильям Бертрам, например, пытался переработать ольфакторые навыки местных племен таким образом, чтобы превратить их в инструмент научного познания. «Сенсорная открытость» ботаников Нового света возмущала поборников новой систематики Старого света — их работы отказывались издавать, их лишали мест в профессиональных сообществах, а «работа носом» неизменно порицалась как слишком чувственная, то есть дикарская и феминная одновременно, — единственным органом познания настоящего ученого мужа мог быть только глаз.
Связь патриархата и окулоцентризма, хотя она и не получила пока должного изучения, очевидна для многих историков науки, и два приведенных выше сюжета лишь напоминают о ней. Меня, однако, интересует здесь не столько критическая, сколько утопическая сторона дела: какие иерархические отношения предполагал бы ольфактоцентризм и каким было бы ольфактоцентричное познание? Иными словами, каковы логики и политики обоняния? Пока вопрос.
Поодиночке или сообща, лондонские леди выращивали и коллекционировали растения, называли их, описывали, систематизировали и, наконец, зарисовывали. В ботанической иллюстрации они добились больших успехов. К середине века это «любительское» занятие достигло таких масштабов, что появились первые авторки научных книг по ботанике. Яркий пример такой литературы — книга Элизабет Блэквелл A Curious Herbal (1737), в которой помимо традиционных медицинских и косметических рецептов содержались полтысячи акварельных иллюстраций растений, дополненных описанием их строения и свойств, названиями на нескольких языках и положением в таксономии Линнея (следует заметить, что Systema naturæ была опубликована всего несколькими годами раньше).
Британская мода на ботанический реализм получила неожиданное развитие в дизайне тканей эпохи рококо. Пока француженки украшали платья стилизованными цветами вымышленных оттенков, Анна Мария Гартуэйт в Лондоне начала расписывать шелк натуралистичными изображениями. В дизайнах Гартуэйт цветы изображены с корневищами и семенами, сохранены их пропорции и соответствие цвета; по сути Гартуэйт украшала ткани ботаническими иллюстрациями, столь популярными среди ее клиенток. Так «платья в цветочек», — но не простой цветочек, а гиперреалистичный, — стали артефактом женской исследовательской эмансипации георгианской эпохи.
Все изменилось с приходом викторианства, когда мужи науки, прежде относившиеся к «цветочкам» по меньшей мере снисходительно, наконец разглядели научный потенциал ботаники. В 1850-х годах развернулась кампания по «очищению» ботаники от «любителей и женщин». Джон Линдли, первый профессор ботаники Университетского колледжа Лондона, в своей инаугурационной речи заявлял, что собирается «искупить позор, обрушившийся на одно из наиболее достойных направлений естественной истории … [поскольку] в последние годы в этой стране обычным делом стало принижение [ботанической] науки, которую считают скорее развлечением для женщин, нежели серьезным занятием для мужского ума». В конце концов, Линдли даже отказался от системы Линнея, объявив последнюю «дамской забавой».
В связи с заметкой Рейган мне вспоминается другой сюжет из истории ботаники, касающийся запахов. В 1770-е годы натуралисты, исследовавшие разнообразие флоры американского фронтира, часто обращались к запахам исследуемых растений, полагаясь на обоняние не только в их поиске и описании, но и в классификации. Ботаническое знание Нового света во многом опиралось на сенсорную матрицу коренных народов: пеннсильванский ботаник Уильям Бертрам, например, пытался переработать ольфакторые навыки местных племен таким образом, чтобы превратить их в инструмент научного познания. «Сенсорная открытость» ботаников Нового света возмущала поборников новой систематики Старого света — их работы отказывались издавать, их лишали мест в профессиональных сообществах, а «работа носом» неизменно порицалась как слишком чувственная, то есть дикарская и феминная одновременно, — единственным органом познания настоящего ученого мужа мог быть только глаз.
Связь патриархата и окулоцентризма, хотя она и не получила пока должного изучения, очевидна для многих историков науки, и два приведенных выше сюжета лишь напоминают о ней. Меня, однако, интересует здесь не столько критическая, сколько утопическая сторона дела: какие иерархические отношения предполагал бы ольфактоцентризм и каким было бы ольфактоцентричное познание? Иными словами, каковы логики и политики обоняния? Пока вопрос.
Разбираю свои сборы семян дикорастущих растений. Выход крепких здоровых семян 5-10%, совсем неутешительно. Остальные — не завязались и не развились, съедены личинками долгоносиков, личинками клопов, личинками моли, поражены грибковыми инфекциями и т.д. Вот прямо не выходя из дому можно насобирать мелкой энтомофауны.
Как с такой статистикой вообще возможно продуктивное сельское хозяйство — если мы попробуем вычесть «зеленую революцию» с её 20-ю поколениями пестицидов?
(Да что там семена — у меня на подоконнике базилик и рукола вечно погрызены клещем.)
Разные стратегии: диверсификация видов, биоконтроль, крупные плоды (к которым прилагаются крупные, собираемые вредители), большее знание и более точные стратегии, изолированный агроценоз (вполне реально, современные тепличные комплексы похожи на космические станции) — но, все равно, это и близко не приблизит нас к продуктивности химического сельского хозяйства.
То есть, если мы поставим себе задачу откатить зеленую революцию (а это очень хорошая задача), то выращиванием еды снова должна будет заниматься большая часть человеческой популяции. Но — на новом витке спирали, с новыми знаниями и технологиями — это уже может быть увлекательным, а не изнурительным трудом — сопутствующим другим видам занятий.
Ставшими популярными за время пандемии оконно-балконные огороды — хорошее первое движение. Но, одновременно, противоречивое, поскольку пока что полностью находятся в домене коммерчески предлагаемых технологий — а это означает минеральные удобрения, субстраты на основе торфа и другие крайне пагубные решения.
Как с такой статистикой вообще возможно продуктивное сельское хозяйство — если мы попробуем вычесть «зеленую революцию» с её 20-ю поколениями пестицидов?
(Да что там семена — у меня на подоконнике базилик и рукола вечно погрызены клещем.)
Разные стратегии: диверсификация видов, биоконтроль, крупные плоды (к которым прилагаются крупные, собираемые вредители), большее знание и более точные стратегии, изолированный агроценоз (вполне реально, современные тепличные комплексы похожи на космические станции) — но, все равно, это и близко не приблизит нас к продуктивности химического сельского хозяйства.
То есть, если мы поставим себе задачу откатить зеленую революцию (а это очень хорошая задача), то выращиванием еды снова должна будет заниматься большая часть человеческой популяции. Но — на новом витке спирали, с новыми знаниями и технологиями — это уже может быть увлекательным, а не изнурительным трудом — сопутствующим другим видам занятий.
Ставшими популярными за время пандемии оконно-балконные огороды — хорошее первое движение. Но, одновременно, противоречивое, поскольку пока что полностью находятся в домене коммерчески предлагаемых технологий — а это означает минеральные удобрения, субстраты на основе торфа и другие крайне пагубные решения.
Отечественные кураторские группы при работе над крупными выставочными проектами всё чаще заявляют желание «следовать за материалом», а не реализовывать гениальную волю. Это здорово, я поддерживаю!
Результатом такого следования часто становятся выставки, разбитые на разделы с красивыми названиями — первая гаражная Триеннале базовый пример.
Мне кажется, подобное лирическое образоведение все-таки далеко от «следования за материалом»
Моё суждение интуитивно — и, поскольку я ничего не понимаю в курировании (считайте это досудебным дисклеймером) — как всегда, обращусь к отрасли знаний о жизни.
В истории биологии были искусственные и естественные классификации живых существ.
Искусственные строятся, как правило, на одном или нескольких формально выделенных признаках, игнорируя все остальные. Примеры — классификация животных Аристотеля (теплая кровь, холодная кровь, и далее ветвление), классификация растений Линнея (половая нумерология), современная филогенетическая кладистика.
Естественные стараются, «следуя за материалом», выделить осмысленные явные группы, устойчивые относительно множества разных формальных критериев. Примеры — классификация растений (по сути, экологическая) Теофраста, классификация животных Бюффона, пост-дарвиновская и до-генетическая таксономия 19-20 веков (млекопитающие, рептилии, птицы, вот это все, ныне устаревшее).
Искусственные классификации часто изощрены технические, а естественные, как правило, сложны концептуально и практически, потому что пытаются одновременно иметь дело с разными слоями и реальностями, зачастую противоречивыми (не только количество клыков, но и пищевые повадки, и место обитания, и эмбриональное развитие, и палеонтологические данные и т.д.). Искусственные классификации сменяются резко, при появлении новой технической парадигмы — естественные часто разваливаются из-за собственной внутренней противоречивости.
Лирическое образоведение в выставках — на мой взгляд, именно искусственная классификация. Берется один формальный критерий (образы, сюжет, настроение, приём) и по нему строится нарратив и разделение. Остальное — в каких сообществах живут и работают художницы и художники, каких политических позиций они придерживаются, в каком экономическом контуре, как понимают искусство и художественную практику и т.д. — приглушается.
В биологии искусственные классификации играют свою роль, а вот какую роль они могут играть в искусстве — честно говоря, мне сложно представить. Но, возможно, какую-то могут. Тем не менее, большие выставки, сделанные по такому принципу, при заявленном следовании за материалом, оставляют в недоумении. От них ждешь скорее «естественного», многослойного и экологического подхода.
В чем подвох, почему так получается? Несмотря на название, естественные классификации требуют гораздо большего теоретизирования, осмысления, концептуализации — в сочетании с очень разнообразной и разнородной «насмотренностью» и практическим знанием. Искусственные классификации намного более экономичны, технологичны и очевидны — поэтому именно они имеют большую вероятность появится при первом заходе в «материал». Для развития и удержания естественных классификаций нужна или очень сильная вовлеченность (нереализуемая кураторским исследовательским туром), или очень насыщенный, проработанный контекст.
Ну и, конечно, классификация это важный способ взаимодействия с «материалом» (фрустрирующее слово, но таков уж кураторский словарь) — но есть и много других, и попытка прислушиваться и приноравливаться к живым процессам однозначно может и должна включать не только классификацию и репрезентацию — а, к примеру, и солидаризацию (привет н-кве).
Результатом такого следования часто становятся выставки, разбитые на разделы с красивыми названиями — первая гаражная Триеннале базовый пример.
Мне кажется, подобное лирическое образоведение все-таки далеко от «следования за материалом»
Моё суждение интуитивно — и, поскольку я ничего не понимаю в курировании (считайте это досудебным дисклеймером) — как всегда, обращусь к отрасли знаний о жизни.
В истории биологии были искусственные и естественные классификации живых существ.
Искусственные строятся, как правило, на одном или нескольких формально выделенных признаках, игнорируя все остальные. Примеры — классификация животных Аристотеля (теплая кровь, холодная кровь, и далее ветвление), классификация растений Линнея (половая нумерология), современная филогенетическая кладистика.
Естественные стараются, «следуя за материалом», выделить осмысленные явные группы, устойчивые относительно множества разных формальных критериев. Примеры — классификация растений (по сути, экологическая) Теофраста, классификация животных Бюффона, пост-дарвиновская и до-генетическая таксономия 19-20 веков (млекопитающие, рептилии, птицы, вот это все, ныне устаревшее).
Искусственные классификации часто изощрены технические, а естественные, как правило, сложны концептуально и практически, потому что пытаются одновременно иметь дело с разными слоями и реальностями, зачастую противоречивыми (не только количество клыков, но и пищевые повадки, и место обитания, и эмбриональное развитие, и палеонтологические данные и т.д.). Искусственные классификации сменяются резко, при появлении новой технической парадигмы — естественные часто разваливаются из-за собственной внутренней противоречивости.
Лирическое образоведение в выставках — на мой взгляд, именно искусственная классификация. Берется один формальный критерий (образы, сюжет, настроение, приём) и по нему строится нарратив и разделение. Остальное — в каких сообществах живут и работают художницы и художники, каких политических позиций они придерживаются, в каком экономическом контуре, как понимают искусство и художественную практику и т.д. — приглушается.
В биологии искусственные классификации играют свою роль, а вот какую роль они могут играть в искусстве — честно говоря, мне сложно представить. Но, возможно, какую-то могут. Тем не менее, большие выставки, сделанные по такому принципу, при заявленном следовании за материалом, оставляют в недоумении. От них ждешь скорее «естественного», многослойного и экологического подхода.
В чем подвох, почему так получается? Несмотря на название, естественные классификации требуют гораздо большего теоретизирования, осмысления, концептуализации — в сочетании с очень разнообразной и разнородной «насмотренностью» и практическим знанием. Искусственные классификации намного более экономичны, технологичны и очевидны — поэтому именно они имеют большую вероятность появится при первом заходе в «материал». Для развития и удержания естественных классификаций нужна или очень сильная вовлеченность (нереализуемая кураторским исследовательским туром), или очень насыщенный, проработанный контекст.
Ну и, конечно, классификация это важный способ взаимодействия с «материалом» (фрустрирующее слово, но таков уж кураторский словарь) — но есть и много других, и попытка прислушиваться и приноравливаться к живым процессам однозначно может и должна включать не только классификацию и репрезентацию — а, к примеру, и солидаризацию (привет н-кве).
Две последние недели провел, реновируя свою мастерскую для новой жизни в качестве ультралокальной фитохудожественной институции.
Вчера утром ясно увидел, что моё постсоветское бессознательное, несмотря ни на что, построило дачу.
Ну и, на самом деле, отлично! Дачи 80-х 90-х, в противовес нынешним, OBI-сгенерированным, были фронтом невиданных материальных экспериментов. Воспроизвести невозможно — а поучиться — может быть.
Вчера утром ясно увидел, что моё постсоветское бессознательное, несмотря ни на что, построило дачу.
Ну и, на самом деле, отлично! Дачи 80-х 90-х, в противовес нынешним, OBI-сгенерированным, были фронтом невиданных материальных экспериментов. Воспроизвести невозможно — а поучиться — может быть.
Солнечные окошки в листьях хавортии. Раньше полагали, что они нужны для доступа света к спрятанным внизу фотосинтезирующим паренхимам. Теперь утверждают, что для пробрасывания лишнего инфракрасного излучения. Мне и то и другое кажется метафизической телеологией, изящно демобилизованной Дарси Томпсоном в заочной полемике с Геккелем.
Так что просто окошки южноафриканской суккулентки — как дань уважения украденному названию канала.
Так что просто окошки южноафриканской суккулентки — как дань уважения украденному названию канала.
Без всякого умысла, фитосолипсизма ради, два описания листьев рябины, написанные с разницей в 2380 лет:
**
Листья у обоих видов [рябины] расположены в ряд, наподобие крыльев, вдоль длинного волокнообразного черешка; весь лист представляет собой нечто единое, но состоящее из отдельных лопастей, вырезанных до самого черешка, каждая пара несколько отстоит одна от другой. Листья осыпаются не частями: падает все крыло сразу. У старых и длинных листьев пар больше, у молодых и коротких — меньше, но у всех на конце черешка есть непарный листок, так что общее число листиков нечетное. По форме они напоминают листы мелколистного лавра, но зубчаты, более коротки и с верхушкой не заостренной, а более округлой.
Теофраст, Исследование о растениях, перевод М.Е. Сергеенко
**
Листья очередные, непарноперистосложные, с 9-15 удлиненно-овальными листочками, сидячими, по краю пильчато-зубчатыми, сверху матово-зелеными, снизу серовато-зелеными из-за более или менее обильного опушения.
М.С. Робертович, Деревья и кустарники лесов центральной России, 2018
**
Листья у обоих видов [рябины] расположены в ряд, наподобие крыльев, вдоль длинного волокнообразного черешка; весь лист представляет собой нечто единое, но состоящее из отдельных лопастей, вырезанных до самого черешка, каждая пара несколько отстоит одна от другой. Листья осыпаются не частями: падает все крыло сразу. У старых и длинных листьев пар больше, у молодых и коротких — меньше, но у всех на конце черешка есть непарный листок, так что общее число листиков нечетное. По форме они напоминают листы мелколистного лавра, но зубчаты, более коротки и с верхушкой не заостренной, а более округлой.
Теофраст, Исследование о растениях, перевод М.Е. Сергеенко
**
Листья очередные, непарноперистосложные, с 9-15 удлиненно-овальными листочками, сидячими, по краю пильчато-зубчатыми, сверху матово-зелеными, снизу серовато-зелеными из-за более или менее обильного опушения.
М.С. Робертович, Деревья и кустарники лесов центральной России, 2018
Завтра, 1 сентября в 19:00, беседую с Аллой Митрофановой (волнуюсь и готовлюсь!) в рамках программы Московской антропологической школы. С моей стороны будут упомянуты ~ осы, зимний шторм, фузариоз и метаболическая тень ~ Приглашаю к просмотру трансляции!
https://www.facebook.com/events/246266506466524
https://www.facebook.com/events/246266506466524
Facebook
«Ассистирование сложности: природные, человеческие, художественные экосистемы»
Art event by Московская антропологическая школа on Tuesday, September 1 2020 with 305 people interested and 68 people going.
Запись вчерашней беседы. Алла Митрофанова ввела термин «параинституциональность» — мне он очень нравится, хочется чтобы прижился и в речи и в жизни!
👻🏰 👽
https://www.facebook.com/watch/?v=316092172980550&extid=7MmudzAFUroWGFBn
👻🏰 👽
https://www.facebook.com/watch/?v=316092172980550&extid=7MmudzAFUroWGFBn
Facebook Watch
Московская антропологическая школа
Трансляция беседы «Ассистирование сложности: природные, человеческие, художественные экосистемы» с Ильей Долговым и Аллой Митрофановой. Подключиться к...
Можно выделить много особенностей романтической естественной науки (Германия начало 19 века) — но это занятие для спокойных мирных лет.
А если очень коротко: в качестве модельных организмов для исследования морфологии растений Гёте выбрал РОЗУ и ПАЛЬМУ. Это как если бы генетики вместо дрозофил разводили колибри.
Одновременно и очень смешно, и на зависть стильно.
🌹 🔬 🌴
А если очень коротко: в качестве модельных организмов для исследования морфологии растений Гёте выбрал РОЗУ и ПАЛЬМУ. Это как если бы генетики вместо дрозофил разводили колибри.
Одновременно и очень смешно, и на зависть стильно.
🌹 🔬 🌴
Завтра в Перми и музее PERMM начинается «День рождения рек» — на приуроченной конференции я буду рассказывать о рассказывании природного как художественном деле, заручившись поддержкой Ле Гуин, Харауэй и горячо обожаемой Робин Киммерер (рискну в этот раз обойтись без Гёте).
https://open.permm.ru/den-rozhdeniya-rek-2020-konferentsiya
https://open.permm.ru/den-rozhdeniya-rek-2020-konferentsiya
permm.ru
Конференция «География антропоцена. Экологические практики в городской среде»
ДЕНЬ РЕК
My body is all sentient — пишет Генри Торо 11 декабря 1855 года в своем журнале. И далее в двух абзацах развивает трансценденталистское дип-медиа-экологическое понимание тела.
My body is all sentient — легко представить эту фразу в современном эссе, стихотворении, теоретической или художественной работе.
В 1842 году буквально на руках у Торо умирает от столбняка его любимый брат, Джон. После этого у самого Генри развиваются психосоматические симптомы столбняка, сильные настолько, что семья готовится уже и его уходу.
My body is all sentient — работает в очень разные стороны, и не только теми красивыми способами, которые описаны для нас в современных эссе, или о которых писал сам Торо.
My body is all sentient — легко представить эту фразу в современном эссе, стихотворении, теоретической или художественной работе.
В 1842 году буквально на руках у Торо умирает от столбняка его любимый брат, Джон. После этого у самого Генри развиваются психосоматические симптомы столбняка, сильные настолько, что семья готовится уже и его уходу.
My body is all sentient — работает в очень разные стороны, и не только теми красивыми способами, которые описаны для нас в современных эссе, или о которых писал сам Торо.
Forwarded from Ассамблея
Выкладываем конспект третьей дискуссии из серии «Меняющийся ландшафт», посвященной обсуждению различных актуальных экологических подходов, в рамках которых забота о среде рассматривается как сложная и многоуровневая технология, имеющая собственное эстетическое измерение.
⚡️Исследовательница Леся Прокопенко заметила, что отвечать на вопрос «Что значит быть экологичным?» становится все сложнее, поскольку часто спекуляции на тему экологии сводятся к тому что мы определяем как моральную позицию и какую позицию мы определяем как более или менее моральную. Тема экологии, т.е. тема отношений с тем, что рассматривается как внешнее, как среда, всегда была и будет объектом идеологических спекуляций, а также самых разных проекций.
⚡️ Такие территориальные определения как глобальное и локальное, Прокопенко предлагает проблематизировать и заместить понятиями макрополитики и микрополитики. Вопрос «Как выжить?» неотделим от вопроса «Как жить?». Вопрос экологичности это в первую очередь вопрос микрополитики, повседневной этики. Речь идет о том, чтобы заменить «параноидальное чтение» на «репаративное» (по Ив Кософски Седжвик). Репаративное чтение, репаративная экологичность — это в первую очередь работа с вопросами конечности вещей и бесконечности вселенной. Эта работа находит свое отражение в самых тривиальных бытовых действиях, способе мысли и способе коммуникаций. Принятие конечности — это также и принятие границ своих действий, понимание того, что должна делать ты сама, на какие вопросы ты можешь ответить в рамках собственного существования.
⚡️Проблема заключается в том, что при обсуждении экологии возникает иерархия моралей.
⚡️Можно рассматривать экологичность как производство интенсивности, а не экстенсивности: это значит, что она может вместить в себя много шума и хаоса, но наружу это не выходит.
⚡️Художница Александра Сухарева, исходя из контекста своей мастерской и связанного с окружающей её территорией исследования, озвучила вопрос: «что может значить для леса факт человеческого памятования?»
⚡️Экология не представима как «сеть прекраснодушных отношений», но интересна возможность отношений в контексте определения красоты, которое дает психоаналитик и художница Браха Этингер: красота — это преображение травмы. В терминологии тех формальных союзов, которые встречались при описании художественной работы, можно утверждать, что красота это эмерджентность, некий выход на новый уровень абстракции. Модернистская форма канала Москва-Волга эмерджентна по отношению к предыдущим ей формам лесных и речных экосистем. Но и факт памятования о Дмитлаге эмерджентен к логикам брошенной инфраструктуры той большой стройки.
⚡️Исследовательница Леся Прокопенко заметила, что отвечать на вопрос «Что значит быть экологичным?» становится все сложнее, поскольку часто спекуляции на тему экологии сводятся к тому что мы определяем как моральную позицию и какую позицию мы определяем как более или менее моральную. Тема экологии, т.е. тема отношений с тем, что рассматривается как внешнее, как среда, всегда была и будет объектом идеологических спекуляций, а также самых разных проекций.
⚡️ Такие территориальные определения как глобальное и локальное, Прокопенко предлагает проблематизировать и заместить понятиями макрополитики и микрополитики. Вопрос «Как выжить?» неотделим от вопроса «Как жить?». Вопрос экологичности это в первую очередь вопрос микрополитики, повседневной этики. Речь идет о том, чтобы заменить «параноидальное чтение» на «репаративное» (по Ив Кософски Седжвик). Репаративное чтение, репаративная экологичность — это в первую очередь работа с вопросами конечности вещей и бесконечности вселенной. Эта работа находит свое отражение в самых тривиальных бытовых действиях, способе мысли и способе коммуникаций. Принятие конечности — это также и принятие границ своих действий, понимание того, что должна делать ты сама, на какие вопросы ты можешь ответить в рамках собственного существования.
⚡️Проблема заключается в том, что при обсуждении экологии возникает иерархия моралей.
⚡️Можно рассматривать экологичность как производство интенсивности, а не экстенсивности: это значит, что она может вместить в себя много шума и хаоса, но наружу это не выходит.
⚡️Художница Александра Сухарева, исходя из контекста своей мастерской и связанного с окружающей её территорией исследования, озвучила вопрос: «что может значить для леса факт человеческого памятования?»
⚡️Экология не представима как «сеть прекраснодушных отношений», но интересна возможность отношений в контексте определения красоты, которое дает психоаналитик и художница Браха Этингер: красота — это преображение травмы. В терминологии тех формальных союзов, которые встречались при описании художественной работы, можно утверждать, что красота это эмерджентность, некий выход на новый уровень абстракции. Модернистская форма канала Москва-Волга эмерджентна по отношению к предыдущим ей формам лесных и речных экосистем. Но и факт памятования о Дмитлаге эмерджентен к логикам брошенной инфраструктуры той большой стройки.