Мне около десяти лет. Я стою напротив компании мальчишек на два-три года старше меня. Один из них берёт в руки тяжёлую палку диаметром почти с моё запястье и с вызовом произносит:

— Отойди.

— Нет.

Я ставлю ноги чуть шире, чуть устойчивее и поднимаю подбородок. Я делаю вид, что мне не страшно.

— Ну, я предупреждал...

Не помню, что он сказал на самом деле. Не помню, успел ли он вообще что-то договорить, прежде чем запустил эту палку в полёт и рассёк мне ноги. Они все смеются. Понимаете, это смешно.

И я улыбаюсь сквозь боль, которую принято описывать как «искры из глаз». Потом говорю что-то невнятное и спокойно ухожу от них, прячусь за вековой ракитой. Смех становится ещё сильнее и оглушительнее. И я наконец позволяю себе заплакать.

Я знаю, что для них я не больше местной юродивой, которая не может произнести ни одного плохого слова, всегда сидит в сторонке и стесняется вставить в разговор даже пару фраз. Не человек, а так, забавный фамильяр. Таких обычно не трогают, пока они сами не напрашиваются.

Я смотрю на свои израненные ноги, боль от которых, подобно зубной, расползается по всему телу, но плачу от унижения. Мне кажется, что я проявила слабость. Что я должна была остаться там и дать им отпор. Моя сегодняшняя версия считает, что мне не стоило вообще когда-либо общаться с этими людьми.

Меня воспитывают две сильные женщины (мама и сестра). И я хочу быть похожей на них. Но я слишком плохо стараюсь.

В пятнадцать лет я — прямое воплощение всех гендерных стереотипов воспитания как для девочек, так и для мальчиков. Мне необходимо быть скромной, сдержанной, мягкой и спокойной, нельзя плакать, потому что это недостойно, нужно защищать слабых и проявлять силу духа, быть смелой и самостоятельной.

Кто-то из одноклассниц на перемене ложится мне на плечо и говорит:

— Жаль, что ты не парень, я бы хотела, чтобы мой парень был таким.

«Жаль, что я не парень, возможно, во мне было бы чуть меньше страха, и я действительно была бы человеком, которым пытаюсь казаться».

К, без двух месяцев, шестнадцати годам я практически полностью подавляю свою ранимую, чувствительную и экспрессивную личность, которая время от времени проявляется в окружении моих кузенов.

В, без двух месяцев, шестнадцать лет со мной случается первый серьёзный приступ, и я не сплю от боли две недели. Весь страх, каждая невыплаканная слеза и каждая, засунутая глубоко в сердце, эмоция накрывает меня с головой. Я становлюсь человеком, совсем непохожим ни на маму, ни на сестру. Я больше не скала, не Робин Гуд и не покорная монахиня в храме.

С того времени я кажусь себе тонким деревцем диаметром чуть меньше запястья, способным надломиться даже от небольшого ветерка.

Я могу расплакаться от чего угодно: красивой музыки или засохшего на столе хлеба. И мне совершенно понятно, что отрицание своей личности — плохое решение, но, к большому сожалению, я всё ещё не могу смириться с тем, кто я есть, и не люблю себя за слабость.

К большому сожалению, в моём списке ненависти находится ровно один человек. И я делаю всё, что могу, чтобы его оттуда достать.

Сегодня день из категории тяжёлой истерики. Лежала на кровати, как всегда, с любимыми наушниками на голове, и, сжавшись от боли, сказала сквозь зубы: «Господи, пусть следующая песня будет чем-то, что мне нужно услышать». Заиграла эта мелодия. Если вы не понимаете слов, то буквально всё, что там звучит:

«Я люблю тебя.
Ты нужна мне.
Это просто обычный день.
Ничего такого, о чём стоит смеяться.
Ничего такого, о чём стоит плакать».

Надо ли говорить, что я заплакала ещё сильнее?

А сейчас сижу в кафе, и девочка-бариста, которая приучила меня пить фисташковый кофе, увидела моё состояние и подарила эклер. Честно говоря, я часто была инициатором подобных вещей, но со мной это случилось впервые. А еще, когда мне плохо, я избегаю мест, где кого-то знаю. Но больше пойти было некуда. Так что сегодня день слёз по самым разнообразным поводам.

И песня, которую возможно вам тоже стоит услышать:

Подружки кор 💅

сообщение Снежи мое любимое, каждый раз поднимает настроение

Привет! Сегодня мне 26. Обычно я начинаю прибавлять себе возраст месяца за три до собственного дня рождения не потому, что хочу привыкнуть, – просто время летит так быстро, и вот моим ровесникам уже столько-то лет. Ну и мне столько же. За компанию. За чувство общности. За математический закон округления в большую сторону.

За эти годы я сколлекционировала множество вещей, с которыми научилась жить, смирилась, пережила и переосмыслила. С которыми радовалась и плакала от счастья. Но чувства отличия, внутреннего разобщения и несоответствия преследуют меня каждый день и выжигают изнутри до сих пор.

Иногда это лишь призрак; мне кажется, что все в порядке, ничего не произошло, и я не уловила в разговоре несколько слов. Я шучу, смеюсь над собой или по-настоящему ничего не замечаю. Но где-то там фоном все равно крутится: "Ну да, ты-то у нас ненормальная, тебе здесь нет места".

Когда-то давно я выучила, что нельзя быть мной, но активно боролась за это право, за то, чтобы близкие люди не просто перестали надо мной смеяться, не просто поняли, но по-настоящему приняли.

Я начала гоняться за принятием как за водой в жаркий день и не заметила, как убедила себя во всем, что мне говорили, как перестала верить в себя и себе. Поэтому, когда кто-то вдруг относится с пониманием, я чувствую себя живой, сшитой, собранной из частей. И благодарна за это безмерно. Собственная целостность — одно из самых удивительных, негромких, но торжественных чувств для того, кто не живёт с ней изо дня в день.

И не буду лгать, я вряд ли перестану жаждать принятия от других так сильно, но пожелаю Ирине в будущем встать в этой очереди первым номером. Быть той, кто может дать его и себе, и другим.

По крайней мере, я этому учусь и благодарю всех вас, кто помогает мне на этом непростом пути, и искренне радуюсь, если свой вы уже прошли или вам никогда не приходилось его проходить.

Надеюсь, свидимся

Я написала этот текст заранее и отправила в отложенные. Так что прошу прощения, если игнорирую вас по личным сообщениям. В последнее время довольно плохо себя чувствую, но это значит, что будет лучше.

Я оборачиваюсь к парню на соседней лавочке, открываю заметки и пишу первую строчку небольшой зарисовки. У нас 20 минут, 2 из которых я уже потратила на то, чтобы отбросить ненужные идеи.

«Смотреть на закат и не думать о смерти». Подросток на соседней скамейке наверняка о ней и не думал, но он сейчас всего лишь образ, который через пару минут, под впечатлением от дневной жары, превратится в эмигранта, тоскующего по родному Самарканду.

Это не его мысль, — моя. Не думать о смерти. Не думать о дедушке, которого я поцеловала на прощание в лоб пару недель назад, но не смогла поехать на похороны; не думать о двух людях в больнице, которые, так же, как и он, высохли за пару месяцев от рака. Не думать о двух опухолях в голове, за которыми мне советовали наблюдать раз в полгода, но я не делала этого уже 7 лет. Думать о чём угодно, о глупых проблемах, раскрутить их до масштаба, где предать себя — больно, но не предавать ещё больнее. Запивать весь этот душевный коктейль транквилизаторами и большим количеством алкоголя, когда обычно пьёшь пару раз в год.

Не думать о смерти, но помнить о ней, чтобы не жалеть о сказанном или сделанном. Чтобы усмирить стыд там, где ему не стоило открывать дверь; чтобы успокоить гнев и не отвечать резко на что-то болезненное. Какая разница, кто и что мне сказал. Этот человек умрёт однажды. И я тоже.

Я поднимаю голову от телефона. Соня поймала волну вдохновения и увлечённо набирает текст. Мне вдруг становится весело от того, что в глазах прохожих мы — та самая молодёжь, которая не может нормально общаться и предпочитает социальные сети социальному контакту.

Из ресторанчика неподалёку тянет специями и жареным мясом. Подросток рядом подтягивает ноги и скрещивает их по-турецки, а я смотрю в экран и вижу в своей голове голубую мозаику в персиковом отливе, душистые лимоны, курагу и то особенное место в сердце человека, отведенное его родине и дому. 

Тот, кого я описываю, давно потерял черты худощавого парня в чёрном и ожил в нескольких строчках: с тоской по прошлому, с незнакомыми мне, но близкими его душе словами и тем же закатом над головой. Я вижу его лучше чем себя. Я чувствую его реальнее, чем что либо за последние месяцы. И это удивительное ощущение.

Время истекло, и спустя минуту мы играем в «камень, ножницы, бумага», чтобы решить, кто из нас будет читать первой, но из раза в раз показываем один и тот же знак.

— Сонь, почему мы с тобой сидим на одном канале матрицы?!
— Так…..первые ножницы!

Три, два, один. Ножницы. Три, два, один, и снова ножницы. 

Мы смеёмся, и Соня понимает, что это бесполезный номер, и мы будем играть до бесконечности. Она читает свой скетч, вдохновлённый журналистикой, окнами-витринами и названием ресторана напротив. Я читаю свой.

Наши планы поехать домой превращаются в планы выпить кофе в десять вечера, повеселить девочку-бариста, поразмышлять о том, что правильно, наверное, говорить «фраппэ», если это французское слово; если не французское, то и не ясно, как правильно. Поделиться своим не очень уверенным но очень искренним опытом творчества, и прогуляться по ещё способным остыть от дневного зноя улицам.

А потом долго не заходить домой и смотреть на кроваво-красную луну с разных концов Москвы. И не думать о смерти. 

Сегодня я больше не буду о ней думать.

Название моего канала (одновременно мой творческий псевдоним) — не случайный набор букв; оно расшифровывается как «forget-me-nots», что в переводе на русский означает «незабудки». Я также наделила его игрой смыслов, где «fm» может быть сокращением от «радиоволны», а «nots» созвучно с «notes» — обозначением любого вида записи или звука, банально — простой тетрадки.

Я придумала его в 19 лет в память о самом дорогом человеке, моей сестре, которая умерла от внезапной остановки сердца. Её никнеймы в социальных сетях и пароли включали надпись «nomeolvides», что также означает «незабудки», но в переводе с испанского.

Я использовала это как символ жизни, в которой ничего не исчезает бесследно, с благодарностью за дар воспоминаний, хрупких, как эти нежные цветы с обнаженными лепестками, таких же, как человек с оголенными мыслями и чувствами, и возможностью всем этим делиться самыми разными способами.

И если прямо отвечать на вопрос, зачем я занимаюсь всем этим «душевным эксгибиционизмом», не беря в расчёт собственное состояние, то ответ прост: ради возможности исцеления для других. Потому что в мире множество людей с похожими мыслями, эмоциями, уязвимыми местами, болью и радостью, которые наконец могут почувствовать себя увиденными благодаря чужому живому и искреннему опыту. При этом не обязательно всецело его разделять.

Как-то я прочла текст на канале одной девушки, и то, что она испытывала, было далеко от того, что я чувствовала когда-либо. И это было похоже на чудо, которое можно постичь только благодаря другому человеку, его позволению увидеть, за неимением возможности по-настоящему стать им. Это как смотреть в зеркало и знать, что твоё отражение теперь чуть менее искажено, потому что кто-то поправил трельяж. 

Это было исцелением.

И я тоже захотела дать кому-то возможность соприкоснуться с личностью без обертки, не потому что мне нечего скрывать — напротив, я довольно скрытный человек. В моём «каталоге секретов» до сих пор хранятся даже старые детские обещания. Когда-то я дала слово не говорить о них, даже если сейчас это кажется глупостью; я держу его ради тех детей из прошлого. Или тот факт, что никто и никогда не видел ни одного человека, который мне нравился, и лишь пара знакомых знали одно-два имени. Дело не в этом.

Все, что вы здесь читаете, написано предельно искренне. Настолько, что некоторые люди считают мой канал приватной информацией и периодически уточняют, можно ли переслать тот или иной текст кому-то из знакомых, хотя это открытая вещь.

Искренность и уязвимость — это мой способ установить связь. Способ помочь другим почувствовать себя менее одинокими. Посеять зерно незабудки, из которого может вырасти цветок видимости, понимания, принятия или непринятия — всех возможных чувств. С благодарностью к каждому из них.

И каждому из вас, оказавшихся на моей FM-волне по воле нашего общего опыта или по воле случая.



(Ну и ради каких-нибудь глупеньких ситуаций и мемов, вы всё-таки на странице живого человека как никак)

В огромных дозах потребляю асмр контент. Мечтаю попасть в мир, где эльфийки будут лечить меня от ран, греческие девы — делать массаж и горячие ванны, а китайские принцессы— наносить макияж перед свиданием. Осталось узнать маршрут, по которому разъезжает грузовик-сан и лечь под колеса🏃‍♀️

Парень на велике сначала наехал на меня а потом позвал на свидание. Эпидемия мужского одиночества реальна......

На самом деле он очень милый и от стресса перепутал моральную компенсацию в виде чашки кофе и слова про свидание. Исправился через секунду😅

— Сидим здесь, перемываем косточки мирозданию, о котором ничего, в сущности, не знаем.

— За ничегонезнание!

— За ничегонезнание! — Я смотрю, как парень напротив опрокидывает стакан вина залпом, будто мы пьем крепкий алкоголь, и в шутку бросаю: «Ну да, за “ничегонезнание” надо пить водку».

«Croire à son étoile, mon cher ami! Я знаю магазинчик неподалеку». — Он вскакивает с лавочки быстрее, чем я успеваю поставить стакан: «Пощади, я едва ли понимаю французский, только половину фразы». Он вдруг резко останавливается и глуповато улыбается столбу, а потом оборачивается ко мне, окидывает взглядом с ног до головы и ехидно растягивает губы: «Ну да, прости, наверное, я должен был сказать “mazel tov!”»

Я подхожу к нему почти вплотную и даю щелбан: «Иврит я не понимаю вообще, хотя в чем-то ты прав, потому что это единственная фраза, помимо приветствия, которую я знаю». Я договариваю это уже на середине проезжей части и кричу: «Если звезда счастливая, то пусть будет соооолнце!» А затем прыгаю на бордюр и опускаюсь перед ним в реверансе: «Счастливой звезды, мой друг».

Он звонко смеется и поднимает глаза к небу, к единственной звезде, которую можно увидеть на нем сейчас. Несколько секунд молчит, подбегает ко мне, берет под руку и бормочет:

— Пошли, а то нам ничего не продадут после 11.

— Ты же понял, что я пошутила? Про водку?

— Конечно, я понял. Пошли, Луна.

— Луна? Это заговор? Второй человек за неделю называет меня так без всякой причины.

— Как еще надо звать отражение солнца?

Мы знакомы около пяти часов и до сих пор не знаем имен друг друга. Отчего-то я уверена, что больше мы никогда не увидимся, а потому мне так легко и свободно рядом со случайным попутчиком, будто мы встретились в поезде дальнего следования и он вот-вот сойдет на остановке. Растворится в ночи.

— Не замерзла?

— Напомнить, чья армия бежала отсюда по морозу?

— Ставлю тысячу, что водку я пью лучше.

Он нашел меня посреди магазина — уставшую, опухшую от слез, замершую заводную игрушку. Сказал, что забыл паспорт и попросил купить вина. Я съязвила в ответ, что куплю только если он собирается пить в моей компании, на что он добродушно улыбнулся и ответил, что сочтет это за честь. Пока мы шли до стенда, я успела подумать о том, что стоило бы все же узнать, сколько ему лет, но увидев стоимость бутылки, передумала. Вряд ли у детей есть такие деньги. Справедливости ради ни у кого из моей семьи нет таких денег.

Конечно, я не собиралась с ним пить, но как только сдача и вино оказались у него в руках, он сжал мои ладони и потащил в сторону сквера неподалеку.

И вот теперь мы покупаем водку и садимся прямо напротив дверей магазина. Голубая вывеска освещает его худое, слегка девчачье лицо, и он кажется таким юным и наивным, что в голове снова всплывает мысль про паспорт, прерваная его:

— Закурить не найдется?

— Держи. Что ты так на меня смотришь?

— Я был уверен, что ты не куришь.

— Я — нет, похоронила дорогого человека. Это ее сигареты. Уверена, что она не против.

— Не думаю, что за упокой вообще курят. Но если это правда, что душа в первые дни после смерти путешествует по дорогим ей людям... Я не против, чтобы она воспользовалась моим телом и вновь почувствовала вкус любимых сигарет.

— Не думаю, что она навещает меня.

— Как знать.

Мы говорим еще около часа. Его голос звучит так мягко и успокаивающе, что начинают слипаться глаза. На улице поднимается густой туман. Я отворачиваюсь, чтобы найти что-то в рюкзаке, и слышу:

— Прости, мне нужно бежать. Я передам Лене привет.

Когда я поворачиваюсь обратно, то вижу, что улица пуста. Я судорожно трогаю еще не остывшую лавочку и думаю о том, когда успела назвать ему имя. Я думаю, что окончательно сошла с ума и никакого мальчика французского происхождения с искристым смехом никогда не существовало. Никогда не существовало. Никогда.

Я глажу себя по голове и делаю еще один глоток: «Даже если и так, дорогая — это не большее сумасшествие, чем весь этот проклятый год».

Дорогие друзья, к большому сожалению я дошла до точки, в которой суицидальные мысли стали настолько разрушительными, что меня больше не пугает мысль о самом процессе умирания. По крайней мере не в кризисные минуты. Я смотрю на горсть таблеток и понимаю, что могу легчайше их принять. И даже несмотря на то, что я христианка мне хочется, чтобы это был настоящий конец. Пожалуйста не надо меня лечить и что-то советовать, но если у вас есть свободное время поделитесь чем-нибудь хорошим. Фотка кошки, приятный день, что угодно. Можете записать голосовое в лс. Мне нужно как-нибудь дожить до октября тк психиатр в отпуске. Спасибо

"Малютка-жизнь" в прочтении Аверина одновременно разбивает и собирает мне сердце. Собрала под стихи видео с теплых дней.

Естественный круг вещей приобрёл свою плату.

Вместо привычного «у меня проблемы», — «извини, у меня проблемы», «извини, что ною», «прости, что плачу», «есть ли у тебя возможность послушать?» — будто мы чужие люди. Я получаю эти вопросы и думаю: «Ты что, сумасшедшая? Рассказывай, что хочешь, мы друзья».

Я задаю эти вопросы и думаю: «Я точно не беспокою тебя? Ты точно не считаешь меня плаксивой истеричкой?»

И никто не задолжал мне оплату, но так грустно осознавать, что я, кажется, задолжала. Не заслужила даже прощального слова от некогда близких людей.

Привязанность — моя неизлечимая болезнь, наполняющая жизнь смыслом и в то же время мучительно извивающаяся своими корнями совместных улыбок, песен и воспоминаний.

Интересно, что бы прописал врач?

Слушать Коржа, ведь эндорфин с окситоцином — не строгие рецептурные препараты, которые прописывают влюблённым.

Открывать личные сообщения, держать телефон двумя руками и ничего не написать. Всё равно что стучаться в дом, в окнах которого горит свет, но хозяева зачем-то притворяются, что их там нет, вместо одного простого: «уходи». Зачем? Есть ли вообще ответ?

Хотят ли они попросить помощи в случае чего? Я помогу и без этого. Мой список не пополнялся вычеркнутыми именами.

Я чувствую, что у каждого в моей жизни есть особое, только его и ничье больше, место.

Как вирус папилломы человека, который при попадании в организм конкурентов активно пытается их вытравить. Это его место. Его и ничье больше.

Это их места. Их и ничьи больше.

И я не могу заставить их исчезнуть ни картой, ни наличкой. Но постоянно плачу проценты.

А иногда так жаль.