Незамысловатая, но информативная, особенно в ботанической части, статья о сильфии на ВВС:
Любопытно, что, в отличии от комментария советского научного редактора, причина исчезновения сильфия возложена на неуправляемый нрав свободного рынка, а не на кривой/алчный менеджмент.
Ни советские, ни британские источники не считают нужным упомянуть, что греческие колонисты пришли не на пустую землю, и сильфий им показали местные жители.
https://www.bbc.com/future/article/20170907-the-mystery-of-the-lost-roman-herb
Любопытно, что, в отличии от комментария советского научного редактора, причина исчезновения сильфия возложена на неуправляемый нрав свободного рынка, а не на кривой/алчный менеджмент.
Ни советские, ни британские источники не считают нужным упомянуть, что греческие колонисты пришли не на пустую землю, и сильфий им показали местные жители.
https://www.bbc.com/future/article/20170907-the-mystery-of-the-lost-roman-herb
Bbc
The mystery of the lost Roman herb
Julius Caesar kept a cache of it in the government treasury and the Greeks even put it on their money. It was worth its weight in gold – but no one knows if it still exists.
https://www.gmanetwork.com/news/lifestyle/artandculture/743720/songs-for-succulents-barcelona-opera-reopens-with-plant-concert/story/
Не хочу обсуждать задумку (треш и реакция), а также вероятную фейковость картинки и мероприятия (стоимость 2300 растений такого типа и размера была бы около 230 000 евро, многовато для экономно-пандемической Европы).
Постараюсь, вместо этого, в очередной раз обратить внимание на то, что наполнить зал именно такими растениями, и назвать их «растениями» и «природой», это примерно как наполнить зал курсантами полицейского училища и назвать их «человечеством» и «разумом».
Растения не все на одно лицо. Они не взаимозаменяемы. У них есть индивидуальная и родовая история, разнообразные контексты и различия — которые мы, человеческие животные, можем и должны учитывать в своих затеях.
Например, те растения, что на фото, филогенетически происходят из тропического и субтропического подлеска, отличаются теневыносливостью, медленным ростом, фенотипической изменчивостью, вегетативной активностью. Западной индустрии они стали доступны в результате колониального захвата. В течении веков их видовые и сортовые линии в ходе искусственного отбора адаптировались людьми к климату европейских отапливаемых зданий (крайне тяжелому для большинства растений). Сейчас эти растения производятся на огромных автоматизированных заводах и включены в ретэйл-экономику и логистику. В последние годы стали инстаграм-фетишем благодаря движению #urbanjungle. И так далее и так далее.
Всё это не делает конкретно эти растения «плохими». Просто не нужно обращаться с ними как с абстрактной трогательной зеленой материей — и, подключая их к своей деятельности, осознанно и вслух говорить, почему именно эти растения, а не другие, кто они, откуда и какова их жизненная ситуация прямо сейчас.
Не хочу обсуждать задумку (треш и реакция), а также вероятную фейковость картинки и мероприятия (стоимость 2300 растений такого типа и размера была бы около 230 000 евро, многовато для экономно-пандемической Европы).
Постараюсь, вместо этого, в очередной раз обратить внимание на то, что наполнить зал именно такими растениями, и назвать их «растениями» и «природой», это примерно как наполнить зал курсантами полицейского училища и назвать их «человечеством» и «разумом».
Растения не все на одно лицо. Они не взаимозаменяемы. У них есть индивидуальная и родовая история, разнообразные контексты и различия — которые мы, человеческие животные, можем и должны учитывать в своих затеях.
Например, те растения, что на фото, филогенетически происходят из тропического и субтропического подлеска, отличаются теневыносливостью, медленным ростом, фенотипической изменчивостью, вегетативной активностью. Западной индустрии они стали доступны в результате колониального захвата. В течении веков их видовые и сортовые линии в ходе искусственного отбора адаптировались людьми к климату европейских отапливаемых зданий (крайне тяжелому для большинства растений). Сейчас эти растения производятся на огромных автоматизированных заводах и включены в ретэйл-экономику и логистику. В последние годы стали инстаграм-фетишем благодаря движению #urbanjungle. И так далее и так далее.
Всё это не делает конкретно эти растения «плохими». Просто не нужно обращаться с ними как с абстрактной трогательной зеленой материей — и, подключая их к своей деятельности, осознанно и вслух говорить, почему именно эти растения, а не другие, кто они, откуда и какова их жизненная ситуация прямо сейчас.
GMA News Online
Songs for succulents: Barcelona opera reopens with plant concert
Organizers said the intention was to reflect on the absurdity of the human condition in the era of the coronavirus, which deprives people of their position as spectators.
Самоорганизованная художественная сцена Петербурга позволила мне получить опыт, отличный от тех, что встретили меня в профессиональной product-ориентированной культуре Москвы или в героепассионарном воронежском Эпосе.
Сначала я просто не понимал — что вообще происходит? Теперь я всё больше ценю здешний спокойно-увлеченный суверенитет повседневно-процессуального. Этот опыт изменил моё понимание того, что такое _заниматься искусством_.
Недавно в Петербурге — появилась новая институция. «Ассамблея» инициирована Аллой Митрофановой и Егором Рогалевым. Заявленная позиция и программа вдохновляют. И, на мой взгляд, развивают и расширяют именно петербуржское понимание художественного процесса.
В ближайшее воскресенье, 28-го в 18.00 пройдет встреча с заголовком «По направлению к Земному: среда и технологии заботы». Участвую в ней и я — вместе с Лесей Прокопенко, Оксаной Тимофеевой, Сашей Сухаревой и Егором Рогалевым.
Приглашаю на трансляцию и в чат.
(Я, как житель малого города, горячо, очень горячо приветствую новую практику онлайн-мероприятий)
Со своей стороны попробую представить первый эскиз сциапоники, работы теней.
Ссылки
https://assembly.city/ - Ассамблея
https://youtu.be/ZOxwLiLnGwI — трансляция и чат встречи 28-го
https://assembly.city/landscape/ — цикл дискуссий «Меняющийся ландшафт: поворот к заботе и новая коллективность»
Сначала я просто не понимал — что вообще происходит? Теперь я всё больше ценю здешний спокойно-увлеченный суверенитет повседневно-процессуального. Этот опыт изменил моё понимание того, что такое _заниматься искусством_.
Недавно в Петербурге — появилась новая институция. «Ассамблея» инициирована Аллой Митрофановой и Егором Рогалевым. Заявленная позиция и программа вдохновляют. И, на мой взгляд, развивают и расширяют именно петербуржское понимание художественного процесса.
В ближайшее воскресенье, 28-го в 18.00 пройдет встреча с заголовком «По направлению к Земному: среда и технологии заботы». Участвую в ней и я — вместе с Лесей Прокопенко, Оксаной Тимофеевой, Сашей Сухаревой и Егором Рогалевым.
Приглашаю на трансляцию и в чат.
(Я, как житель малого города, горячо, очень горячо приветствую новую практику онлайн-мероприятий)
Со своей стороны попробую представить первый эскиз сциапоники, работы теней.
Ссылки
https://assembly.city/ - Ассамблея
https://youtu.be/ZOxwLiLnGwI — трансляция и чат встречи 28-го
https://assembly.city/landscape/ — цикл дискуссий «Меняющийся ландшафт: поворот к заботе и новая коллективность»
Для заглавного фото я разместил журнал «Нога» в контейнере с гнездом земляных червей — и по глупости обжёг их вспышкой — приходили в себя пару минут.
В своём читательском отклике я пытаюсь понять, что именно в «Ноге» стало для меня непонятно-близко-будоражащим опытом. Комковатое языковое тесто? Дрожь и судороги текстовых жизненных форм? Удачное исполнение материя-политичности?
Пожелайте моим кольчатым питомцам поскорее забыть болезненный световой опыт — и прочтите за них текст.
https://syg.ma/@ilia-dolgov/nariechiie-dlia-ghubchatykh-mirov-o-piervom-vypuskie-zhurnala-nogha
В своём читательском отклике я пытаюсь понять, что именно в «Ноге» стало для меня непонятно-близко-будоражащим опытом. Комковатое языковое тесто? Дрожь и судороги текстовых жизненных форм? Удачное исполнение материя-политичности?
Пожелайте моим кольчатым питомцам поскорее забыть болезненный световой опыт — и прочтите за них текст.
https://syg.ma/@ilia-dolgov/nariechiie-dlia-ghubchatykh-mirov-o-piervom-vypuskie-zhurnala-nogha
syg.ma
Наречие для губчатых миров. О первом выпуске журнала «Нога»
Художник Илья Долгов рассказывает о киевском журнале художественной документалистики «Нога» — проекте, играющем с загрязненной материальностью языков и форм письма
В дни голосования читал последнюю главу Множественного тела Аннмари Мол — о политике-что — трогательное совпадение.
Великая книга! Умный и ответственный способ исследования; спокойный и дружелюбный язык; устойчивые и взвешенные утверждения; нижний текст, который сначала кажется надуманным, но совсем скоро уже не можешь представить лучшего способа представления работы с теоретическим полем.
Внешне простая книга, в которой содержится чрезвычайно много — в том числе жизненно полезного.
Кажется, если бы она не была написана так хорошо и ясно, могла бы произвести гораздо больший фурор.
На фото — знаменитое незабудочье соцветие-завиток. Оно разворачивается-раскручивается и выносит новые цветки, пока прежние увядают (быстро).
Великая книга! Умный и ответственный способ исследования; спокойный и дружелюбный язык; устойчивые и взвешенные утверждения; нижний текст, который сначала кажется надуманным, но совсем скоро уже не можешь представить лучшего способа представления работы с теоретическим полем.
Внешне простая книга, в которой содержится чрезвычайно много — в том числе жизненно полезного.
Кажется, если бы она не была написана так хорошо и ясно, могла бы произвести гораздо больший фурор.
На фото — знаменитое незабудочье соцветие-завиток. Оно разворачивается-раскручивается и выносит новые цветки, пока прежние увядают (быстро).
Вот еще интересный кейс. Анастасия Семенович в тексте на Кольте пишет, что ей было приятно трогать живое и дышащее. Авторы проекта, группа TONOPTIK+, прямо пишут, что ягель в инсталляции мёртвый, стабилизированный — один из элементов попытки сконструировать некое искусственное зрительское восприятие. Получается, что обозревательница Кольты назвала таки «живой» художественную конструкцию, исследующие возможность эту самую жизнь сымитировать.
Филипп Бол в одной из своих книг спрашивает — как мы узнаем жизнь с других планет? Как мы поймем, что это — жизнь? Его интересует не словарное определение жизни, не формула, а именно процесс узнавания, распознавания, признания чего-то живым. (На свой вопрос он пытается ответить трехтомной суммой математической морфологии).
Как можно было бы узнать ягель в инсталляции как мертвый, а не живой, несмотря на стремление художников произвести обратное впечатление?
Наверное, распознавание могло бы оказаться более внимательным, если бы ягель понимался не как определенной формы кусок материи (как раз вполне моделируемый алгоритмами по Болу), а как участник определенной среды, сообщества — вне этой среды и сообщества теряющий свойство «жизни». (Это стоит понимать и буквально — ягели, насколько я понимаю, крайне тяжело удержать за пределами их среды обитания, скорее даже невозможно).
Или мы можем пойти вслед за мыслью, что если что-то показалось нам живым — то оно уже такое, внутри конкретного взаимодействия. Хорошая и интересная тропинка, но лично мне хотелось бы на ней встретить что-то позапутаннее стабилизированного мха.
И в конце секундное напоминание: сбор и стабилизация мхов — совершенно бессмысленная и при этом разрушительная индустрия. Зеленые стены из мхов в лобби отелей, аэропортов, залах кафе состоят из мертвых мхов, но призваны символизировать экожизнь и всё такое. (И, кажется, работа TONOPTIK+ пытается играть в ту же игру, но технически изощреннее — без критического выворачивания).
https://www.colta.ru/articles/art/24719-anastasiya-semenovich-kinetisty-manezh-sevkabel
Филипп Бол в одной из своих книг спрашивает — как мы узнаем жизнь с других планет? Как мы поймем, что это — жизнь? Его интересует не словарное определение жизни, не формула, а именно процесс узнавания, распознавания, признания чего-то живым. (На свой вопрос он пытается ответить трехтомной суммой математической морфологии).
Как можно было бы узнать ягель в инсталляции как мертвый, а не живой, несмотря на стремление художников произвести обратное впечатление?
Наверное, распознавание могло бы оказаться более внимательным, если бы ягель понимался не как определенной формы кусок материи (как раз вполне моделируемый алгоритмами по Болу), а как участник определенной среды, сообщества — вне этой среды и сообщества теряющий свойство «жизни». (Это стоит понимать и буквально — ягели, насколько я понимаю, крайне тяжело удержать за пределами их среды обитания, скорее даже невозможно).
Или мы можем пойти вслед за мыслью, что если что-то показалось нам живым — то оно уже такое, внутри конкретного взаимодействия. Хорошая и интересная тропинка, но лично мне хотелось бы на ней встретить что-то позапутаннее стабилизированного мха.
И в конце секундное напоминание: сбор и стабилизация мхов — совершенно бессмысленная и при этом разрушительная индустрия. Зеленые стены из мхов в лобби отелей, аэропортов, залах кафе состоят из мертвых мхов, но призваны символизировать экожизнь и всё такое. (И, кажется, работа TONOPTIK+ пытается играть в ту же игру, но технически изощреннее — без критического выворачивания).
https://www.colta.ru/articles/art/24719-anastasiya-semenovich-kinetisty-manezh-sevkabel
www.colta.ru
Есть кинетическое искусство, нет института репутации
Анастасия Семенович возвращается к двум главным выставкам начала пандемии
Из трех запланированных частей «Как стать технологичными» я написал и представил на Сигме начальные две. Они были эмпирически-критическими, а последняя часть, которую я вовсе не собирался откладывать, должна была быть эмпирически-утверждающей.
Однако, как можно было заметить, прошли уже месяцы, а серия текстов так и не завершена. Причина очень проста — если пишешь и теоретизируешь изнутри практики — эта практика, внутри себя, своим внутренним осмыслением — должна прежде до чего-то дорасти, до какого-то состояния, из которого можно будет что-то сказать. Оказалось, что моя жизнь и опыт внутри технологической индустрии доросли до критики, но пока не позволяют говорить утвердительно. Спекуляции же в данном конкретном случае для меня неуместны (и, на мой взгляд, в целом уместны гораздо реже, чем мы сейчас привыкли считать и делать — не потому что это плохая практика, а потому что очень своеобразная, как расщепление атомного ядра, требует осторожности).
Думаю, пройдет еще несколько лет, прежде чем у меня появится основания для «Как стать технологичными // Часть 3». В принципе, ничего страшного, а исходя из моих представлений о художественном и письменном деле так совсем нормально. Но, конечно, интересно, что из этого выйдет, как такая медленная пауза может влиять на коммуникации и взаимовнимания.
Однако, как можно было заметить, прошли уже месяцы, а серия текстов так и не завершена. Причина очень проста — если пишешь и теоретизируешь изнутри практики — эта практика, внутри себя, своим внутренним осмыслением — должна прежде до чего-то дорасти, до какого-то состояния, из которого можно будет что-то сказать. Оказалось, что моя жизнь и опыт внутри технологической индустрии доросли до критики, но пока не позволяют говорить утвердительно. Спекуляции же в данном конкретном случае для меня неуместны (и, на мой взгляд, в целом уместны гораздо реже, чем мы сейчас привыкли считать и делать — не потому что это плохая практика, а потому что очень своеобразная, как расщепление атомного ядра, требует осторожности).
Думаю, пройдет еще несколько лет, прежде чем у меня появится основания для «Как стать технологичными // Часть 3». В принципе, ничего страшного, а исходя из моих представлений о художественном и письменном деле так совсем нормально. Но, конечно, интересно, что из этого выйдет, как такая медленная пауза может влиять на коммуникации и взаимовнимания.
Набрал семян дягиля (который сограждане часто принимают за борщевик и старательно репрессируют) и постоянно открываю коробку, чтобы насладиться запахом. Перечно-анисово-укропный, сладковатый. Дягиль съедобен целиком, а семена используют в качестве приправы. Но для этого, наверное, собирать их надо не на обочине пыльной дороги. 🍹
Очень понравился способ этого текста — «разговор о разговорах».
Обычно задачу устроения связей между теориями, суждениями, текстами выполняет особый вид «текста о текстах» — теоретические, литературные, критические обзоры и т.д.
Тут, вроде бы, то же самое, но, конечно, совсем другое. Елена Ищенко и Мария Сарычева устраивают соединительную ткань между другими словами-разговорами-обрывками, но не через воронки суждений, а через личную и совместную рецепцию, отношение, переживание, игру.
Получается более активная соединительная ткань — например, нейроглия (которая, как мы знаем сейчас, умеет и делает гораздо больше, чем мы знали ранее).
Что-то похожее обычно происходит в подкастах, например, в «А что там?» Маши Королевой и Леры Конончук. Но записанное действует как-то иначе. Ну и я из тех людей, которые очень плохо воспринимают информацию ушами — глазами мне проще — хотя звуки это лучше всего и я больше слушаю голоса и интонации, чем слова, в общем, обращаю внимание не на ту информацию, на которую следовало бы. Это волнует — и навевает размышления о соединительной (звуковой) ткани.
http://aroundart.org/2020/07/24/league_of_tenders_care_play/
Обычно задачу устроения связей между теориями, суждениями, текстами выполняет особый вид «текста о текстах» — теоретические, литературные, критические обзоры и т.д.
Тут, вроде бы, то же самое, но, конечно, совсем другое. Елена Ищенко и Мария Сарычева устраивают соединительную ткань между другими словами-разговорами-обрывками, но не через воронки суждений, а через личную и совместную рецепцию, отношение, переживание, игру.
Получается более активная соединительная ткань — например, нейроглия (которая, как мы знаем сейчас, умеет и делает гораздо больше, чем мы знали ранее).
Что-то похожее обычно происходит в подкастах, например, в «А что там?» Маши Королевой и Леры Конончук. Но записанное действует как-то иначе. Ну и я из тех людей, которые очень плохо воспринимают информацию ушами — глазами мне проще — хотя звуки это лучше всего и я больше слушаю голоса и интонации, чем слова, в общем, обращаю внимание не на ту информацию, на которую следовало бы. Это волнует — и навевает размышления о соединительной (звуковой) ткани.
http://aroundart.org/2020/07/24/league_of_tenders_care_play/
Aroundart.org
Это не по-настоящему - Aroundart.org
«Лига нежных» разговаривает о заботе и игре.
Для меня очень важно любительство, аматорство. Не как результат задачи депрофессионализации, а как отдельная, особая и насыщенная позиция. Именно как любитель я общаюсь с коллегами по растениеводческому увлечению — другими любительницами и любителями. Именно как любитель, через аквариумный кружок, я в детстве попал в мир, где взаимосвязки люди/другие организмы насыщенны, странны и непредсказуемы.
Этот опыт, опыт любительства, радикально отличен от профессиональных взаимодействий в среде культурного производства. Иногда, в трудную моральную минуту, он просто выручает.
Aroundart публикует очень лаконичный текст Никиты Спиридонова, за счет сочетания рефлексивности и живой боли звучащий почти манифестарно
http://aroundart.org/2020/08/02/spiridonov-lubitel-protiv/
Этот опыт, опыт любительства, радикально отличен от профессиональных взаимодействий в среде культурного производства. Иногда, в трудную моральную минуту, он просто выручает.
Aroundart публикует очень лаконичный текст Никиты Спиридонова, за счет сочетания рефлексивности и живой боли звучащий почти манифестарно
http://aroundart.org/2020/08/02/spiridonov-lubitel-protiv/
Aroundart.org
О чувстве неловкости: любительство против проектной логики институций - Aroundart.org
Художник Никита Спиридонов об опыте создания взаимодейственных проектов по заказу крупных институций
Вот, превосходная история о статусе любительства в иерархии занятий и знаний (женское, маргинальное, дикарское) — и о насыщенности этой ненастоящей деятельности.
Forwarded from someone else's history (Tetiana Zemliakova)
Романи Рейган, докторантка Лондонского университета, опубликовала крайне интересную заметку о связи «платьев в цветочек» с развитием ботанического знания. Поскольку «цветочки» традиционно считались «несерьезным» делом, а исследование растений долгое время занимало промежуточное положение между наукой и досугом, любительская ботаника в Англии XVIII века гендерно маркировалась как «женское» занятие. Благодаря этому женщины, формально лишенные доступа не только к производству, но и к потреблению научного знания, могли заниматься исследовательской работой, не рискуя встретить всеобщее осуждение.
Поодиночке или сообща, лондонские леди выращивали и коллекционировали растения, называли их, описывали, систематизировали и, наконец, зарисовывали. В ботанической иллюстрации они добились больших успехов. К середине века это «любительское» занятие достигло таких масштабов, что появились первые авторки научных книг по ботанике. Яркий пример такой литературы — книга Элизабет Блэквелл A Curious Herbal (1737), в которой помимо традиционных медицинских и косметических рецептов содержались полтысячи акварельных иллюстраций растений, дополненных описанием их строения и свойств, названиями на нескольких языках и положением в таксономии Линнея (следует заметить, что Systema naturæ была опубликована всего несколькими годами раньше).
Британская мода на ботанический реализм получила неожиданное развитие в дизайне тканей эпохи рококо. Пока француженки украшали платья стилизованными цветами вымышленных оттенков, Анна Мария Гартуэйт в Лондоне начала расписывать шелк натуралистичными изображениями. В дизайнах Гартуэйт цветы изображены с корневищами и семенами, сохранены их пропорции и соответствие цвета; по сути Гартуэйт украшала ткани ботаническими иллюстрациями, столь популярными среди ее клиенток. Так «платья в цветочек», — но не простой цветочек, а гиперреалистичный, — стали артефактом женской исследовательской эмансипации георгианской эпохи.
Все изменилось с приходом викторианства, когда мужи науки, прежде относившиеся к «цветочкам» по меньшей мере снисходительно, наконец разглядели научный потенциал ботаники. В 1850-х годах развернулась кампания по «очищению» ботаники от «любителей и женщин». Джон Линдли, первый профессор ботаники Университетского колледжа Лондона, в своей инаугурационной речи заявлял, что собирается «искупить позор, обрушившийся на одно из наиболее достойных направлений естественной истории … [поскольку] в последние годы в этой стране обычным делом стало принижение [ботанической] науки, которую считают скорее развлечением для женщин, нежели серьезным занятием для мужского ума». В конце концов, Линдли даже отказался от системы Линнея, объявив последнюю «дамской забавой».
В связи с заметкой Рейган мне вспоминается другой сюжет из истории ботаники, касающийся запахов. В 1770-е годы натуралисты, исследовавшие разнообразие флоры американского фронтира, часто обращались к запахам исследуемых растений, полагаясь на обоняние не только в их поиске и описании, но и в классификации. Ботаническое знание Нового света во многом опиралось на сенсорную матрицу коренных народов: пеннсильванский ботаник Уильям Бертрам, например, пытался переработать ольфакторые навыки местных племен таким образом, чтобы превратить их в инструмент научного познания. «Сенсорная открытость» ботаников Нового света возмущала поборников новой систематики Старого света — их работы отказывались издавать, их лишали мест в профессиональных сообществах, а «работа носом» неизменно порицалась как слишком чувственная, то есть дикарская и феминная одновременно, — единственным органом познания настоящего ученого мужа мог быть только глаз.
Связь патриархата и окулоцентризма, хотя она и не получила пока должного изучения, очевидна для многих историков науки, и два приведенных выше сюжета лишь напоминают о ней. Меня, однако, интересует здесь не столько критическая, сколько утопическая сторона дела: какие иерархические отношения предполагал бы ольфактоцентризм и каким было бы ольфактоцентричное познание? Иными словами, каковы логики и политики обоняния? Пока вопрос.
Поодиночке или сообща, лондонские леди выращивали и коллекционировали растения, называли их, описывали, систематизировали и, наконец, зарисовывали. В ботанической иллюстрации они добились больших успехов. К середине века это «любительское» занятие достигло таких масштабов, что появились первые авторки научных книг по ботанике. Яркий пример такой литературы — книга Элизабет Блэквелл A Curious Herbal (1737), в которой помимо традиционных медицинских и косметических рецептов содержались полтысячи акварельных иллюстраций растений, дополненных описанием их строения и свойств, названиями на нескольких языках и положением в таксономии Линнея (следует заметить, что Systema naturæ была опубликована всего несколькими годами раньше).
Британская мода на ботанический реализм получила неожиданное развитие в дизайне тканей эпохи рококо. Пока француженки украшали платья стилизованными цветами вымышленных оттенков, Анна Мария Гартуэйт в Лондоне начала расписывать шелк натуралистичными изображениями. В дизайнах Гартуэйт цветы изображены с корневищами и семенами, сохранены их пропорции и соответствие цвета; по сути Гартуэйт украшала ткани ботаническими иллюстрациями, столь популярными среди ее клиенток. Так «платья в цветочек», — но не простой цветочек, а гиперреалистичный, — стали артефактом женской исследовательской эмансипации георгианской эпохи.
Все изменилось с приходом викторианства, когда мужи науки, прежде относившиеся к «цветочкам» по меньшей мере снисходительно, наконец разглядели научный потенциал ботаники. В 1850-х годах развернулась кампания по «очищению» ботаники от «любителей и женщин». Джон Линдли, первый профессор ботаники Университетского колледжа Лондона, в своей инаугурационной речи заявлял, что собирается «искупить позор, обрушившийся на одно из наиболее достойных направлений естественной истории … [поскольку] в последние годы в этой стране обычным делом стало принижение [ботанической] науки, которую считают скорее развлечением для женщин, нежели серьезным занятием для мужского ума». В конце концов, Линдли даже отказался от системы Линнея, объявив последнюю «дамской забавой».
В связи с заметкой Рейган мне вспоминается другой сюжет из истории ботаники, касающийся запахов. В 1770-е годы натуралисты, исследовавшие разнообразие флоры американского фронтира, часто обращались к запахам исследуемых растений, полагаясь на обоняние не только в их поиске и описании, но и в классификации. Ботаническое знание Нового света во многом опиралось на сенсорную матрицу коренных народов: пеннсильванский ботаник Уильям Бертрам, например, пытался переработать ольфакторые навыки местных племен таким образом, чтобы превратить их в инструмент научного познания. «Сенсорная открытость» ботаников Нового света возмущала поборников новой систематики Старого света — их работы отказывались издавать, их лишали мест в профессиональных сообществах, а «работа носом» неизменно порицалась как слишком чувственная, то есть дикарская и феминная одновременно, — единственным органом познания настоящего ученого мужа мог быть только глаз.
Связь патриархата и окулоцентризма, хотя она и не получила пока должного изучения, очевидна для многих историков науки, и два приведенных выше сюжета лишь напоминают о ней. Меня, однако, интересует здесь не столько критическая, сколько утопическая сторона дела: какие иерархические отношения предполагал бы ольфактоцентризм и каким было бы ольфактоцентричное познание? Иными словами, каковы логики и политики обоняния? Пока вопрос.
Разбираю свои сборы семян дикорастущих растений. Выход крепких здоровых семян 5-10%, совсем неутешительно. Остальные — не завязались и не развились, съедены личинками долгоносиков, личинками клопов, личинками моли, поражены грибковыми инфекциями и т.д. Вот прямо не выходя из дому можно насобирать мелкой энтомофауны.
Как с такой статистикой вообще возможно продуктивное сельское хозяйство — если мы попробуем вычесть «зеленую революцию» с её 20-ю поколениями пестицидов?
(Да что там семена — у меня на подоконнике базилик и рукола вечно погрызены клещем.)
Разные стратегии: диверсификация видов, биоконтроль, крупные плоды (к которым прилагаются крупные, собираемые вредители), большее знание и более точные стратегии, изолированный агроценоз (вполне реально, современные тепличные комплексы похожи на космические станции) — но, все равно, это и близко не приблизит нас к продуктивности химического сельского хозяйства.
То есть, если мы поставим себе задачу откатить зеленую революцию (а это очень хорошая задача), то выращиванием еды снова должна будет заниматься большая часть человеческой популяции. Но — на новом витке спирали, с новыми знаниями и технологиями — это уже может быть увлекательным, а не изнурительным трудом — сопутствующим другим видам занятий.
Ставшими популярными за время пандемии оконно-балконные огороды — хорошее первое движение. Но, одновременно, противоречивое, поскольку пока что полностью находятся в домене коммерчески предлагаемых технологий — а это означает минеральные удобрения, субстраты на основе торфа и другие крайне пагубные решения.
Как с такой статистикой вообще возможно продуктивное сельское хозяйство — если мы попробуем вычесть «зеленую революцию» с её 20-ю поколениями пестицидов?
(Да что там семена — у меня на подоконнике базилик и рукола вечно погрызены клещем.)
Разные стратегии: диверсификация видов, биоконтроль, крупные плоды (к которым прилагаются крупные, собираемые вредители), большее знание и более точные стратегии, изолированный агроценоз (вполне реально, современные тепличные комплексы похожи на космические станции) — но, все равно, это и близко не приблизит нас к продуктивности химического сельского хозяйства.
То есть, если мы поставим себе задачу откатить зеленую революцию (а это очень хорошая задача), то выращиванием еды снова должна будет заниматься большая часть человеческой популяции. Но — на новом витке спирали, с новыми знаниями и технологиями — это уже может быть увлекательным, а не изнурительным трудом — сопутствующим другим видам занятий.
Ставшими популярными за время пандемии оконно-балконные огороды — хорошее первое движение. Но, одновременно, противоречивое, поскольку пока что полностью находятся в домене коммерчески предлагаемых технологий — а это означает минеральные удобрения, субстраты на основе торфа и другие крайне пагубные решения.