— Сидим здесь, перемываем косточки мирозданию, о котором ничего, в сущности, не знаем.

— За ничегонезнание!

— За ничегонезнание! — Я смотрю, как парень напротив опрокидывает стакан вина залпом, будто мы пьем крепкий алкоголь, и в шутку бросаю: «Ну да, за “ничегонезнание” надо пить водку».

«Croire à son étoile, mon cher ami! Я знаю магазинчик неподалеку». — Он вскакивает с лавочки быстрее, чем я успеваю поставить стакан: «Пощади, я едва ли понимаю французский, только половину фразы». Он вдруг резко останавливается и глуповато улыбается столбу, а потом оборачивается ко мне, окидывает взглядом с ног до головы и ехидно растягивает губы: «Ну да, прости, наверное, я должен был сказать “mazel tov!”»

Я подхожу к нему почти вплотную и даю щелбан: «Иврит я не понимаю вообще, хотя в чем-то ты прав, потому что это единственная фраза, помимо приветствия, которую я знаю». Я договариваю это уже на середине проезжей части и кричу: «Если звезда счастливая, то пусть будет соооолнце!» А затем прыгаю на бордюр и опускаюсь перед ним в реверансе: «Счастливой звезды, мой друг».

Он звонко смеется и поднимает глаза к небу, к единственной звезде, которую можно увидеть на нем сейчас. Несколько секунд молчит, подбегает ко мне, берет под руку и бормочет:

— Пошли, а то нам ничего не продадут после 11.

— Ты же понял, что я пошутила? Про водку?

— Конечно, я понял. Пошли, Луна.

— Луна? Это заговор? Второй человек за неделю называет меня так без всякой причины.

— Как еще надо звать отражение солнца?

Мы знакомы около пяти часов и до сих пор не знаем имен друг друга. Отчего-то я уверена, что больше мы никогда не увидимся, а потому мне так легко и свободно рядом со случайным попутчиком, будто мы встретились в поезде дальнего следования и он вот-вот сойдет на остановке. Растворится в ночи.

— Не замерзла?

— Напомнить, чья армия бежала отсюда по морозу?

— Ставлю тысячу, что водку я пью лучше.

Он нашел меня посреди магазина — уставшую, опухшую от слез, замершую заводную игрушку. Сказал, что забыл паспорт и попросил купить вина. Я съязвила в ответ, что куплю только если он собирается пить в моей компании, на что он добродушно улыбнулся и ответил, что сочтет это за честь. Пока мы шли до стенда, я успела подумать о том, что стоило бы все же узнать, сколько ему лет, но увидев стоимость бутылки, передумала. Вряд ли у детей есть такие деньги. Справедливости ради ни у кого из моей семьи нет таких денег.

Конечно, я не собиралась с ним пить, но как только сдача и вино оказались у него в руках, он сжал мои ладони и потащил в сторону сквера неподалеку.

И вот теперь мы покупаем водку и садимся прямо напротив дверей магазина. Голубая вывеска освещает его худое, слегка девчачье лицо, и он кажется таким юным и наивным, что в голове снова всплывает мысль про паспорт, прерваная его:

— Закурить не найдется?

— Держи. Что ты так на меня смотришь?

— Я был уверен, что ты не куришь.

— Я — нет, похоронила дорогого человека. Это ее сигареты. Уверена, что она не против.

— Не думаю, что за упокой вообще курят. Но если это правда, что душа в первые дни после смерти путешествует по дорогим ей людям... Я не против, чтобы она воспользовалась моим телом и вновь почувствовала вкус любимых сигарет.

— Не думаю, что она навещает меня.

— Как знать.

Мы говорим еще около часа. Его голос звучит так мягко и успокаивающе, что начинают слипаться глаза. На улице поднимается густой туман. Я отворачиваюсь, чтобы найти что-то в рюкзаке, и слышу:

— Прости, мне нужно бежать. Я передам Лене привет.

Когда я поворачиваюсь обратно, то вижу, что улица пуста. Я судорожно трогаю еще не остывшую лавочку и думаю о том, когда успела назвать ему имя. Я думаю, что окончательно сошла с ума и никакого мальчика французского происхождения с искристым смехом никогда не существовало. Никогда не существовало. Никогда.

Я глажу себя по голове и делаю еще один глоток: «Даже если и так, дорогая — это не большее сумасшествие, чем весь этот проклятый год».

Дорогие друзья, к большому сожалению я дошла до точки, в которой суицидальные мысли стали настолько разрушительными, что меня больше не пугает мысль о самом процессе умирания. По крайней мере не в кризисные минуты. Я смотрю на горсть таблеток и понимаю, что могу легчайше их принять. И даже несмотря на то, что я христианка мне хочется, чтобы это был настоящий конец. Пожалуйста не надо меня лечить и что-то советовать, но если у вас есть свободное время поделитесь чем-нибудь хорошим. Фотка кошки, приятный день, что угодно. Можете записать голосовое в лс. Мне нужно как-нибудь дожить до октября тк психиатр в отпуске. Спасибо

"Малютка-жизнь" в прочтении Аверина одновременно разбивает и собирает мне сердце. Собрала под стихи видео с теплых дней.

Естественный круг вещей приобрёл свою плату.

Вместо привычного «у меня проблемы», — «извини, у меня проблемы», «извини, что ною», «прости, что плачу», «есть ли у тебя возможность послушать?» — будто мы чужие люди. Я получаю эти вопросы и думаю: «Ты что, сумасшедшая? Рассказывай, что хочешь, мы друзья».

Я задаю эти вопросы и думаю: «Я точно не беспокою тебя? Ты точно не считаешь меня плаксивой истеричкой?»

И никто не задолжал мне оплату, но так грустно осознавать, что я, кажется, задолжала. Не заслужила даже прощального слова от некогда близких людей.

Привязанность — моя неизлечимая болезнь, наполняющая жизнь смыслом и в то же время мучительно извивающаяся своими корнями совместных улыбок, песен и воспоминаний.

Интересно, что бы прописал врач?

Слушать Коржа, ведь эндорфин с окситоцином — не строгие рецептурные препараты, которые прописывают влюблённым.

Открывать личные сообщения, держать телефон двумя руками и ничего не написать. Всё равно что стучаться в дом, в окнах которого горит свет, но хозяева зачем-то притворяются, что их там нет, вместо одного простого: «уходи». Зачем? Есть ли вообще ответ?

Хотят ли они попросить помощи в случае чего? Я помогу и без этого. Мой список не пополнялся вычеркнутыми именами.

Я чувствую, что у каждого в моей жизни есть особое, только его и ничье больше, место.

Как вирус папилломы человека, который при попадании в организм конкурентов активно пытается их вытравить. Это его место. Его и ничье больше.

Это их места. Их и ничьи больше.

И я не могу заставить их исчезнуть ни картой, ни наличкой. Но постоянно плачу проценты.

А иногда так жаль.

Атмосфера взрослой жизни: ФНС обязала всех оплатить налоги до 1 декабря, но мне не выставили счет и теперь я сама должна бегать по МФЦ и писать заявления в духе "да возьмите, спишите, заставьте меня платить пожалуйста".

Лучше было только когда мы вернулись в ковидные времена из заграницы и чуть не влетели на 80к просто потому что на госуслугах отсутствовала плашка "загрузить сертификат" а сделать это надо было за 3 дня.

Я переобщалась по телефону с бабушкой и сегодня к обычному прощанию "Хорошего дня!" в кофейне добавила:

- Целую💋

Дошло минут через 5, поэтому на счет реакции без понятия но теперь немножко стыдно)

Это было нормально давать еще один шанс, ждать звонка и надеятся на лучшее. Не слушать чужих советов, когда кажется вокруг всем все понятно кроме тебя.

Больно конечно, но далеко не всегда неправда. Возможно вы действительно видели то, чего другие — нет.

Раненые звери кусаются сильнее всего.

Это не про них плохо, не про вас тоже. Просто надо куда-то изгнать свой гнев пока он не отравил всех вокруг и не начал незаметно плавить изнутри.

Не оправдывать чужие грехи и не пресмыкаться конечно же. Нет.

Но не любить и не выбирать прощение было бы большим преступлением.

В жизни есть лишь одна вещь на которую не стоит скупиться: не быть жадным на любовь, не быть жадным до любви, выбивая ее из других.

Моя аксиома в мире бесконечных теорем.

У каждого моего страха есть имя. У некоторых имеются адреса. Кому-то принадлежит целый сборник цитат, расписанный по датам. Даже не вспомню, когда появилась первая — наверное, года в три.

Не каждый из них родился нарочно, но те, что «не», даже больней.

«Волков бояться — в лес не ходить». Бояться осуждения за то, кто ты есть, и все равно быть. Быть смелее и сильнее своего страха. Встать на его сторону и взять его за руку:

«Родная, бабушка Люся из соседнего подъезда больше никогда не обзовет твои косички. У тебя теперь и волос-то столько нет».

Это так просто. Но почему-то кажется, что чья-то рука каждый раз легонько толкает грудь, и этого тычка достаточно, чтобы не пойти, не надеть, не опубликовать какое-нибудь глупое фото.

А потому без конца повторяю молитву, придуманную еще в школьные годы: «То, чего ты боишься, милая, скорее просто пугающее, чем по-настоящему страшно».